Глава 54

Вилма с нетерпением ожидала церемонию закрытия праздника, ведь для неё это означало отбытие домой, назначенное на следующее утро после завершения первой части российской миссии по налаживанию связей с кочевниками Великой степи.

Граф Меньшиков уже договорился с казачьим есаулом Петровым о выделении ей сопровождения из числа его подчиненных, написал все необходимые письма и подготовил документы, пообщался с посланниками, что поедут в столицу империи вместе с Вилмой, уведомил хунтайджи Эрдэнэ об отъезде баронессы, получил личные заверения бывшего князя в предоставлении необходимых средств передвижения и обеспечении безопасности для девушки, а также неискренние сожаления из-за подобного решения (по словам посла).

Вилме на мнение Тэмушина было фиолетово, но благодарность за гостеприимство она выразила, вручив степняку кинжал из арсенала григорьевцев, а его матери - «за все хорошее» - одну из купленных на ярмарке шалей, правда, давя в себе при этом жабу, но успокаиваясь мыслями о плюсиках в карму и «облико морале».

Вещи она собрала, морально приготовилась к тяготам пути и расставанию с коллегами…В отношении же остальных чувства были смешанными: вроде и жалко, было интересно и познавательно, да, но осознание «не своего места» возобладало над тягой к продолжению авантюры.

О том, что уехав, она лишит себя шанса узнать поближе необычного парня из «краснознаменных», баронесса Вилма Штурц на пару с кинологом Верой Зуевой, старалась не думать….

«Не думать, я сказала!»

***

В отличие от предыдущих дней, финальный начался не по утру, а гораздо позже. Куницын объяснил это тем, что основные мероприятия пройдут ближе к закату и продляться всю ночь – народ копил силы на то, чтобы «оторваться».

Когда солнце покатилось к линии горизонта, на поле развели десятки костров и часть женщин принялись готовить угощение, другая – невест, а мужчины – собираться в группы вокруг женихов, помогая им украшать коней для церемонии или формировать «красную дорожку» из костров, вдоль которых проедут новобрачные, прежде чем шаманы скрепят их союзы волею духов.

И вот момент настал: собравшиеся на поле криками, гудением рожков, боем барабанов приветствовали пары из улыбающихся (в большинстве) разодетых в пух и прах женихов и невест, медленно едущих на лошадях к стоявшим в конце «коридора» шаманам.

Молодые спешивались, по очереди подходили к исполненным важности и серьезности момента святым отцам, выслушивали короткие наставления, окуривались ароматными травами, соединяли руки, глядя друг другу в глаза, кланялись заходящему солнцу и попадали в объятия родных, уступая место следующей паре.

Вилма смотрела церемонию и, как ни странно, проникалась её торжественностью. Да, обряд был необычен для православных, глубокую символику она не понимала, хотя догадки были, но разве это важно? Люди счастливы, новые ячейки созданы, а уж как у них дальше дело пойдет, зависит от них самих.

Вот и последняя пара заключила союз, народ радостно загалдел и, рассевшись на войлочных коврах, устлавших поле, принялся есть, пить, чествовать молодых, родителей, старейшин, гостей и мир во всем мире.

Все что-то говорили, смеялись, и только музыкантам было невесело, потому как их рты и руки занимали инструменты, а не вкусности. Впрочем, чуть позже к ним подходил кто-то из женщин, приносил миски с мясом, лепешками и пиалы с кумысом, чтобы артисты могли утолить жажду и дать отдых пальцам.

***

День незаметно сдал позиции ночи, луна, полная и прекрасная, украсила собой небосвод, пиршество продолжалось, и вдруг над полем раздался зычный голос одного из шаманов, который встал, потряс бубном, привлекая внимание соплеменников, потыкал в разные стороны посохом, указал на небо и начал что-то вещать – эмоционально и как-то …пафосно.

Вилма не сразу поняла, почему внезапно стали стихать разговоры вокруг, а народ, прислушиваясь к монологу шамана, начал переглядываться и, как ей показалось, даже насторожился или … напрягся. Складывалось впечатление, что происходит что-то необычное, нестандартное, судя по проступающему недоумению на лицах ближайших соседей. Как же плохо не понимать чужую речь!

-Таалай, что такое? Кто этот дядька? О чем он говорит? Что-то нехорошее, да? Ты понимаешь, что происходит? – потребовала объяснений Вилма, заметив растерянность и … беспокойство (?) в глазах обычно позитивного степняка.

Тот медленно перевел взгляд с декламирующего нечто явно особенное шамана на девушку, сглотнул и забормотал:

- Не..Не..знаю…Так не бывает…Не было…Боорчу…Ээээ…

- Так, Таалай, успокойся, сосредоточься! Перевести можешь самую суть? – разволновалась Вилма, потому что на поле вышел Чонэ и встал перед шаманом – прямой и …строгий. Его вызвал Боорчу? Что за дела?

Главный шаман напыщенным, с нотками язвительности или издевки, тоном чего-то требовал от парня, а тот сжимал кулаки и отвечал отрывисто, но категорично, чем злил вопрошающего и определенно усугублял свое положение. По мере продолжения диалога между Чонэ и стариком громкость их голосов нарастала, как и изумление публики, вслушивающейся в скандал – ничем иным происходящее быть не могло.

Сидящие неподалеку три других шамана тоже начали переговариваться между собой и явно поспорили, чем подлили масла в огонь нетерпения наблюдателей.

Таалай все никак не мог прийти в себя и перевести для попаданки слова конфликтующих, Вилма же от непонимания ситуации начала терять терпение. То, что происходит нечто из ряда вон, она уразумела, более того, интуитивно подозревала, что шаман задумал какую-то гадость по отношению в «волку», на что недвусмысленно указывало злорадство на лице инициатора, закаменевшее тело парня, притихшие степняки и переругивающиеся коллеги заводилы.

-Таалай, черт тебя подери! – зашипела Вилма. – Говори, или я сейчас….

Тут голос подал Гришка, протиснувшийся откуда-то сбоку (он ходил за водой по просьбе Вилмы):

-Барыня, жуть! Боорчу требует изгнать этого парня и его родню из…степи, если тот не согласится стать его учеником! Или вообще … проклянет его за это! Мол, противится воле предков, значит…

Вилма обвела взглядом «сцену», зрителей и негромко, но четко произнесла:

- Что здесь за фигня твориться, мне кто-нибудь может объяснить?

И как ответ на ее вопрос, прозвучавший в полной тишине, к диалогу присоединился один из шаманов, что-то спокойно спросивший у важно обходящего замершего Чонэ и тыкающего посохом того в спину, живот, голову Боорчу (так вот ты кто, дядя?).

Слова нового участника спектакля не понравились Боорчу – он запнулся, фыркнул, что-то еще буркнул и махнул рукой, мол, я свое сказал, а уж дальше…Зато Чонэ вздрогнул, немного расслабил плечи и обвел соплеменников пристальным взглядом, под которым они стали опускать глаза и отворачиваться. Боорчу снова начал угрожающе шипеть, потрясать бубном, а второй шаман произнес (повторил?) несколько фраз, в которых слышалась…укоризна? По отношению к кому?

Над полем висела луна и тишина. Шаманы мерялись взглядами, степняки вздыхали, шушукались, где-то в толпе слышался сдавленный женский плач, а вытянувшийся в струнку молодой беркутчи молчал, устремив взгляд в никуда, но от его фигуры веяло непоколебимой решимостью …не сдаваться? Почему пришла в голову попаданке такая мысль?

Минуты шли, мизансцена не менялась, только шаманы между собой вели словесную дуэль, очевидно не надеясь на достижение компромисса, судя по уверенно-надменному голосу первого и настойчиво-увещевательному тону второго. Народ безмолвствовал, как обычно…

«И во что мы тут играем, люди? Как говорится, вечер перестает быть томным» - подумала Зуева, все острее ощущая неправильность происходящего и крепнущую уверенность в том, что хорошим финал праздника вряд ли будет…

_______________________________________

Описанные обряды здесь и дальше - исключительно фантазия автора и к реальным аналогам отношения не имеют)))