Глава 4

Тишину, наступившую после бури, нарушал лишь наш синхронный, постепенно успокаивающийся ритм дыхания. Он лежал позади меня, его мощное тело, все еще горячее, прижималось ко мне спиной, а его рука лежала на моем бедре, тяжелая и властная.

Я чувствовала, как его губы коснулись моего плеча, не страстно, а с бесконечной, почти невыносимой нежностью. Это был поцелуй-благодарность, поцелуй-извинение, поцелуй-признание. Его ладонь медленно, лениво поглаживала мое бедро, следя за линиями моего тела, будто желая запомнить каждый изгиб.

Казалось, время остановилось. Мы были двумя островками тепла в прохладном, светящемся мире. Но затем он внезапно, без единого слова, поднялся с мягкого мха. Прежде чем я успела что-либо понять или почувствовать холод от его отсутствия, его сильные руки легко подхватили меня на руки, прижав к его груди.

— Что ты делаешь? — прошептала я, обвивая его шею, все еще слабая и ошеломленная.

— Тише, — его голос прозвучал низко и ласково. — Нужно смыть с тебя следы нашей… страсти.

Он понес меня, как драгоценную ношу, сквозь заросли к ближайшей лесной реке. Лунный свет серебрил поверность. Он вошел в воду, не выпуская меня из объятий, и прохлада реки ласково обняла наши разгоряченные тела, смывая всё: и капли пота, и следы мха, и память о недавней боли, оставляя лишь чистое, трепетное чувство, сиявшее между нами ярче любой магии.

Он не смотрел мне в глаза. Его взгляд скользил где-то мимо — по воде, по деревьям, по звездам, но только не на меня. Казалось, он избегал любого возможного контакта, словно боялся увидеть в моих глазах осуждение или, что было еще страшнее, ответное чувство. Но при этом каждое его движение было точным и выверенным. Он вытер меня своим плащом с той же тщательностью, с какой чистил оружие, его пальцы не дрожали, но в их прикосновении сквозила какая-то новая, странная осторожность, будто он боялся сломать меня.

Молча, он привел меня обратно в лагерь, к уже догоравшему костру. Все так же не глядя, он порылся в своей походной сумке и достал сложенную мягкую ткань — свою сменную рубаху. Не спрашивая разрешения, он быстро, почти по-военному, помог мне надеть ее. Полотно пахло им — лесом, дымом и чем-то неуловимо чужим, эльфийским. Оно было невероятно велико на мне, но его запах был словно обещание защиты.

Затем он так же молча и эффективно разогнал огонь, приготовил простую походную похлебку и подал мне с деревянной ложкой.

— Ешь, — его голос прозвучал глухо, отдавая приказ. — Тебе нужны силы.

Я послушно ела, а он сидел напротив, уставившись в огонь, и я ловила на себе его быстрые, украдкой взгляды, которые он тут же отводил. Когда я закончила, он забрал миску и, наконец, посмотрел на меня прямо. В его глазах бушевала буря из стыда, ответственности и той самой грубой нежности, что уже стала мне знакомой.

— Спи, — велел он, и его тон не допускал возражений. — Завтра мы должны быть на месте. Тебе нужен отдых. — Он откинулся на свой плащ, явно намереваясь бодрствовать, и погасил магический светильник, погрузив поляну в темноту, где единственным светом были лишь далекие звезды да биение нашего общего, невысказанного смятения.

Я прилегла на жесткую подстилку, закутавшись в его просторную рубаху, которая пахла дымом и чем-то неуловимо им. Но несмотря на физическую истощенность, сон не шел. Внутри меня бушевал настоящий хаос.

Слова стража, брошенные в пылу страсти, отзывались едкой болью. «Всего лишь человек». Они резали куда больнее, чем его внезапная грубость. От них веяло тем самым презрением, которого я так боялась. И самая горькая ирония заключалась в том, что он, полукровка, как и я, произнес их. Он, чья собственная кровь была нечиста для его сородичей, смотрел на меня свысока. Эта мысль вызывала обиду, которая клокотала где-то глубоко в груди.

Но тут же ее перебивало море других чувств. Воспоминание о его руках, о его взгляде в последний миг, полном не страсти, а какого-то ошеломленного признания. О той нежности, с которой он потом носил меня и заботился. Кто он теперь для меня? Надзиратель, нарушивший все правила? Соблазнитель? Или… что-то большее? И кто я для него? Мимолетная слабость? Забава, позволенная духами леса?

И самый главный, самый пугающий вопрос: что будет завтра? Когда мы выйдем из этого волшебного леса, где стираются границы и можно поддаться порыву? Вернутся ли его холодность и моя осторожность? Сможем ли мы смотреть друг другу в глаза при свете дня, среди его соплеменников, для которых я навсегда останусь лишь «человеком»? Превратится ли эта ночь в запретную тайну, которую мы будем носить в себе, или она что-то изменит?

От этих мыслей становилось то жарко, то холодно. Я ворочалась, слушая его ровное дыхание по ту сторону костра. Он спал? Или так же, как и я, бодрствовал, разбирая по крупицам случившееся? Между нами лежало всего несколько шагов, но ощущалась целая пропасть из невысказанных слов, обид и вопросов, на которые у нас не было ответов. И лишь запах его рубахи на мне напоминал, что эта пропасть была не всегда, и что всего час назад мы были единым целым.