Глава 14

Мы едва не соприкасаемся, когда он приближается, но я успеваю отстраниться и отвернуться. Сердце колотится в груди, разгоняясь с каждой секундой, проведенной в его машине, еще больше. Я нервничаю, потому что он ни на сантиметр не отстранился даже после того, как я отвернулась.

Так и сидит.

И дышит. Очень громко дышит, я слышу.

Замечаю его руку в сантиметре от лица и зажмуриваюсь, ожидая, что он ко мне прикоснется, но ничего не происходит. Вздрагиваю, когда чувствую прикосновение чуть выше груди, распахиваю глаза, поворачиваюсь и понимаю, что это прикосновение не его рук, а ремня безопасности. Он перетягивает его через меня и защелкивает одним движением.

Я же… в таком возмущении сижу, не передать. И сказать ему ничего не могу, потому что он ничего не сделал. Ремень застегнул, не прикасался ведь, не… я думала, он поцеловать меня собирается.

Поверить не могу, что так решила. Чем только думала? Стыд за себя такой берет, что, кажется, щеки краснеют. Чувствую, как горят.

— Покраснела чего? — спрашивает и пытается заглянуть мне в глаза, но я отворачиваюсь. — Эй, посмотри на меня.

Трогает меня за подбородок, прикасается, хочет повернуть к себе. Дергаюсь от его прикосновений, словно он пчела, которая жалит раз за разом. Уворачиваюсь.

— Что не так? — снова спрашивает.

Неожиданно убирает руки, отстраняется.

— Не трогаю тебя, слышишь? — с тяжелым вздохом. — Что случилось?

Молчу. Отворачиваюсь к окну и мечтаю провалиться сквозь землю, а еще лучше куда-нибудь испариться отсюда.

Он замолкает. Дышит громко, тяжело, будто он и сам злится — то ли на меня, то ли на себя.

— Ты боишься меня? — голос глухой, низкий. — Посмотри на меня, ну же.

Я не поворачиваюсь.

— Я не хотел напугать, Амина. Может, резким был, прости.

Тут я оборачиваюсь. Глупо, наверное. Но я не верю, что такие, как он, умеют извиняться. Что вообще понимают, когда пересекают черту. Что у них есть… сожаления. Или что-то хотя бы отчасти похожее.

— Это… нельзя нам, — шепчу я, вздыхая. — Вы… вы не понимаете, что сделали.

Он стискивает руль, отводит взгляд вперед. Смотрит куда-то в небо, будто надеется там найти ответ.

— И что я сделал?

— Сюда меня заставили сесть.

— На улице лучше? Пошли, — открывает дверцу автомобиля, словно и правда собирается выйти.

— Нет! — вскрикиваю. — Тут лучше.

Закрывает дверце.

Между нами повисает молчание. Слишком плотное, чтобы его можно было развеять. Оно давит. Он снова смотрит на меня, но я чувствую это только боковым зрением. Взгляд к глазам поднять страшно.

— Почему я? — спрашиваю. — Почему из всех выбрали именно меня?

— Я не выбирал, — отвечает честно. — Я просто увидел.

— И?

— И захотел.

Мурашки бегут по коже. Сердце ноет. Это — страшно. Потому что звучит не как угрозы, а констатация факта. Захотел и забрал. Не хотела? А я разве спрашивал, чего ты хочешь?

— Я не ваша, — выдыхаю. — Никогда не была. И никогда не буду. Мы из разных миров. Мне нельзя даже сидеть с вами рядом. Если отец узнает…

— Что будет? Расскажи мне. Ты говоришь про “нельзя”, но я не понимаю. Нельзя с тобой здесь сидеть? А где можно?

— Нигде. Нигде нельзя, понимаете?

— Расскажи мне, и я попытаюсь понять.

— Отпустите тогда?

— Этого обещать не могу, — больно, но зато честно. Хоть что-то хорошее есть, он честно мне все говорит.

Я криво усмехаюсь и отворачиваюсь, чтобы не видел моего выражения лица. Какой тогда смысл что-то объяснять? Не важно, что я скажу, он все равно поступит по-своему, потому что для таких, как он, никаких границ нет.

Он все еще смотрит на меня. Невыносимо внимательно. И слишком близко, хотя уже отодвинулся. Внутри все дрожит, но я знаю: надо говорить. Если не объясню сейчас — он не отстанет. Он просто не тот, кто забывает.

— Послушайте… — начинаю, голос срывается, но я беру себя в руки. — Мне нельзя так. Даже просто находиться вдвоем с вами запрещено. А если кто-то увидит, если кто-то узнает…

Замираю. Он молчит, не перебивает. Это странно. Я ждала давления, но он просто ждет, что я скажу дальше.

— Вы не из моей веры, — продолжаю тише. — Даже если бы…

Закусываю губу, в страхе думая о том, что только что едва не сказала это, но еще и подумала об этом. Действительно подумала мысленно, что могло бы что-то быть… между нами.

— Мне нельзя. Мне нельзя встречаться, обниматься, целоваться, просто гулять рядом с мужчиной. Я даже смотреть не должна. Вы — чужой. И быть с вами мне не позволят. У нас честь семьи зависит от каждой мелочи. Потому что, если узнают — меня просто выдадут замуж. Сразу. Чтобы стереть позор.

— Какой позор, Амина?

— Этот, — выдыхаю. — То, что я с вами тут сижу.

— Я хочу с тобой не только в машине сидеть, Амина, — поясняет.

У меня дыхание перехватывает.

— Все, что ты сказала, я понимаю, но это не меняет того, что ты мне понравилась.

— Но я уже сказала, что…

— Ты объяснила. Я услышал. А теперь слушай ты. Я не из тех, кто отступает, потому что трудно или запрещено.

— Это не просто трудно. Это невозможно.

— Для тебя, может, и да, — говорит с уверенностью. — Для меня — нет. Я с детства живу в мире, где беру то, что хочу.

— Меня вы взять не можете. Никто вам не позволит.

— Я уже сказал, что получаю все, что хочу. И тебя получу в том числе, Амина, даже если мне придется переписать ваши правила.