Глава 32

Надо отдать должное старому пройдохе Агафону – умел он дела обделывать! Уже через день Вилма и её «баронесская рать» погрузилась в вагон первого и третьего (отказались Колычевы ехать с господами) класса, и тем же вечером на вокзале во Владимире их встречал Ильхан с коляской.

-Вилма Ивановна, ну как же так-то? Мы вчерась телеграмму-то как получили, думали, не случилось ли чего плохого. Пан Адам извелся весь. А это кто с вами? – с показным неудовольствием громко выдал сын садовника.

Ильхан, как всегда, был заботлив, но довольно бесцеремонен, что в нем и не нравилось Вилме: она сама была прямолинейна, но предпочитала не выступать первой, максимально уходила от конфликтов и вообще от общения.

Молодой конюх же, наоборот, везде и всюду лез без приглашения, имел, что сказать, и, главное, показательно претендовал на особое отношение к нему баронессы. «Где-то я промахнулась в играх в демократию» – с досадой подумала попаданка, в очередной раз мысленно морщась от «простоты» симпатичного стройного брюнета моложе себя лет на десять – маленьким беспортошным сорванцом она его помнила.

Ильхан не без оснований носил титул местного ловеласа, несмотря на инородство – татарин же! Обладал юноша животным магнетизмом: деревенские девки (да и молодухи) вздыхали, глядя на его стройное поджарое тело, смоляные волосы и персиковую кожу, млели от ласковых речей на грани пошлости и краснели поголовно, когда господский конюх бросал в их сторону горячие нескромные взгляды.

Ильяс и ругал его, и наподдавал – бесполезно! Парень был упрям как мул и дерзок как молодой щенок. Зуева подозревала, что положил он на неё глаз, как говорится. Чего в том желании было больше – чувств или расчёта – она не знала, но интуитивно предполагала второе, к сожалению…

Вот и сейчас Ильхан смотрел на новеньких с презрением и настороженностью. Еще бы: Евгений, отмытый, одетый в новенькую рубаху и узкие штаны, сапоги, держащийся прямо и уверенно, воспринимался григорьевским мачо как соперник. На Дуняшу, смущенную таким приёмом, Ильхан даже не глянул. Зуева почувствовала – могут быть проблемы…

-Здорово, юноша бледный! – нарочито насмешливо приветствовала она посланца. – Знакомься, это наши новые жильцы, брат и сестра Колычевы, прошу любить и жаловать. Болтай меньше и грузи вещи! Агафон Спиридонович, поезжайте в усадьбу, мы потихоньку пешком пройдемся. Ильхан, домчишь барина да за нами вернешься! И передай отцу, чтоб баню затопил, а Семен пускай пирогов поставит, соскучилась я по его стряпне! Давай, живо!

Парень фыркнул недовольно, но приказ выполнил, и коляска вскоре скрылась из виду. А троица приезжих и две счастливые размять лапы суки двинулась по дороге в сторону Григорьева. Погода, слава Богу, была сухая, чуть прохладная, до полной темноты – далеко, так что молодые люди в размеренном темпе сокращали расстояние до усадьбы, наслаждаясь видами осеннего леса на горизонте, пустеющих полей, слушая рассказ баронессы о будущем месте обитания и окружении, гадая, какой будет эта новая глава их жизни.

Вилма же, глубоко дыша провинциальным воздухом, постепенно расслаблялась, отпускала поселившуюся в душе во время пребывания в столице неясную тревогу и радовалась возвращению к привычному бытию.

«Может, мне не туда надо было поехать? Или просто так не повезло? Ай, да ладно, встряхнулась, дело доброе сделала…Не так уж и бесполезно, выходит, съездила. Устрою Колычевых, схожу на заимку, грузди должны быть. Скоро и капусту рубить…И начну-ка я заниматься снова! А то вон вдарила мадаме, так чуть руку не сломала! И верхом давно не ездила… – думала Вилма, шагая к дому. – Санный путь установится – в Богородск можно прокатиться…Не писала тоже давно … Короче, дорогая, кончай хандрить! Память и любовь со мной, никто не отнимет, а уныние – грех! Пока я жива, будут и они во мне жить. Карлыч, Мухтарушка, Фрол…Я вас люблю…».

***

С возвращением Вилмы жизнь в усадьбе потекла своим чередом. Новых слуг приняли радушно, без лишнего любопытства. Дуняша по собственной инициативе взяла на себя уборку во всем доме, хотя успевала и на кухне помочь, и за стирку хваталась, но больше тянуло её (для Зуевой это было …странно) в свинарник! Девчонка прям пищала восторженно, глядя на заморских хрюшек, что уж она в них такое углядела, гадали и брат, и остальные домочадцы, но гонять новоявленную свинарку не спешили, только просили не надрываться на ниве «трудового энтузазизма».

Евгений же подкупил пана Адама своей серьезностью, грамотностью и пониманием хозяйственных проблем, так что быстро стал его правой рукой, чему были рады и господа, и сестра.

Нашлось у бывшего «фаворита» Блудовой и еще одно достоинство – он прекрасно рисовал! Увидев его наброски пером, попаданка поняла разницу между своей «мазней» и настоящим художеством. Её неплохие зарисовки бледнели в сравнении с наполненными чувством и фотографической точностью картинами Евгения.

- Ты талантлив, юноша, очень…Учиться бы тебе надо – заметил однажды управляющий, и Вилма согласилась с ним.

- Нет, пан Адам! – резко ответил Колычев. – Не хочу! Для меня это…отдушина, понимаете? А не то, чем можно заработать. У меня сестра, мне о ней надо думать. И я…узнавал, сколько стоит обучение в Художественной академии, кого там учат и сколько из них потом этим …ремеслом живут. Нет, не хочу! Для вас расстараюсь, если захотите, но не больше…

К этому разговору в усадьбе больше не возвращались. И дело было не в жадности господ – оплатить обучение Евгения Вилма, при желании, смогла бы, да и замечание Адама Казимировича не являлось пустым звуком. Просто…Оба старших понимали, что в словах юноши присутствовала сермяжная правда жизни: быть свободным художником – тяжелая ноша. Пока пробьёшься в знаменитости, пока добьёшься признания и славы – много воды утечёт, а кушать хочется каждый день. Брать же на себя заботы о хлебе насущном для непризнанного гения, даже с их доходом, вовсе не так легко…Их люди требуют поддержки – это есть в первую очередь долг баронессы перед покойным Карлычем.

Но воспользоваться предложением юноши «потворить» по их просьбе баронесса не посчитала зазорным: хотелось ей иметь портрет Штурца и Фрола с Мухтаром. Зарисовки, сделанные по памяти, она отдала Евгению и попросила …усовершенствовать, если получится.

И парень взялся, поскольку способности его были не только в наблюдательности и умении перенести на полотно окружающий мир. Зуева приравняла бы его талант к возможностям криминальных портретистов – тех, что могли запечатлеть на бумаге черты незнакомцев, исходя только из словесных описаний их внешности случайными свидетелями.

Все обитатели барского особняка приняли участие в создании группового портрета ушедших за грань товарищей, дополняя друг друга в уточнениях ньюансов их стирающихся в памяти лиц и делясь своими воспоминаниями с художником. И уже к Рождеству на стене в кабинете барона висела большая картина в духе классических портретов, как было принято в прошлом мире попаданки. Да и здесь, как выяснилось: сидящий по центру Иван Карлович, стоящий за его спиной улыбающийся богатырь Фрол и лежащий у ног барона Мухтар.

-Как живые, мать честная… – дружно постановили усадебные жители, пришедшие посмотреть на законченное полотно. Смахивая скупые слёзы, сморкаясь и пряча глаза, они по очереди долго трясли руки смущённому Евгению и благодарили за труд. Парень тоже чуть не плакал от подобного внимания к себе и искреннего выражения чувств сурового мужского коллектива.

А Вилма …успокоилась, наконец-то. Почему-то воплощенные на холсте дорогие лица её не пугали, не расстраивали, а вселяли … умиротворение: она ощущала их незримое присутствие рядом, и ставшая привычной дыра в душе уже не так мешала дышать, постепенно затягиваясь. Можно было поговорить тет-а-тет, посоветоваться, глядя на портрет, просто молча смотреть и вспоминать… Короче, Зуева примирилась с потерей. Почти, поскольку разве можно такое принять? Ей не удавалось. По крайней мере, пока. Но легче стало, определенно.