Глава 29

Вечером в бывшем доме баронессы Штурц в Лаврушенском переулке отмечали его продажу, воссоединение семьи Колычевых, Евдокии и Евгения, отъезд Вилмы и просто день без дождя.

На столе стояла отварная картошка, политая душистым постным маслом, молодая квашеная капуста, розовато-белое, в ладонь шириной, мягкое сало, сдобренное чесноком, ржаной ноздрястый хлеб, бочковые, с хрустиком, огурцы, порезанная крупными кусками сельдь-залом (с руку толщиной, мда) с луком и семенами укропа, ароматный окорок, запеченный с яблоками гусь из кухмистерской «Закусь» (столовая, откуда можно заказать еду на вынос) и штоф (1,230 л, меньше по всему околотку не нашлось) «беленькой», охлажденный в колодце.

За этим продуктовым набором слетала в ближайшие лавки счастливая Дуняша, пока Осип чистил и варил картошку, а выжатая как лимон Вилма сидела на скамейке в запущенном осеннем саду и наблюдала за резвящимися сытыми (обломилось крошкам по шмату сырого мяса) полу-волчицами.

Рядом с ней сидел молчаливый, до конца не осознавший случившееся, молодой стройный красавец, очень похожий на Есенина, только с абсолютно отрешенным выражением лица. Ну, чисто робот.

Попаданка молчала, и парень молчал. Они находились в гармонии. Пахло прелой листвой, сыростью, отчего в душу заползала легкая грусть и хотелось или поплакать, или выпить…Так, немного, чтобы отпустило…

-Жень, что делать будете теперь? – неожиданно для обоих задала соседу вопрос баронесса.

Парень вздрогнул, повернулся к ней и недоумевающе спросил:

-Простите, барыня, Вы это мне?

Теперь уже Вилма уставилась на юношу (ну да, лет восемнадцать, не больше):

- А тут есть кто-то ещё?

- Странно, меня так никто не называл…

- Да ты что? А как обычно зовут? Или не зовут, ты сам приходишь? –пробило на хи-хи попаданку. Её вообще сегодня заносило…

- Геееня…– еле слышно протянул брат Дуняши, и тут уж Зуева не удержалась: расхохоталась звонко, весело, до слез.

-Прости, пожалуйста….Уф…Просто…Как крокодила… Ха-ха-ха! Ой, не могу! Женя, Женечка, Женюша… Сказка такая есть, про дружбу крокодила Гены и Чебурашки, смешной животинки с огромными круглыми ушами…Прости еще раз. Ох.

Парень опустил плечи, повесил голову – поник, как лютик. Вилме стало стыдно.

-Не знаю, кто тебя так назвал, но там, откуда я родом, уменьшительное от имени Евгений – Женя. Ты не знал? Или, на французский манер, Эжен – примирительно проговорила Зуева.

- Нет, не знал. Меня мама назвала, она была из дворян, обедневших, а отец служил приказчиком у Блудова-старшего… Он всегда меня так кликал…Его убили, когда он пытался драку в лавке разнять, Дуняше только пять исполнилось…Барин взял нас в дом, мама шила хорошо…Потом заболела и умерла, а мы…

- Прости… – начала было снова извиняться Вилма, но парень ее прервал:

-Нет, наоборот, спасибо! Мне нравится! Надо Дуняше сказать, она обрадуется, – юноша чуть улыбнулся, и попаданка поняла, почему Гликерия была им одержима: молодой человек был очарователен и трогателен, как олененок Бэмби, его хотелось затискать от умиления.

- Жень, слушай! Если идти вам некуда, поехали ко мне в Григорьево! Деревня, да, зато лес, речка, поля необъятные! Мужики у меня все – добрые, спокойные, самые лучшие!

-Мужики? – парень ощутимо напрягся.

-Ну да, в доме из женщин – только я, не считая моих девочек, остальные – мужчины. Взрослые, даже больше – пожилые…Жизнью не меньше тебя битые…Такой мужской монастырь с девизом «Нет бабам!». Подумайте до моего отъезда. Агафон завтра документы зарегистрирует, билеты купит, и пропади она, Москва эта, пропадом! Чтоб я по доброй воле сюда еще раз…Ни за какие коврижки! Тьфу!

Евгений, обалдевший от предложения странной барыни и пребывающий в шоке от её манер, слов, питомцев, щедрости, внезапно ощутил давно забытое чувство доверия к человеку, не являющемуся его сестрой…

- Вы не обманете, барыня? Спасибо за то, что выкупили нас у … Гликерии – с трудом выговорил имя вдовы юноша и сглотнул – но мы же с Вами…О Вас…

-А ты Стрыкова спроси, что я за зверь невиданный, если интересно…И решайте. Пойдем, проголодалась я, слона съем, кажется. Вон и Дуняша зовет.

И они пошли в дом, где Вилма, помыв руки, налила себе рюмку водки и выпила залпом, не дожидаясь застолья, за что получила укоризненный взгляд нотариуса. «Да ну и пусть кривится, праведник, а я хочу и буду! Укатали Сивку крутые горки…»

***

Смешанное в социальном плане застолье вела чуть хмельная баронесса.

-Ну, вздрогнем, братие, за нас с вами и ху..,простите, хрен с ними! Агафон Спиридонович, до дна, зло не оставляем! Евгений, свет Иванович, махни не глядя! Дуняша, прими на грудь, сегодня можно! Спать будешь лучше, а завтра начнется у тебя новая жизнь! Осип, ты с нами? Чего ж тогда мнешься, как неродной? Не обижайте госпожу, разделите хлеб-соль и литр водки! Мы странно встретились и странно разойдемся, но пока – да разольётся влага чревоугодная по всей периферии телесной!

После третьей стопки народ малость расслабился, поели, еще выпили, и попаданку потянуло на «Шумел камыш…». Сдали, видать, и ее нервы… Увы, эту песню Зуева не знала дальше первого куплета, а вот с «Морозом» и «Степью кругом» удалось справиться.

Публика оживилась, Осип затянул что-то про злую долю бедняка-рыбака, раскрасневшаяся Дуняша проплакала какой-то романс маменькин любимый, а Стрыков бодро исполнил немецкий марш, выученный им в далеком детстве от гувернера-иностранца. Евгений в певческом соревновании участия не принял, но по слабой улыбке на сахарных устах и затянутых паволокой большущих глазах (ей-богу, чистый соблазн, а не парниша!) было заметно, что его отпускало. Вона как…

Штоф уполовинили, тарелки опростали…За сим баронесса повелела всем спать, поелику завтра предстоял трудный день.

Можно подумать, сегодня был легкий…Но он закончился, все живы и слава Богу.

***

Петь Вера Владимировна любила – её не любили слушать…Но Вилма Штурц голосом (чуть хрипловатым, но достаточно выразительным) и слухом, к счастью, оказалась наделена. Покойный барон, услышав раз ее мурлыканье вполсилы, с тех пор регулярно просил подопечную спеть необычные песни, коих она знала немало, а он-таки не слышал ни одной, приписывая, по простоте душевной, приемной дочери великий сочинительский талант…Попаданка не разуверяла бывшего вора, зная, что дальше Григорьева ее слава не выйдет – был такой уговор между ними.

Больше всего Карлычу нравилась «Не жалею, не зову, не плачу» и «Постой, паровоз..» (внезапно). Слушал он внимательно, закрыв глаза, и каждый раз плакал…

Мухтар подвывал хозяйке, потом клал лобастую голову на колени и долго вглядывался в глаза Вилмы, а она гладила жесткую шерсть между его ушей и слушала то ли рычание, то ли мурчание совершенно не приспособленного к этому дикого, но дорогого для неё зверя… «Как же мне теперь жить-то, Господи?!» – проваливаясь в полупьяный сон, простонала попаданка.