ГЛАВА 3. Эрифрейский архивариус

Конечно, было огромной, просто непомерно огромной глупостью приводить в свой дом двуликую. О том, какая это ошибка, Мариус очень хорошо прочувствовал уже в тот момент, когда девка грохнулась в обморок прямо посреди дорожки, не дойдя до дома каких-нибудь пару десятков шагов. Закралось сомнение, что она специально это сделала, чтобы его позлить. Показалось даже, что притворяется. Но оборванка лежала неподвижно и совершенно безжизненно, Тиберик как-то осуждающе смотрел своими голубыми глазами-озерами, в которых таяли слезы, а Марго, которая вышла из дома, раскудахталась хуже несушки. Потом подошел Робин, и Мариус кивнул на девку.

— Надо бы в дом занести.

Лицо Робина вытянулось, а бакенбарды встопорщились, как шерсть на загривке у перепуганного кота.

— Ниат Эльдор… да как же… я не донесу, старый уж. Не донесу.

Мариус поморщился, под совершенно ледяным взглядом Марго пошевелил простертое тело носком сапога. Девка по-прежнему была без чувств. Подумал еще несколько минут. Можно было ее тут и оставить, как-нибудь придет в себя, доползет до дома. А у него дела, местное отделение Надзора, оболтусы, которые возомнили себя стражами. Но Тиберик уж совсем жалко захлюпал носом, а Марго кидала такие взгляды, от которых кто-нибудь другой уже бы провалился со стыда сквозь землю. Поэтому Мариус, скрипнув зубами, подхватил под мышки двуликую, перебросил через плечо и понес в дом. Она оказалась совсем легкой, почти невесомой, а вот запашок от нее шел… ну, какой запашок от нищенствующей особы. Ему не хотелось ее касаться, казалось, что проклятье Двуликости липнет к пальцам, растекается вязкой жижей по венам. Хотя знал ведь, что проклятье не передается вот так. Просто… не объяснить словами, что вообще можно чувствовать, неся на плече одну из тех, кого убивал всю жизнь.

Потом, когда девку уложили на кровать, и Марго осталась кудахтать над ней, Мариус пошел и долго мыл руки с мылом, а на пальцах все равно осталось неприятное, липкое и какое-то стыдное ощущение от прикосновения к легкому птичьему телу чудовища.

— Помой ее, что ли, — сказал он потом Марго, — чтоб в моем доме не воняло. Что-нибудь из белья ей дай, потом еще купим.

Старушка окинула его взглядом, в котором плескалось непонятное вопрошающее выражение. Но вопрос так и не прозвучал, и Мариус так и не понял, что ж хотела спросить старая нянька.

А потом началось. Вернее, у девки началась нервная горячка. Она металась в бреду и жару, вопила во всю силу легких, умоляла вернуть ей руки и звала мать. Мариус был готов бежать из дома куда угодно, лишь бы все это не слушать. И он бежал — то в роутонское отделение Надзора, пропесочивать подчиненных, то вечером — в сад, собирать упавшие яблоки в большие корзины, что были так похожи на растрепанные вороньи гнезда. Потом ему стал помогать Тиберик, при этом заглядывая в глаза и спрашивая — ведь Алечку не заберет Пастырь, нет?

Мариус уже не знал, что и ответить. Иногда ему казалось, что если тот самый Пастырь ее все же приберет, то так оно и будет лучше. Для всех лучше.

Всего один раз он заглянул в комнату, где лежала двуликая. Как выяснилось, Марго ее остригла под мальчика, умудрилась переодеть в старую сорочку и, наверное, даже помыла. По крайней мере, в комнате не воняло старым тряпьем, а пахло уксусом, шалфеем и ромашкой. Мариус посмотрел на печать Надзора на щеке двуликой, побагровевшую, как будто набрякшую кровью. Вторая суть, суть крагха, рвалась наружу, и это было видно — под бледной кожей что-то плескалось синими волнами, как будто ряды блестящих ультрамариновых перышек. А он снова вспомнил, как сидел, маленький, под столом, а совсем близко, где-то над головой, что-то хрустело и страшно чавкало, и крупные бордовые капли плюхались на пол… Вспомнил — и неосознанно вытер руки о штаны, потому что память о прикосновениях все еще жила в пальцах.

Наконец все опротивело настолько, что Мариус, раздав указания подчиненным, провернул рычажок портального артефакта — и через несколько мгновений вывалился на центральной площади Эрифреи, благословенной Пастырем и надзором столицы земель Порядка.

Вздохнул с облегчением. Наконец-то никто не орал, не требовал обратно отрубленные руки. И никаких осуждающих взглядов старой няньки. Свобода, побери ее крагх.

* * *

Вечерняя Эрифрея была прекрасна и маняща, как первая ночь с желанной женщиной. В нежных сиреневых сумерках белизной сверкали пики храмов, золотилась в свете фонарей Королевская Опера, сновали деловито роскошные экипажи, и оттуда на парадный подъезд сходили шикарные женщины в светлых платьях, похожие на воздушные пирожные, и строгие мужчины в дорогих костюмах. За высокой ажурной оградой зеленели малахитовой отделкой стены королевского дворца. А по бульвару, уходящему от главной площади Эрифреи, влажно шелестела опадающая с платанов листва, прогуливались горожане, и вдоль мостовой выстроились богатые каменные дома, в роскошной лепнине, в окружении тщательно возделанных клумб.

Эрифрея — отличное место, чтобы забыться.

Пелена — далеко, на периферии. Здесь Око Порядка сильнее всего, а, значит, вероятность появления роя — почти нулевая. Прекрасные выдержанные вина, хорошенькие, еще не утратившие свежести, доступные женщины. Именно за этим приехал сюда страж Мариус Эльдор. Забыться и забыть Ровену.

— Забвение — не лучший выход, — сказал тогда Магистр, — но если хочешь, можешь несколько лет пожить в столице. Хотя пользы от тебя на границах куда больше. Редко когда удается получить настолько одаренного стража.

Мариус тогда промолчал. Да и ни за что не признался бы магистру в том, что именно измены Ровены так его подломили. Пока он разъезжал в дозоре — как и полагалось стражу Святого Надзора — его жена предавалась прекрасной страсти с сыном роутонского мануфактурщика. А когда Мариус, вернувшись пораньше, застукал парочку, выкрикнула в лицо — мол, этот мужчина хотя бы смог меня обеспечить. А ты — нет. Да и вообще, надоело жить в этом сарае.

…А еще Мариус не сказал магистру о том, что никогда не просил делать его стражем, не просил уродовать саму его сущность ради того, чтобы влить в кровь магию. Поскольку магические войны унесли то, что порождает энергетические потоки, оставался только один способ сделать из человека мага: накачать его вытяжкой из Пелены. Так себе удовольствие.

Неторопливо шагая по бульвару и отдаваясь приятной горечи воспоминаний, Мариус добрался до угла, образованного улицами Святого Петерсона и Первого Пояса. Кивнул хорошо знакомой старой липе, что печально роняла крупные, с ладонь, листья, и также неторопливо двинулся дальше. До столь же хорошо знакомого дома оставалось совсем недолго, взгляд уже выхватывал их густых сумерек облицованную красным гранитом колонну, влажный блик на ней от лайтеров в ажурной корзинке.

Потом Мариус поднялся по ступеням и решительно подергал шнур звонка. Несколько минут ничего не происходило, затем высокие, украшенные деревянными завитками двери распахнулись.

— Ниат Эльдор, — дворецкий здесь был отлично вышколен, а потому ничем не выдал удивления, — ниат Фредерик у себя. Сейчас доложу. Проходите.

Мариус шагнул через порог, и оказался в привычной и приятной обстановке. Коричневый паркет под ногами, стены в шелковых обоях с золотым тиснением, портреты многочисленной родни Фредерика. Он прошелся туда-сюда, с удовольствием вслушиваясь в легкий скрип дерева под ногами. В этом доме всегда было чисто, уютно и приятно. Сюда вообще приятно было заходить в гости.

— А. Мариус. Дружище, — со стороны лестницы раздался вопль хозяина дома, — крагхи тебя дери, а я-то думал, что ты уже и не появишься в Эрифрее. Засел в роутонском болоте — и все, с концами.

Фредерик Артемис Лайр спускался, скользя пальцами по полированному перилу, а долгополый халат, небрежно наброшенный, волочился по ступеням, словно королевский шлейф. Светлые волосы рассыпались по плечам, глаза блестят, на тонких губах искренняя улыбка. И тут Мариус поймал себя на том, что не знает, что сказать другу. Мол, пусти меня пожить к себе? Не могу у себя, потому что там двуликая, которую я купил? Глупо как-то звучит, несолидно.

— Я тут подумал, — нерешительно начал он, — приютишь меня на несколько дней?

— Хоть на месяц, — аристократическое лицо Фредерика словно осветилось изнутри, — хоть на год. Будет кому мне книги на стол таскать из архива.

А потом, уже спустившись, тихо спросил:

— Случилось чего?

Мариус только рукой махнул.

— Потом расскажу.

— Фьер Гассет, прикажите ужин подавать, — Фредерик поискал глазами дворецкого, — давайте, давайте, пусть там пошевеливаются на кухне. Я еще не ужинал, да и мой друг… ты ведь не ужинал, а?

— Не ужинал, — сказал Мариус.

И позволил тащить себя в гостиную, туда, где нежно-голубые обои в мелкий цветочек, ореховая мебель и образцы старинных гобеленов, в ткань которых еще была вплетена магия. До последней войны, до того, как мир разделила Пелена.

* * *

После третьего бокала арвейгерского десятилетней выдержки он рассказал. Фредерик, с удовольствием глядя сквозь полный бокал на сосуд с лайтерами, лишь улыбнулся.

— И это все?

Мариус даже почувствовал легкую зависть. Ему-то хорошо. Сидит себе, заведует Эрифрейским архивом, никаких двуликих девок, никаких чужих детей, состояние такое, что вообще непонятно, как оказался в Надзоре. Вернее, понятно. Отец пристроил. Место архивариуса — теплое, хлебное и совершенно безопасное.

— А что, мало? — осторожно спросил он.

— Друг мой, — Фредерик со стуком опустил на стол недопитый бокал, — я не вижу во всем этом ровным счетом ни одной проблемы. Ну, подумаешь, мальчик. Пусть тебе толком от родителей ничего не додсталось, но с жалованьем приора ты можешь устроить его в лучшую частную школу, человеком оттуда выйдет. Ну, подумаешь, девица…

— Двуликая.

— Да хоть трехликая. С руками, это ты, конечно, перегнул. А так-то что? Печать Надзора на ней. Пусть живет, помогает твоей Марго по хозяйству. А там, по истечении пяти лет, быть может, выдашь ее замуж — и забудешь все это, как забавное приключение. Проблемы, говоришь… Это у меня, Мариус, проблемы начинают появляться, да еще какие.

Мариус неспешно прихлебывал вино. Какие у Фредерика могут быть проблемы? Беременность какой-нибудь певички? Или промотал папенькино состояние?

Внезапно Фредерик поднялся, пересел ближе, грохоча стулом по паркету, и хриплым шепотом спросил:

— Мариус, вот скажи, насколько ты близок с магистром?

Мариус прищурился. Нет, друг не выглядел слишком пьяным. И сумасшедшим тоже вроде не выглядел.

— Я вообще с мужчинами не близок, если ты об этом, — процедил Мариус.

— В смысле, духовно близок. Насколько магистр тебе доверяет. Насколько пускает в свои мысли.

— Да вообще не пускает, — Мариус позволил себе расслабленно выдохнуть, — кого он когда пускал?

— А Око Порядка ты видел?

— Око? Хм, нет, — Мариус покачал головой, — ты же знаешь, что оно настолько ценно, что магистр никого к нему не пускает…

— То-то и оно, — Фредерик нахмурился, — вот послушай. Ты мой друг, Мариус, я тебе доверяю. Ты же не пойдешь на меня доносить, а?

— Зачем мне это.

Фредерик сжал тонкие губы, откинулся на спинку стула и задумался. Потом окинул Мариуса внимательным взглядом, казалось, в его чистых голубых глазах на миг сталисто блеснуло сомнение. Блеснуло — и пропало, как рыба в глубине пруда.

— Нам всегда говорили, что последняя магическая война, которая собственно положила конец магии в нашем мире, всколыхнула нижние слои астрала, и как результат оттуда пришли крагхи. Ну и волной этого нижнего слоя зацепило нас, отсюда проклятье двуликости. Так?

— Все так, — Мариус кивнул.

— Ну да. И Око Порядка защитило нас, поставив перед крагхами Пелену, сквозь которую они время от времени проходят, но не слишком часто, потому что для этого нужен большой объем той самой астральной энергии, верно?

Мариус молча кивнул. Он никогда не думал над подобными вещами, они казались просто данностью. К чему думать над тем, чего не можешь изменить?

— Вроде как Око порядка подпитывается на энергии опечатанных двуликих, — тем временем пробормотал Фредерик, — и вместе с тем их большое скопление может вызвать разрыв Пелены и то самое явление, которое мы называем роем. Так?

— И это верно.

— У меня, как у архивариуса, много времени, — глухо сказал Фредерик, — я тут провел небольшое исследование. Нам говорят, что проклятье Двуликости может коснуться любого, но это не так. Не совсем любого. Помнишь, с чего начались Магические войны? Ну да, да. Те самые, Максимус и Риверрон. Поругались на Совете. И у одного, и у второго были сторонники. Потом нам говорили, что вроде как после того, как всколыхнулся астрал, эти двое примирились в борьбе с общим злом, и Риверрон погиб, создавая Око Порядка, да? А я вот нашел некоторые источники, где говорится иное. Они не примирились. Они дрались так, что мир содрогался. Ну и, в общем, потом откуда-то появилось Око Порядка, внезапно так. И Пелена. Остался Максимус, Риверрон исчез в неизвестном направлении, но — прошу заметить — вместе со своей армией. Никого в пределах земель Порядка не осталось. Никого, Мариус. Ну и вот… подытоживая свое сумбурное несколько выступление, повторю: я провел исследование. По регистрации двуликих проклятие коснулось только потомков тех, кто ушел вместе с Риверроном. Тех, кто не остался в землях Порядка.

Мариус почувствовал неприятное щекотание под ложечкой. Нехорошее ощущение. Оно время от времени посещало его — как раз перед тем, как происходило что-то плохое.

— То есть ты нашел противоречия в выкладках, — осторожно уточнил он, — кому-нибудь говорил об этом?

— Только тебе, — Фредерик жалко улыбнулся, — сам понимаешь, Магистр будет не в восторге.

— А еще что есть? — если идти, то до конца.

— Мы ничего не знаем ни о двуликих, ни о мире за Пеленой. Такое ощущение, что Магистр прикладывает все усилия, чтобы никто никогда и не узнал.

— Погоди, о двуликих мы все знаем, — решительно начал Мариус и… осекся.

Что — все?

Да ни крагха никто не знает. И вот это, что только что рассказал Фредерик — двуликие — потомки тех, кто, возможно, остался за Пеленой? Тех, кто ушел с Риверроном?

— Скопление двуликих провоцирует прорыв, — прошептал архивариус, — а ты никогда не думал, что кровь притягивает кровь? Что крагхи — тоже потомки тех, что ушли с Риверроном? И что все, что мы имеем — не более, чем продолжение той войны? И что обе стороны просто готовятся к решающему сражению? Тогда ведь… мало кто уцелеет.

— Лучше бы ты романы читал, — процедил Мариус, — приключения там, чувства…

Фредерик пожал плечами.

— Слишком большие расхождения во всем, Мариус. Магистр либо чего-то не знает, либо что-то намеренно скрывает. И, знаешь, я уже и сам не рад, что раскопал все эти архивы. Лучше бы и нос туда не совал. Оно же видно, с какими книгами я работаю… И потом, Око Порядка. Никто никогда его не видел, Марус. Вроде как оно хранится у Магистра, но, но… ни одного, ни единого, даже самого крошечного описания артефакта. Как будто его никогда и не существовало вовсе.

Мариус отставил вино. Беседа перестала быть расслабляющей и приятной.

— Так, а что я могу сделать? Ты хочешь, чтобы я попробовал посмотреть на Око Порядка?

— Почему бы и нет? Все знают, Магистр благоволит к тебе. Ты ему как сын…

— Ну да, именно поэтому он и отправил меня в эту дыру, Роутон.

— Там Пелена близко, а магистр тебе доверяет. Что он тебе велел, Мариус? Проредить поголовье двуликих? Но ни слова не сказал о том, кого именно касается Проклятие. Клянусь, я перепроверил больше двухсот человек. Все, вот все, чьи предки ушли с Риверроном — все опечатанные. А ты уверен, что Око Порядка — если оно существует — черпает силу в опечатанных, м? Да и вообще, сколько лет Магистру?

— Все. Довольно, — Мариу поднялся из-за стола, — я… Фредерик, ты умный человек, я знаю. Но то, что ты мне сейчас говоришь, это…

— Это ересь, — Фредерик хмыкнул, — если на меня донесут, то все. Но мне нужно было, понимаешь? Нужно было тебе об этом сказать. И завтра мы тоже об этом поговорим. Я нашел в архиве, в самом пыльном закоулке, копию дневника Максимуса. Сегодня ночью буду разбираться, что к чему. И, знаешь, может статься так, что вся наша с тобой картина мира возьмется трещинами и осыплется, как раз в те самые нижние слои астрала.

— Все. На сегодня — все, — уверенно повторил Мариус, — если бы я тебя не знал так хорошо, то решил бы, что ты либо пьян, либо сошел с ума.

— Я могу показать…

— Не надо. Завтра еще обсудим. Где мне спать ложиться?

Фредерик посмотрел на него беспомощно и даже обиженно.

— Гассет тебя проводит. Доброй ночи, Мариус. Да, завтра поговорим еще.

* * *

Крагхи его дернули, копаться в архивах, думал Мариус, вертясь на шелковых простынях. Мягкая магия арвейгерского десятилетней выдержки закончилась, и теперь, окончательно протрезвев, Мариус с тоской думал о том, куда и зачем лезет Фредерик. Зачем — оно понятно, интересно. А вот куда… У Надзора на подобные вещи смотрят строго и просто: шаг в сторону от утвержденного догмата — ересь, подлежащая немедленному уничтожению. И все годы, пока из него готовили Стража, наставники день за днем твердили: война всколыхнула нижние слои астрала, Проклятие двуликости именно оттуда, как и Пелена, как и крагхи вместе с их ужасающим роем. А Фредерик, вон, откопал, что все Двуликие — потомки тех, кто, возможно, остался за Пеленой. Попроси, Мариус, показать Око Порядка, хм…

Понимая, что заснуть так и не удастся, Мариус сел на постели, потер виски. Фредерик говорил, что будет всю ночь работать, читать копию дневника. Надо бы его навестить, а заодно и посмотреть, что он там нашел.

В спальне было темно, лишь в углу, на подставке, мягко золотились лайтеры в стеклянной колбе. Окно выходило во двор, и о раму легонько царапались ветви деревьев. Если не присматриваться, то кажется, будто кто-то прячется в плетении теней… Мариус выдохнул. Какой вздор. В Эрифрее — Око Порядка, а число двуликих практически сведено к нулю.

Он нащупал на спинке кресла халат, ногами — мягкие домашние туфли, и поднялся. Сна ни в одном глазу. И легкое разочарование, досада в душе: думал, что в компании Фредерика забудет о своих, домашних сложностях, а друг подбросил ему такое, что даже думать об этом опасно.

Он дернул на себя дверь и вышел в коридор.

Дом был немаленьким, и это красноречиво говорило о богатстве предков Фредерика: сколько золота нужно отсыпать за такой большой участок почти в центре Эрифреи. Спальня и кабинет архивариуса располагались в другом крыле, и Мариус пошел туда. Неслышно, ноги утопают в мягких ковровых дорожках, вдоль стен тускло светятся фигурные колбы с лайтерами. И именитые предки таращатся с портретов, провожая гостя недовольными взглядами.

В доме царила ватная тишина, и Мариус досадливо поморщился: спать бы да спать. Но нет, мысли крутятся в голове, то о двуликой, оставшейся в доме, то о мальчике, которого предыдущий приор Роутона оставил без средств к существованию, но больше всего — о странных открытиях Фредерика. Крагхи его дернули все это читать. И ведь что самое противное, понимаешь, что все это может оказаться правдой, а то, что внушали наставники — ширмой, прикрывающей нечто очень важное, то, о чем не хочет говорить Магистр. От осознания этого под ложечкой противно скребся страх сродни тому, что бывает у человека, стоящего на самом краю обрыва. Одно неверное движение и ты летишь… в бездну.

До кабинета Фредерика оставалось совсем чуть-чуть, когда Мариус услышал звук разбивающегося стекла. И следом — крик, тут же оборвавшийся.

— Фредерик… — выдохнул Мариус.

Ну знал же, знал, что добром все это не кончится. Чувствовал…

Один удар сердца на то, чтобы сбросить на пол халат.

Еще один — на то, чтобы одним прыжком достичь двери, ведущей в кабинет.

Он не боялся. Даже без оружия Страж Надзора способен в одиночку размолоть в фарш с десяток особей роя, а крагхов и того больше. Умения, вколачиваемые годами, брали свое, и тело работало быстрее мыслей.

Дернул на себя дверь, нырнул в кувырок, но, уже вскакивая на ноги, разрезая пространство комнаты зеленоватыми лезвиями собственной магии, понял, что опоздал. Только крылатая тень мелькнула в распахнутом настежь окне. Мелькнула — и пропала в ночи. Остался цветастый ковер на полу, на котором стремительно ширилось темное пятно. И в нос ударил тошнотворный запах крови и внутренностей.

— Фредерик.

Он и сам не понял, как оказался на коленях рядом с другом. Фредерик лежал навзничь, глаза закатились, зажимал руками живот. Мариус с трудом развел сведенные судорогой, окровавленные пальцы — и понял, что все. Никто не успеет помочь. Да и не смог бы никто.

Тварь, забравшаяся в дом архивариуса, выпотрошила его как свинью в мясницкой лавке. Ошметки плоти мешались с ошметками шелковой пижамы. Фредерик еще дышал, хрипло, быстро, как будто ему не хватало воздуха, голова запрокинута, и лицо даже не белое, серое, губы посинели.

— Фредерик, — выдохнул Мариус, — как же так.

В самом деле, как же так? И откуда взяться твари в самом сердце земель Порядка? Двуликий? Но почему его понесло именно сюда? Случайность или нет?

Он стоял на четвереньках над умирающим другом, горло сжималось в спазме. От беспомощности хотелось выть и биться головой о стену, а потом выйти и убить кого-нибудь, разнести к крагхам квартал, выковыривая из всех щелей двуликих, полосуя их на ремни. Мариус подсунул руку под затылок Фредерику, приподнял его голову, хотя — все зря, ничем уже не помочь. И не с его слабенькой целительной магией. Пульс просто зашкаливал, дыхание застревало в груди.

— Фредерик.

Бледные веки дрогнули, и внезапно друг открыл глаза, уставился на Мариуса мутным от боли взглядом.

— Мариус… — тяжелый, судорожный вздох. — Око… нет… его…

И дыхание оборвалось. Все.

По телу Фредерика пробежала быстрая судорога, и он обмяк.

Мариус осторожно опустил голову друга на ковер и поднялся на ноги. С трудом осознал, что штаны на коленях пропитались кровью, и теперь липнут к ногам. Нужно было вызывать стражей порядка, а заодно и стражей Надзора. Ведь очевидно, что Фредерика убила двуликая тварь. Но почему? Мысли скакали, словно сыплющиеся из мешка горошины. Почему именно Фредерик?

Он быстро осмотрелся. Никаких признаков борьбы, только хлопает оконная рама и стекла разбиты. Фредерик ничего не успел сделать, он просто сидел за столом и читал, делая заметки. Тварь попросту смела его со стула, исполосовала когтями живот, выдирая внутренности… И все, улетела птичка.

Мариус подошел к письменному столу, на котором остался кровавый след. Фредерик говорил, что будет читать дневник Максимуса… Но дневника не было. На полу валялся скомканный лист бумаги, Мариус бездумно поднял его, разгладил. Там четким, бисерным почерком Фредерика были сделаны какие-то заметки, набросок карты…

"Точка притяжения", — прочел Мариус.

Кусок карты на диво напоминал предместья Роутона. Там, где вздулся пузырь Пелены.

И что все это значит?

Мариус аккуратно сложил лист, сунул его в нагрудный карман пижамы и еще раз внимательно оглядел стол. Возможно, Фредерик и правда читал дневник. В таком случае, выходило, что дневник забрала тварь. Интересно, почему. И последние слова Фредерика о том, что Ока нет. Но, пусть даже и нет, что тогда держит Пелену?

В коридоре наконец раздался топот, и в распахнутые двери ввалились слуги, возглавляемые дворецким. Ввалились — и застыли, лица бледные, перекошенные.

— Пошлите за Стражами Надзора, — Мариус устало посмотрел на них, — Фредерик мертв. Его убили.

* * *

Ничто не менялось в кабинете Магистра Святого Надзора. Все тот же полумрак, только зимой бывает светло, потому что за единственным окном разросся старый бук. Причудливые колбы с лайтерами, из рубинового стекла, вставлены в старинную люстру вместо свечей — и оттого по кабинету разлит красноватый свет. Темные дубовые балки через потолок, серый камень, всюду, где возможно, закрытый роскошными южными коврами. Ковры — тоже выдержаны в багровых тонах, где-то темнее, словно спелая вишня, где-то светлее, как маков цвет. Огромный письменный стол, заваленный кипами бумаг, старинными свитками, новомодными артефактами, заряженными от Пелены. Сам Магистр… тоже как будто не меняется, время бежит, струится сквозь него, почти не затрагивая строгое малоподвижное лицо. Лишь высокий лоб исчеркан глубокими морщинами, и резкая складка меж черных бровей. Почти не тронутые сединой волосы, что вороново крыло, гладко зачесаны, забраны в хвост.

Сколько лет магистру?

Хороший вопрос, друг мой, очень хороший.

Мариус, сидя в кресле напротив письменного стола, молчал. Вид Магистра будил воспоминания — о том, как срываются со скатерти крупные капли крови и звучно плюхаются на пол, о том, как маленький мальчик протягивает руку черноволосому мужчине, о том, как тот же мальчик бьется в агонии, а в вены вставлены трубки, по которым бежит, пузырится ядовитая зелень. Мальчик пережил трансформацию и стал Стражем Надзора. Только вот кажется до сих пор, что та зелень, жгучая словно кислота, опалила, выела что-то внутри, что-то очень важное…

— Я тебя зачем отправил в Роутон, — наконец прошелестел Магистр, — напомни, будь добр.

Мариус прочистил горло.

— Заняться искоренением ереси, наставлением горожан на пусть истинный. Переписать всех двуликих, проверить надежность печатей, если необходимо, произвести расселение двуликих так, чтобы не спровоцировать прорыв и исход роя.

— Ну так… — темные глаза угрожающе блеснули, — что ты делаешь в Эрифрее?

— В уставе не сказано, что приор не может покидать вверенные ему территории, — сказал Мариус.

— И то верно, — буркнул Магистр.

Он положил гладкий, старательно выбритый подбородок на сцепленные пальцы рук и смерил Мариуса долгим взглядом.

— Что ты видел в доме погибшего ниата Лайра? — все тот же шелестящий голос, от которого начинает клонить в сон.

— Ничего, — Мариус выдержал тяжелый взгляд Магистра, — я успел увидеть, что это был либо крагх, либо двуликий. Мне совершенно неясно, почему здесь, в Эрифрее…

— Двуликие коварны. Они еще хуже крагхов, ибо зверь их невидим. Тебе ли не знать об этом.

— Почему именно Фредерик. Возможно, та тварь что-то у него украла?

Магистр прищурился, и это не укрылось от внимания Мариуса.

— Как думаешь, что?

— Не знаю, — пробормотал он, продолжая смотреть Магистру прямо в глаза, — даже предположений нет.

— О чем вы говорили с Лайром накануне? — следующий вопрос, — говори, как есть, Мариус. Я должен понимать, что происходит.

Мариусу очень хотелось рассказать Магистру все, как есть. Но что-то мешало, засело глубоко внутри шипом. Он помолчал несколько минут, взгляд скользил по столу и зацепился за истрепанный корешок очень старой книги. Она лежала, прикрытая сверху пергаментами, но со своего места Мариус мог видеть ее край. Желто-коричневый срез листов, и как будто вымазанный чем-то темным.

Мариус вздохнул. Ощущение было такое, словно провалился в топь по пояс, и дна под ногами нет. Темная, вязкая бездна. Перевел взгляд на застывшее лицо Магистра.

— Мы выпили, — каждое слово застревало в горле, — потом Фредерик жаловался, что какая-то певичка, похоже, беременна от него. Жениться на ней, как вы понимаете, ему не хотелось.

— Когда я слышу подобное, то скорблю за Надзор, — сухо произнес Магистр, — братья позорят Святой орден.

Взгляд снова зацепился за книгу под листом пергамента.

И Мариусу изрядных усилий стоило продолжать спокойно сидеть в кресле и преданно смотреть на Магистра. Разум отказывался принимать происходящее. Это невозможно, чтобы… Магистр приказал убить Фредерика.

Но чем еще может быть измазана та книга, если не кровью?

Обычно ведь старые книги хранятся очень бережно…

А тот крагх, или двуликий, он наверняка что-то взял из кабинета Фредерика. А бедный Фредерик говорил, что будет читать всю ночь копию дневника Максимуса…

— Я узнал, что прежний приор Надзора нагрел руки на одном деле, лишив наследника имущества, — невпопад сказал Мариус, только потому что было необходимо что-то сказать. В груди все трепетало, и он уже заставлял себя не смотреть на книгу, а смотреть на Магистра. Как же так? Он привык безоговорочно доверять тому, кто был ему как отец. Выходит, не все так гладко? Выходит, Фредерик и правда сунулся туда, где его совсем не ждали?

— Сейчас ты приор, — тяжело сказал Магистр, — твоя задача — восстановить репутацию Надзора. Я специально послал тебя, потому что ты мне как сын и твоя честность вне подозрений.

— Спасибо, Магистр. Я постараюсь оправдать ваше доверие.

— Иди. Возвращайся в Роутон.

Мариус поднялся и с удивлением понял, что пальцы дрожат. Он стиснул кулаки и двинулся к выходу, но уже на пороге, вспомнив, обернулся:

— Магистр… Я так долго служу Святому Надзору. Я ни разу не позволил усомниться в собственной преданности делу. Но еще ни разу не видел Ока Порядка. Могу я… увидеть то, что свято для всех нас? То, что удерживает от живых земель порождения нижнего астрала?

Магистр растянул губы в добродушной улыбке.

— Мариус, но я не могу тебе показать Око. При всем желании. Ты же знаешь, насколько тонка настройка этого мощного артефакта? Неловкое вмешательство, влияние твоей собственной магии — и Пелена рухнет. Чудовища хлынут на наши земли.

Лучше бы ударил. Или убил…

— Понимаю, — с трудом проговорил Мариус, — простите, Магистр. Верно, я хочу слишком многого, когда моя задача — хранить людей от порождений хаоса.

Ничего не видя перед собой, Мариус вышел из кабинета Магистра и, только плотно прикрыв за собой дверь, рванул ворот сорочки. Пуговицы звонко застучали по полу. Появилось желание пойти и напиться, надраться до состояния бревна. А еще ощущение, что весь мир затрещал по швам и готов обрушиться в пропасть, в тот самый нижний астрал.

Нет, по-прежнему слова Фредерика казались бредом и ересью. По-прежнему Магистр вроде как был прав, и его слова не выходили за пределы принятого Надзором догмата. Но…

Око Порядка Магистр не хотел показывать. Если бы хотел, придумал бы способ, наконец, просто заглянуть с порога, не подходя близко. Или перед этим выпить нейтрализующий состав, его бы хватило на час, чтобы никакая магия не повлияла на артефакт.

И Фредерик… убит.

И эта странная книга на столе у Магистра.

Стало тошно, теперь уже действительно тошно.

Мариус оттолкнулся от стены, о которую опирался рукой, и заспешил вперед по коридору. Изредка ему встречались молодые стражи, подобострастно кланялись. По Надзору упорно ходили слухи, что именно Мариус будет следующим Магистром. А сколько лет этому? Неизвестно. Но старым он точно не выглядит.

Наверное, наилучшим решением будет сейчас вернуться домой, в Роутон. Там сонная тишина, яблони, Марго и Робин — и никаких странных и страшных мыслей о том, что, быть может… все не так, как об этом говорят.

Он поморщился. Ну да, Марго и Робин. А еще Тиберик. И эта девка. Интересно, не умерла ли она? И ведь скоро придется устраивать торжественный прием, приглашать нужных и важных людей Роутона. А в доме раздрай, пыль, паутина…

А еще нужно бы остаться на похороны Фредерика, но не хочется. Хочется, чтобы друг остался в памяти этаким легкомысленным весельчаком, романтиком и любителем поволочиться за каждой сколь-нибудь симпатичной юбкой.

И что делать со всем этим, Мариус не знал.

Он вышел во внутренний двор Надзора, вдохнул полной грудью. Возможно, он побудет в Роутоне, успокоится и примет какое-то решение. Над головой шелестели листья, уже тронутые желтизной, и на сердце сделалось так тоскливо, что хоть волком вой. Думать о том, что все, чему учили в Надзоре — ложь — не хотелось. Хотелось отмотать назад время и никогда не приезжать к Фредерику, не слушать его звонкий голос, эти рассказы о несоответствии догмата и содержимого пыльных архивов. Просто. Ничего. Не знать.

Мариус прошелся по пустынной аллее, уселся на скамью и выудил из кармана портальный артефакт. Долго крутил его в пальцах, а мысли плыли, плыли… И о том, что артефакт похож на детский волчок с двумя шкалами и стрелками управления, и о том, что меньше знаешь, крепче спишь — хотя вот Фредерик узнал много и теперь уснул уже навсегда, и о том, что все это… вся эта истина ему лично сто лет не нужна, и что Фредерик сам виноват, сунув нос, куда не следует, а Магистр никогда и никому не показывает Око Порядка, быть может, потому что его и в самом деле нет? И карта, наскоро набросанная карандашом, местность вокруг Роутона. Крагхи знают, что это все значит. А ему, Мариусу, все это не нужно. Он просто хочет служить Надзору, и предан Магистру, как и раньше…

А если и правда, все двуликие — потомки тех, кто сгинул за Пеленой?

Да и сгинул ли?

Нет, он просто будет служить Надзору. Никаких мыслей.

Мариус стиснул зубы. Лицо Фредерика так и стояло перед глазами. Почему напали именно на него? Случайность? Да, нужно думать, что просто не повезло.

День медленно катился к вечеру. Мариус поднялся, сжал волчок портала, ногтем перевел стрелку на нужную метку и с силой вдавил активирующую кнопку. Перед глазами пыхнуло, невыносимо завоняло гарью, и он ступил уже на траву рядом со своим домом.

Огляделся, щурясь на яркое, висящее низко, осеннее солнце. За время его отсутствия почти ничего не изменилось, только яблоки собрали. Ну и с окон Робин отодрал доски. Тишина, лишь шелест листвы на ветру.

Сейчас, как никогда, хотелось побыть одному. Наверное, потому что решение так и не принято, а сомнения так и жрут душу, хуже червей.

Мариус еще раз окинул взглядом старый дом и пошел по тропинке в обход, чтобы вернуться никем не замеченным через черный ход. Уже нырнув в прохладу дома, прошелся по коридору, мимоходом заглянул на кухню — там на печке что-то булькало в чугуне, аппетитно пахло мясом, но Марго не было. Возможно, она куда-то отошла с Тибериком. Мариус прислушался — воплей двуликой тоже не было слышно. Померла? Возможно, так будет лучше… И, стараясь не скрипеть половицами, поднялся на второй этаж, в свою спальню. Хотелось верить в то, что Марго подготовила чистое белье.

Заходя в комнату, он уже видел сорочку и бриджи, аккуратно разложенные поверх покрывала. Покрывало было шелковым, с вышитыми цаплями, его еще Ровена покупала когда-то. И Мариус решил, что надо все отсюда выбросить, чтоб и не вспоминать. Купить новое, чтоб без следов разочарований и утрат. Он устало сбросил форменный сюртук, начал расстегивать рубашку — то, что осталось от пуговиц…

И внезапно заметил быстрое движение в углу у окна. Как только сразу не увидел?

Он медленно обошел кровать и остановился над двуликой. Выжила, значит. И теперь почти распласталась на полу, изо всех сил пытаясь стать незаметной. В руках — щетка. Рядом — бадейка с водой.

Она тяжело и часто дышала, с присвистом, на переносице выступили мелкие капельки пота. И темные волосы на висках мокрые.

"Боится, — подумал Мариус, — ну и хорошо. Пусть боится".

— Ты что здесь делаешь? — поинтересовался он, опираясь рукой на столбик в углу кровати, — какого крагха сюда пришла?

Девка посмотрела на него своими огромными темно-серыми глазищами. Прижала к груди щетку, как будто та могла ее спасти.

— Я… я полы… мою…

И губы задрожали так, как будто сейчас расплачется.

Мариус посмотрел на печать. Болезнь миновала, и теперь печать Надзора выглядела просто как чернильный рисунок, большой такой, на всю левую щеку. Другая половина лица чистая, и кожа светится как фарфоровое блюдце, если смотреть сквозь него на солнце.

Ему показалось, что ошейник слишком туго охватывает тонкую шею и уже натер розовую полоску. А сама девка, в старых штанах Робина и в старой же его рубашке, выглядит совсем как недокормленный мальчишка-беспризорник.

Полы она моет, видите ли.

— Убирайся, — устало буркнул он, — я предупреждал, не попадайся мне на глаза. Прибью.

Двуликая опустила голову, затем, чуть помедлив, подхватила бадейку, зажала щетку под мышкой и — бочком-бочком, обходя его как можно дальше, шмыгнула к двери.

— Передай Марго, чтобы обед накрывала, — прикрикнул он вдогонку.

Последний-то раз ужинал вместе с Фредериком, а потом уже не получилось поесть.