Глава 65

Вилма Ивановна Штурц-Алтаева, дама зрелая и приятная во всех отношениях, хоть и необычная, сидя на крепенькой послушной лошадке, вглядывалась в сине-зеленую даль, вдыхая чистый, травяно-пряный воздух прибалхашской степи, и мягко улыбалась, радуясь красоте окрестностей, простору и предстоящей неспешной поездке на восток, к алтайским лесам, на родину мужа.

Позади три недели путешествия через полстраны на поезде с чадами и домочадцами, питомцами, багажом и думами о былом. А вспомнить было что…

***

…Отец Викентий, оповещенный радостной Матреной об интересном положении барыньки, долго и недовольно бухтел, поминая несдержанность молодежи и очередное введение ими его, святого отца, во грехи тяжкие, связанные с необходимостью ускорения «курса молодого бойца», то есть, обучения неофита-степняка основам православия, дабы свершить таинство брака между горячими торопыгами раньше предполагаемого времени, чтобы хоть в малой степени соблюсти необходимые для сего великого действа приличия. Короче говоря, пока пузо у барыни на нос не полезет. Ох уж эта молодежь…

Будущие родители, ошалевшие от новости о предстоящем пополнении, на все ворчания батюшки кивали китайскими болванчиками, сияли медными самоварами и лыбились глупо, не сдерживаясь и не таясь. Ну что ты будешь с ними делать? Пришлось венчать – срочно, но торжественно.

Григорьево гуляло два дня, съев откормленного бычка, телегу пирогов, выпив пару бочек хмельного пива и охрипнув от здравиц в честь молодоженов.

Первенец четы Штурц-Алтаевых, черноволосый девятифунтовый смуглокожий младенец, огласил раннее утро первого дня лета громким криком, свидетельствующим о его воинственном духе и телесной мощи, поэтому нарекли его Батыр («богатырь»), в миру Борис («наследник», «волк»).

На удивление хорошо справившаяся с рождением такого крепыша тридцатилетняя первородка Вилма Ивановна (вот что постоянные занятия спортом и прекрасная экология делают!) физически оправилась быстро, но от послеродовой депрессии сбежать не смогла: на некоторое время стала жутко слезливой и мнительной, ребенка с рук не спускала, ела как не в себя, чтобы молока обжорке хватало, считала сына самым красивым созданием на свете, и однажды, в очередной раз заливаясь слезами то ли от иррационального страха за младенца, то ли от нежности к нему же, то ли от гормонального дисбаланса в собственном организме потянуло ее на откровенность…В общем, рассказала она мужу о том, кто она есть на самом деле…

Чонэ не подвел жену: глаза не таращил, проклятьями не сыпал, а просто подхватил на руки, закружил по избушке, где они уединились на лето по ее просьбе в компании сына и зверей, и поклялся любить её пуще прежнего. Вилма растаяла, разрыдалась…и избавилась от депрессии, вернувшись к своему привычному поведению.

Да, она не превратилась в банальную курицу-наседку внешне, но внутри все же трепетала над ребенком, переживала за мужа и близких, боялась за будущее своей семьи, просто сдерживалась, позволяя себе слабости только в одиночестве – чтобы никто не расстраивался из-за неё. Она же всегда была сильной, спокойной и уверенной! Просто не думала, что способна на вот такие чувства…

Странно ей было самой за собой наблюдать, но, невзирая на забредающие в голову тревоги и опасения, попаданка Зуева каждый день благодарила неведомые силы за возможность жить так счастливо, как ей прежде и не снилось…

***

Второго сына Вилма Ивановна родила через два года, третьего – еще через полтора, чем поразила и себя, и окружающих. Но больше детей у супругов не было – возраст все же дал о себе знать, наверное, несмотря на вполне хорошие физические показатели организма матери и желание обоих родителей. Вилма с Чонэ (при крещении получившем имя Григорий – Гирей же) приняли волю богов смиренно, будучи рады тому, что имели.

Тимур/Тимофей и Оюун/Иван уступали первенцу по массе, но повторяли старшего в остальном – были похожи будто близнецы, отличались любознательностью и способностями к наукам, росли спокойными, хотя могли доставить мелкие хлопоты взрослым своими детскими проказами и авантюрами, а еще – в меру балованными многочисленными няньками – как двуногими, так и четвероногими.

***

Последних в баронском доме стало поболе, при чем, если пополнение у пары банхаров было предсказуемо, то внезапно потяжелевшие волкосуки преподнесли хозяевам прямо-таки сюрпрайз!

Как уж они с самцом Бата (сильный) снюхались, как с самкой Бури (темная) договорились о мирном сосуществовании в гареме, никто из людей не узнал, но плоды этой неожиданной связи с некоторых пор бегали по двору, слушались команд хозяев, развлекали обитателей дома своими забавными потасовками и являлись предметом ежедневных наблюдений и записей о характере экспериментальных особей - для проснувшегося в Вилме кинолога-любителя.

Семейная жизнь и погружение в материнство отодвинуло планы баронессы о возможном выведении новой (для этого мира) породы служебных собак на отдаленную перспективу, хотя все свои мысли по этому поводу она, как и было велено государем, в особом меморандуме изложила и на высочайшее рассмотрение представила, указав в тексте и направления поиска подходящих образцов (все намеками, намеками), и требуемые поведенческие характеристики будущих «отцов-основателей», и некоторые размышления о стандартах, и об организации самого процесса на государственном уровне (поскольку в частном порядке на такое замахнуться лично вряд ли бы решилась – по размышлении зрелом).

Заодно «раззудила плечо» и на тему создания ветеринарной службы в стране, как и обучающих центров для личных питомцев, буде таковые появятся массово…

А то, что появятся, Вилма не сомневалась, потому что псовая охота в стране клонилась к закату (тут и экономика, и политика вносили определенную лепту), а собак дворяне продолжали любить…И если содержание свор било по карману, то пара-тройка компаньонов-охранников вполне удовлетворяли потребность некоторых богатых людей в бессловесной и безусловной преданности и послушании «братьев наших меньших». Немного цинично, но жизненно, куда деваться…

И основания для таких рассуждений у Вилмы Штурц появились веские, поскольку «первые ласточки» в этом деле имелись благодаря неожиданно развившемуся до размеров устойчивых личных связей знакомству с братьями Ромодановыми: те взяли себе в дома щенков банхаров из первого помета, прорекламировали питомцев в столице, привлекли внимание императора, вовлекли и его, скрытого собачника, в процесс воспитания четвероногих лохматых компаньонов для взрослых и детей. И пошло-поехало!

Алексей Ромоданов вообще втянулся в кинологию не на шутку: часто приезжал в Григорьево, учился дрессировке, внимал Вилме в плане изучения ветеринарии, списывался с зарубежными знакомыми на предмет интереса к различным европейским породам собак, просил присылать щенков, которые соответствовали запросам на генетический материал, могущий помочь вывести-таки особую породу помощников для людей в нелегкой охранно-розыскной работе, о пользе создания которой в конце концов заговорили на высоком чиновничьем уровне – благодаря ему же.

Между столичными братьями-аристократами и провинциальными супругами-помещиками отношения были приятельскими, замешанными на общих интересах в части любви к животным, природе, науке и стране, как бы пафосно это не звучало: все они стремились к процветанию государства, чему способствовали по мере сил.

Баронство под Владимиром с годами вообще превратилось в приют отдохновения для немногочисленных, но хороших знакомых попаданки Зуевой, волею случая ставших ей близкими и дорогими.

О них во время путешествия на восток она тоже думала…