ЭПИЛОГ

Дом встретил их сонной тишиной. Алька все прижималась к Мариусу, все еще не верилось, что — вот он, живой. Казалось, что стоит разжать руки и отпустить, как он начнет таять словно мираж. И поэтому она крепко сцепила пальцы, и терлась лбом о грязную и колючую щеку, пропахшую кровью, болью и магией, и не спешила открывать глаза, потому что после портала невыносимо кружилась голова, и тело словно покачивалось на волнах.

— Ну, все, все, мы на месте, — хрипло прошептал он, — давай-ка я тебя поставлю на ноги, Алайна-а-а-а.

Она вдруг сообразила, что Мариус и сам устал, и, скорее всего, был ранен. А она, глупая курица, не желает слезать с рук.

— Ой, прости… — пробормотала едва слышно.

Но он и сам не торопился ее отпускать, даже когда ступни утонули в мягком ворсе ковра. Так и придерживал за талию.

Алька заглянула в кофейные глаза, ставшие такими родными, осторожно провела ладонью по щеке, скользнула подушечками пальцев ниже, к ключицам, потом к ребрам. И снова подумала о том, что Мариус пару дней провел в подземельях Магистра, и даже страшно подумать о том, что ему пришлось пережить. Но — живой. И даже на ногах крепко держится.

— Так, — Мариус решительно отодвинул ее от себя, — давай-ка начнем с того, что примем ванну. Посмотри на меня, птичка, я же грязен как трубочист.

— Ты… весь в крови, — ответила Алька.

И вот это осознание того, что ее мужчина буквально залит засохшей кровью, внезапно отрезвило, выдрало из сладкого дурмана.

Алька вздохнула и осмотрелась. Оказывается, Мариус перенес их в свою спальню, и они как раз стояли между дверью и роскошной кроватью, застеленной покрывалом с цаплями. За окном разгоралось утро, и солнечные лучи снопами рассыпались по комнате, порхали редкие пылинки, привычно пахло деревом, кожей, горьким шоколадом.

Ее затрясло. Все равно не верилось, что все закончилось. Что оба они живы, и что она стала просто человеком.

— Ну, ну, птичка моя. Что это ты? Сделала самую важную часть работы, а теперь дрожишь?

Мариус, успевший облачиться в халат, принес Альке еще один и начал одевать ее как маленькую. Алька млела от легких прикосновений, в доме было тепло, и ее разморило — от близости Мариуса, от ощущения безопасности.

— Что… там было? — спросила она тихо, — что… случилось с Магистром?

Мариус положил ей руки на плечи и серьезно сказал:

— Магистра больше нет, Алайна. Тебе удалось расколотить артефакт в тот самый миг, когда все это еще имело смысл. Поэтому я тебе жизнью обязан… Но, знаешь, мне приятно быть обязанным именно тебе. Меня это не будет тяготить. А теперь идем вниз, попросим, чтоб нам организовали ванну.

Алька еще раз осмотрелась, удовлетворенно улыбнулась. Ей казалось, что по комнате, трепеща крылышками, летает маленькое тихое счастье. Ее личное, отвоеванное у судьбы. И пошла следом, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым ощущением — ворса к пяткам, теплого воздуха к лицу, мягкой ткани к телу.

Так, держась за руки, они спустились на кухню, и Алька вдруг вспомнила тот самый первый вечер, когда она, шатаясь и поминутно хватаясь за стенку, вот так же добрела до кухни — и увидела, как за столом сидели Тиберик и Робин, а Марго пекла пирожки. А сейчас там были только Марго и Эжени. Марго сидела в кресле, укрывшись вязаным пледом, а Эжени ловко лепила ватрушки, раскладывала творог с изюмом по лепешечкам из теста.

— Говорю вам, скоро вернутся, — убеждала Эжени старушку, — вот увидите. Не печальтесь, матушка, все образуется.

— Да как же… Не доживу. Точно, не доживу. Сегодня на рассвете мне уже показалось, что небо дрогнуло и вот-вот свалится вниз, всех задавит, — сварливо кудахтала Марго, — Пастырь свидетель, это никуда не годится, выжить из ума.

— Так мне тоже это показалось, — спокойно отвечала Эжени, — а раз двоим показалось, то так оно и было, и вы, матушка, из ума не выживаете, не беспокойтесь.

Эжени стояла спиной к входу, а Марго вздыхала и смотрела в окно. Поэтому Мариус негромко кашлянул, чтоб обратить на себя внимание.

Эжени резко обернулась, и испуганное выражение ее лица тут же сменилось на радостное.

— Пастырь. Какое счастье. Ниат Эльдор, вы вернулись… и ты, Алайна, вернулась. Марго, Марго. Вы только посмотрите.

Но Марго и так уже выбралась из кресла, шустро просеменила к ним и, не говоря ни слова, упала в объятия Мариуса.

— Мой мальчик, — прошептала, — мой самый лучший мальчик. Лучше всех.

— Да, это я.

Мариус одной рукой приобнял Марго, которая едва доставала ему до плеча, другой притянул к себе Альку. Так и стояли. Эжени шмыгнула носом и торопливо отвернулась.

— Я так… это ничего…

— Как оно все сложилось? — подала голос Марго. Она все гладила Мариуса — по руке, по плечу, и смотрела на него так, словно он и вправду был ее самым-самым любимым мальчиком, ее сыном.

— Потом расскажу, — он хмыкнул. Затем кивнул Эжени, — Пойди, скажи Эндрю, чтоб в котел дровишек подбросил, нам бы помыться.

…Через час Алька уже отмокала в огромной хозяйской ванне, такой огромной, что в ней можно было легко разместиться втроем или вчетвером. А так их было всего двое с Мариусом. Он сперва смыл с себя кровь, поливаясь из бадьи и стоя на мраморном полу, и только потом полез к Альке. Уселся напротив, положил руки на бортики и откинул назад голову. Глядя на Мариуса сквозь белесый, пахнущий лавандой пар, Алька решила, что он — самый красивый, самый сильный, и вообще самый лучший мужчина на свете. Не беда, что весь в старых отметинах. В конце концов, мужчину шрамы только украшают.

Вода была теплой, и Алька изо всех сил боролась с дремой. Все же она устала, очень. Да и Мариусу… тоже несладко пришлось.

— У нас есть пара дней, — негромко сказал он, — не больше.

— Почему? Ведь теперь…

— Вот именно, птичка. Теперь Пелены нет, мир наполнен магией, бывшие крагхи наверняка потянутся на более плодородные земли, к людям, то есть, а люди вряд ли будут готовы их принять с распростертыми объятиями. Появятся новые маги, те, кого задело при разрушении Пелены, появятся новые артефакторы и артефакты. Старые-то не работают. В общем, скоро может стать жарко.

Алька поежилась. Нарисованная Мариусом перспектива пугала до дрожи. Неужели война начнется? Нет, нельзя же так… И как тогда они будут? А Тиб? Он же в Эрифрее, в школе.

— Но, — Мариус сделал значимую паузу, — рано или поздно все утрясется, уляжется. Думаю, мы как-нибудь эти перемены переживем.

— Надзор мог бы помочь навести порядок, — сказала Алька первое, что в голову пришло, — но неизвестно, что будет на уме у следующего Магистра.

Мариус внезапно усмехнулся и весело ей подмигнул.

— Почему же? Я, так и быть, буду с тобой делиться своими планами.

— Ты — следующий Магистр?

— Так ведь предыдущий назначил меня своим преемником, — было видно, что Мариус веселится от души, — сам написал распоряжение и оставил в кабинете.

— Он ведь не собирался умирать, — Алька подозрительно прищурилась, — с чего бы? Не хочешь мне рассказать и это?

— Хочу. Но не сейчас.

Склонив голову к плечу, Мариус поманил ее к себе.

— Иди сюда. Помнится, я грозился тебя отшлепать за отвратительное поведение на скале, когда ты собралась распрощаться с жизнью. Иди-иди, птичка.

Отшлепать?

Алька почувствовала, что щекам стало жарко, очень. Так, что даже прикрыла руками грудь под водой.

Мариус притворно вздохнул, а потом резко дернулся вперед, на Алькину сторону, так что она даже не успела и пискнуть. Прижал к бортику, несколько мгновений вглядывался в ее лицо, а потом поцеловал. Вот так просто, ни о чем больше не спрашивая.

Алька не стала отворачиваться. Несмотря на усталость, ей почему-то все равно хотелось этих поцелуев, этих аккуратных, вкрадчивых прикосновений. Но все-таки он оторвался от нее, на минутку, чтоб сказать:

— Я не знаю, как жил без тебя, птичка. Наверное, это были не самые лучшие годы моего существования… Я тебя люблю, Алайна. А ты? Ты что-нибудь скажешь?

Алька помолчала.

Вспомнила свои глупые попытки осознать, что же чувствует к Мариусу.

Ее чувство было невозможно измерить или как-то описать. Но оно существовало, жило, и на самом деле было таким глубоким и всеобъемлющим, что даже подходящего слова не находилось. "Люблю" — этого казалось так мало по сравнению с тем, что она сейчас чувствовала.

Но поскольку ничего другого не придумалось, она посмотрела Мариусу прямо в глаза и прошептала:

— Я тебя тоже люблю, Мариус. И это правда. Даже не знаю, как это получилось.

Потом он снова ее поцеловал, но как-то совсем по-другому, напористо и требовательно. Повсюду была теплая вода — и его руки, так умело будящие в ней жадную до ласк женщину. Алька стонала и выгибалась, когда Мариус ласкал ее грудь, когда прикусывал чувствительную кожу, заставляя ерзать под собой и умолять, просить о большем. Алька обнимала его бедрами, стремясь быть еще ближе, так, чтоб между ними совсем ничего не осталось, чтобы врасти друг в друга, стать целым. И когда мир вспыхнул перед глазами и рассыпался мелкими цветными пятнышками, Алька обмякла в воде, продолжая обнимать своего мужчину. Он уткнулся носом ей в ямку у основания шеи и молчал, а она зарылась пальцами ему в волосы и рассеянно гладила, все еще не понимая, как могло получиться, что они — вместе. Страж Надзора и двуликая, которые, впрочем, ради себя не побоялись перевернуть мир.

…А когда посмотрела на свою руку, испуганно пискнула. На кончиках пальцев, искрясь, плясали колкие мерцающие искорки.

— Мариус, — шепотом позвала она, — посмотри. Что это?

Он мгновенно повернул голову, вздрогнул. Алька почувствовала, как его тело напряглось. А потом Мариус вдруг тихо рассмеялся, совсем как мальчишка, сделавший удивительное открытие.

— Это магия, птичка. Это тебя зацепило, когда ты разбила артефакт и высвободила все энергетические потоки.

— Магия? Но… как же так, — Алька с недоумением все еще смотрела на веселые искры.

— Выходит, ты тоже теперь маг, — сказал Мариус, не переставая улыбаться, — мой самый сильный и могущественный маг.

* * *

У них действительно было мало времени, и поэтому следующим утром они отправились в Эрифрею. Конечно же, порталом. И Алька впервые одела то самое платье из голубого, с сиреневым отливом, бархата и расшитыми жемчугом рукавами. Оно, конечно, было немного не по сезону, но, во-первых, Мариус совершенно серьезно потребовал посетить "Золотой ирис" и выбрать там шубку, во-вторых, в Эрифрее было теплее, чем в Роутоне, ну а в-третьих, если путешествовать порталами, замерзнуть попросту не успеешь.

Он ждал ее в холле, и едва Алайна появилась на лестнице, тут же впился в нее цепким, таким привычным взглядом. Сам Мариус был одет в форменный сюртук приора Надзора, черный с золотыми шнурами, означающими высшую ступень посвящения.

— Ты такая красивая, Алечка, — сказал он, протягивая ей руку и помогая сойти с последних ступеней.

А у Альки в голове как будто вторил голос мамы.

"Ты такая красивая, Алечка".

И от этого сладко щемило в груди, хотелось остановиться, обдумать все происходящее. Но времени не было, а дел — полно.

Поэтому еще через час она уже стояла перед высоким зеркалом в том самом "Золотом ирисе", в пол-уха слушая льстивые шепотки продавщиц и с изумлением рассматривая пушистое манто на своих плечах, сшитое из шкурок светло-серых зверьков.

А еще час спустя они с Мариусом за руку шли по аллее к школе для мальчиков. Свободной рукой Алька прижимала к себе пухлый сверток, содержимое которого предназначалось Тиберику и над которым, посмеиваясь, как следует поработал приор Эльдор.

В Эрифрее действительно было чуть теплее, чем в Роутоне, но все равно зима неотвратимо вступала в свои права. Небо затянуло сизыми тучами, и нет-нет, да срывались мелкие снежинки.

Пришлось немного подождать в холле, пока Мариус ходил позвать воспитателя, чтоб тот привел Тиба. Она подумала о том, что стоило бы потом зайти к директору, чтоб поблагодарить его за "Дыру в стене", которая вдруг сыграла решающую роль во всем происшедшем. Но директор — чуть позже. Они обязательно пойдут к нему, и Мариус, возможно, даже расскажет о том, что произошло на самом деле. Сейчас стоило дождаться Тиба.

Сперва вернулся Мариус. Подошел к ней и, положив ладони на талию, притянул к себе. Алька подняла голову, рассматривая лицо мужчины, которого любила. Она каждый раз на него смотрела, и словно бы не могла налюбоваться. И как он ей мог казаться некрасивым, злым и старым? Благородное лицо. Высокий лоб, черные брови вразлет. Выразительные глаза, в которые смотришь словно в чашку кофе с вишневым ликером. Твердый подбородок. И красиво очерченные губы, которые умеют быть такими нежными. Как она раньше не рассмотрела? Или наоборот, рассмотрела, но не сразу поняла, что именно увидела?

— Волнуешься? — тихо спросил Мариус.

— Немножко, — прошептала Алька, — даже не знаю, как ему сказать.

— Я скажу, — решительно ответил он.

В этот миг из арочного прохода вынырнул воспитатель, за которым шел Тиберик. Алька смущенно отодвинулась от Мариуса, с удивлением разглядывая брата. Ей казалось, что за прошедшие дни Тиб как-то резко вытянулся, подрос, и личико обрело очень вдумчивое выражение. И как-то он очень стал похож на своего отца, приемного отца Альки. На Тибе была темно-коричневая школьная форма, штанишки и курточка, и белая форменная рубашка.

— Алечка, — воскликнул он и остановился, как вкопанный.

Прижал ладошки к груди, глядя на нее широко распахнутыми глазами, и уже чуть тише добавил:

— Какое пла-атье.

Потом взглянул на Мариуса и решительно побежал к нему, порывисто обхватил за ноги и обнял, прижимаясь лбом к полам черного сюртука.

— Ниат Эльдор. Я по вам ужасно, просто ужасно соскучился. И Алечку ждал… А это вы ей платье купили?

Мариус потрепал мальчика по макушке, потом мягко отстранил его.

— Я и тебе кое-что купил.

Тут Алька сообразила, что самое время вручать подарок, и что Тиб первым обнял Мариуса, а вовсе не ее. Но она не рассердилась, наоборот. Мальчики — они всегда тянутся к мужчинам. И дружба у них тоже мужская, и интересы свои, другие. Отверткой в артефактах поковыряться, или там из деревяшек кораблик мастерить.

Она присела на корточки перед Тибом и протянула ему сверток.

— Тиб, это тебе.

— А что это?

— Открывай, тебе наверняка понравится, — сказала Алька и, не удержавшись, погладила его по щеке, — открывай.

Ведь это по-прежнему был ее маленький братик, такой родной и любимый.

Внутри оказалась самая обычная жестяная банка с печеньем, перетянутая алой лентой.

— Отрывай-открывай, — добавил Мариус, — попробуй одно. Я думаю, понравится не только тебе, но и твоим соседям по комнате.

Тиберик недоверчиво глянул на него, а потом, решившись, потянул за ленту, развязывая декоративный бант, снял крышку.

Печенье, которое лежало внутри, и выглядело вполне обычным овсяным печеньем с сахарной глазурью. Однако, стоило Тибу взять одно, как оно, рассыпая золотые искры, выпрыгнуло из пальцев, подскочило высоко над головой, а затем, сделав круг, мягко приземлилось обратно Тибу на ладонь.

— Ух ты, — только и выдохнул он, — а его есть-то можно?

Мариус, которому и самому, видать, понравилось выступление печенья, усмехнулся.

— Конечно, можно. Но только когда оно полетало и осталось без магии.

— А если его есть с магией? — серьезно спросил Тиб, — я тоже летать начну, как печенье?

Мариус озадаченно глянул на Альку, но она только строго поджала губы. Еще чего не хватало. Полная школа летающих мальчишек.

— Люди от этого не летают, — сказал Мариус, — послушай, Тиб, мне нужно сказать тебе кое-что важное.

Тиберик с опаской откусил уголок печенья, пожевал.

— Вкусное. Спасибо вам, ниат Эльдор. Можно я всех угощу?

Мариус улыбался как-то особенно светло, и Алька поймала себя на том, что готова бесконечно долго смотреть на эту улыбку.

— Только выслушай сперва, — строго сказал он, — я сделал твоей сестре предложение, и она ответила согласием.

Тиб непонимающе захлопал глазенками, испуганно посмотрел на Альку.

— Я выхожу замуж за ниата Эльдора, Тиб, — пояснила она.

— А-а-а, вот что, — Тиберик напустил на себя важный вид, — выходи, конечно. Где еще такого жениха найдешь. Лучше уж точно не попадется. А вы, ниат Эльдор, не будете ее обижать?

— Не буду, — серьезно пообещал Мариус, — клянусь, не буду Больше никогда.