Глава 4

Я проснулся от холода, пробирающего до самых костей. Сырая утренняя роса осела на сене, на моей одежде, на коже. Воздух, чистый и свежий, пах сосновой смолой, прелой травой и влажной землей. Сквозь щели в бревенчатой стене сарая пробивались косые лучи солнца, разрезая клочья тумана, что стелился над рекой в низине. Лес на дальних холмах стоял темной, молчаливой стеной. Эта первозданная, нетронутая тишина, столь непривычная после покинутого мною технологичного и шумного мира, настраивала на умиротворяющий лад. Но я прекрасно понимал, сколь обманчиво это чувство безопасности и покоя.

Потянувшись в своем ароматном ложе, я тотчас ощутил, как заломило тело: после вчерашних эскапад каждая мышца протестовала против любого движения. Первым делом я мысленно потянулся к своему внутреннему источнику, но там, где привык ощущать ревущий океан энергии, теперь едва теплился крохотный, сиротливый огонек. Вчерашняя стычка с артельщиками и короткий импульс, которым я уложил хозяина постоя, истощили меня почти досуха. Я был уязвим, как никогда прежде.

Пока я занимался ревизией своих сил, пожаловали гости. Дверь сарая со скрипом отворилась. На пороге, не решаясь войти, стоял Кузьмич. Суеверный страх на его широком, обветренном лице боролся с отцовской тревогой, и все это разбавляла робкая отчаянная надежда. Мне даже неловко стало наблюдать, как этот мощный и явно уважаемый в этом селении бородач терялся, переминаясь с ноги на ногу и явно не зная, как начать разговор.

— Слыш, паря, как тебя там… Аглае моей нынче хуже, — наконец выдавил он, глядя куда-то мне за плечо. Голос его был хриплым. — Совсем слегла. Бредит, горит вся. Ты вчерась говорил… про два месяца… А она, чую, вот-вот представится!

Он замолчал, но я понял все без слов: переборов ужас перед «колдуном», он пришел просить о помощи. Ну, лучше поздно, чем никогда!

Медленно, стараясь не показывать, каких усилий мне это стоило, я сел на колючее сено, одновременно прикидывая, насколько мне, в моем текущем плачевном состоянии, сложно будет вылечить девчонку. В сущности, черви эти — форменная ерунда. Но я не в том сейчас положении, чтобы разыгрывать благотворителя. Чтобы угрохать паразита, придется окончательно сжечь остатки своих сил! Ну а с другой стороны… С другой стороны — чтобы выжить в этом мире, мне нужны были союзники и ресурсы, пусть даже самые малые. А «червь», если подумать — это не только мелкий энергетический вампир, но и источник силы. Пусть слабенький и очень, так сказать, нереспектабельный, но мне сейчас не до снобизма. На безрыбье и червь — батарейка.

Кузьмич по-своему расценил мое молчание.

— Больших денег у меня нет, мил сударь, но… Ежели вылечишь ее — забирай себе. Что хочешь делай, лишь бы она жива была и здорова! А то все равно пропадать…

Ну нормально. Отец дочерью торгует. Пусть из самых чистых побуждений, но все равно выглядит это отвратительно.

— Не болтай ерунды! — строго оборвал я его. — Я могу ей помочь. Но, ты прав — за все надо платить, хозяин.

Он вскинул испуганные глаза, готовый выслушать мою цену.

— Значит, слушай сюда: мне не нужны твои деньги, — прервал я его. — Условия просты. Первое: я лечу твою дочь. Второе: взамен ты даешь мне кров и еду на неделю и не задаешь лишних вопросов. Третье: ты отвечаешь на мои вопросы. Рассказываешь все что знаешь. Вообще ВСЕ! Согласен? Даю пять секунд на размышление. Три уже прошли!

Кузьмич смотрел на меня мгновение, оценивая. Затем в его взгляде мелькнула решимость. Жизнь дочери была важнее любых страхов и сомнений, тем более что цена была просто плёвой. Уразумев все это, он торопливо кивнул.

— Будь по-твоему! Ничего не пожалею, господскими яствами кормить буду, только спаси!

— Ну раз так, пойдем! Веди, что ли, Сусанин! — съезжая с сеновала, добродушно произнес я и, оказавшись рядом с бородачом, ободряюще хлопнул его по плечу. — Да не менжуйся ты, там ничего сложного. Все сделаем в момент!

Вскоре я вступил в дом Кузьмича. В просторной избе пахло сушеными травами и жаром болезни. На широкой лавке под тулупом металась Аглая. Сейчас, при свете дня, ее нездоровье было видно еще отчетливее. Кожа казалась почти прозрачной, под глазами залегли темные тени, а светлые, спутавшиеся волосы прилипли к потному лбу. Красное пятно на шее стало ярче и, казалось, слабо пульсировало в такт ее частому, прерывистому дыханию. В углу, у печки, рыдала навзрыд крупная женщина в платке и багряном, сильно ношенном сарафане — верно, мамаша болезной. Рядом с лавкой стояли два растерянных парня — сыновья Кузьмича. Из-за сумрака печи испуганно выглядывали детские лица. Ну что, приступим!

— Выйдите все. Кроме тебя, хозяин, — сказал я, садясь на край лавки и растирая руки.

Парни, хоть и выглядели туповато, тотчас взялись за дело.

— Идемте, мамаша. Идемте! Илейка, Дашутка, пошли во двор! — заторопились они, выпроваживая домочадцев. Остался лишь безмолвный Кузьмич. Встав поодаль, он тихо, боясь даже громко дышать, наблюдал за происходящим.

Когда в избе стало тихо, я закрыл глаза, отсекая все лишнее и концентрируясь на том жалком остатке Силы, что был во мне. Терпеливо собирая каждую искорку, каждую крупицу, где-то за четверть часа я сплел их в один крохотный, но плотный и острый, как игла, сгусток. Та-ак… этого хватит и на то, чтобы оторвать тварь от ее жертвы, и на то, чтобы забрать ее силу. Правда, в обрез.

Что же, приступим! Воздух в комнате едва заметно потрескивал, запахло озоном. Волоски на моих руках встали дыбом. Двумя пальцами я коснулся пятна на шее девушки.

Внешне ничего особенно не произошло — никаких вспышек света, никакого театрального волшебства. В тишине лишь раздался тихий, сухой щелчок, будто от сработавшего пьезоэлемента. Но на девушку это произвело сильнейшее действие. Тело Аглаи выгнулось дугой в короткой, беззвучной судороге, ее глаза на миг широко распахнулись. Секунду она застыла в таком положении. Кузьмич за моей спиной беззвучно ахнул.

Я почувствовал, как нечто чужеродное, липкое оторвалось от ее нервной системы. На коже, в центре исчезающего пятна, проступил прозрачный, студенистый сгусток размером с ноготь. Внутри него билась темная точка-узел — примитивное средоточие воли твари. Червь. Так, теперь, хоть это до крайности противно, я выпью твою невеликую силу…

Черт! Не вышло. Я отдернул руку, словно от ожога. Это тело настолько слабо, что не справляется даже со столь несложной задачей! Вот те раз! И как мой пра-пра-предок вообще выживал в таких–то условиях? Нда… Ну, имеем, что имеем. Значит, для пополнения сил придется идти к Грани — там процессы конвергенции проходят много проще. Жаль… будь у меня ловушка, эта тварь могла бы стать топливом, первым шагом к восстановлению сил. Но сейчас тащить ее к далекой прорехе в Грани было невозможно, а артефакта-клетки у меня не было. Придется просто уничтожить.

Снова сосредоточившись, я направил в сгусток второй, более мощный импульс. Прозрачное тело твари вспыхнуло синеватым светом и с тихим, злым шипением испарилось, оставив после себя лишь едва уловимый запах озона.

Я отнял руку, с удовлетворением наблюдая, как тает пятно на шее девушки. На глазах изумленного Кузьмича его дочь начала розоветь, затем глубоко, шумно вздохнула, будто вынырнув из глубокой воды. Здоровый румянец медленно заливал ее щеки. Наконец, она открыла глаза, и взгляд их был уже ясным, осмысленным.

— Тятенька… — прошептала она слабым, но чистым голосом. — Я есть хочу…

— Конечно, доченька, сейчас все устроим! Арина! — спешно подходя к двери, выкрикнул Кузьмич. — Беги в кухню, есть собери!

Завтрак — простая овсяная каша с молоком да краюха черного хлеба — показался мне вкуснее любого блюда из императорского дворца. Силы медленно возвращались в измученное тело. Кузьмич, сидевший напротив, все еще смотрел на меня с благоговейным восторгом, замешанном на немалой толике страха, но уже без прежнего ужаса. Чудо, случившееся с его дочерью, перевесило все. Женщина и сыновья за стол сесть не решились, хоть я и не стал бы против этого возражать.

Вскоре я выяснил, что на дворе 1819 год, лето, седмица до начала Успенского поста, а в далеком Петербурге правит император Александр Павлович. Находимся мы в Кунгурском горном округе. Купец Василий Захарович Ерофеев — местный «королек», владелец единственных в округе механических мастерских, человек крутой и скорый на расправу. Деревня, где я вчера устроил переполох, принадлежит ему же.

— А ты сам-то что ж, не помнишь? Работал ведь на него! — хитро прищурившись, спросил Кузьмич.

— Я с артельными крутился, что там за хозяин, мне не сказывали, — угрюмо ответил я, понимая, что звучит это неубедительно. Но что еще я мог сказать? Что память моя — как чистое поле после пожара? Он бы все равно не понял или не поверил бы.

Аглая, уже на ногах, двигаясь медленно, но уже уверенно, молча убирала со стола. Болезненная бледность схлынула, уступив место слабому румянцу, и только теперь я смог разглядеть, что девица-то симпатичная: густые русые волосы, заплетенные в тугую косу, большие серые глаза под соболиными бровями и упрямый, крепко сжатый рот. Девушка, скромно потупив глаза, казалось, совсем старалась не смотреть на меня, но я то и дело ловил ее быстрые, исподволь брошенные взгляды, в которых страх мешался с любопытством и невысказанной благодарностью.

Идиллию нарушил отчаянный крик младшего сына Кузьмича, мальчонки лет десяти, гулявшего с ребятами на околице.

— Ерофеевские едут! Пятеро, на лошадях! С дубинами!

Кузьмич вмиг помрачнел. Он поднялся из-за стола, его широкое лицо окаменело.

— За тобой, лекарь, — глухо произнес он. — Знать, не простил купец обиды!

К дому подъехали пятеро. Крепкие, плечистые мужики в добротных тулупах, с лицами, привыкшими к дракам. Судя по добротной одежде, это была уже не вчерашняя деревенская гопота, а доверенные лица, можно сказать — личная гвардия купца. Во главе их, на сытом вороном коне, сидел их главный.

— Эй, хозяин! — крикнул он, не слезая с седла. — Меня зовут Кондрат, я от купца Ерофеева! Выдавай нам этого порчельника и бунтовщика, Михаила Молниева! Хозяин велел его к себе доставить, для разговору!

Кузьмич молча вышел на крыльцо. В его мозолистой руке был зажат тяжелый колун. За ним, как два молодых медведя, встали его старшие сыновья, Прокоп и Игнат, сжимая в руках вилы и рогатину.

— Лекарь — мой гость, — густым, низким басом произнес Кузьмич. — И он под моей защитой. Уходите-ка подобру-поздорову, а то как бы худо вам не вышло.

Я смотрел на эту сцену из окна и понимал, что этот простой, темный мужик только что сделал свой выбор. Выбор между страхом перед всесильным купцом и долгом чести. Подставлять его и его семью под удар я не мог. Моя Сила немного восстановилась после сытного завтрака, но все еще была на исходе, драться в открытую с пятью здоровыми, вооруженными мужиками — самоубийство. Оставалось одно — блеф.

Ну, где наша не пропадала. Тяжело поднявшись, ловя на себе испуганные взгляды Аглаи и ее матери, Арины, я вышел на крыльцо и встал рядом с Кузьмичом.

— Меня искали? — спросил я спокойно.

Кондрат смерил меня взглядом с головы до пят и смачно сплюнул на землю.

— Тебя, бунтовщик. Поедешь с нами.

Я медленно поднял руку, указывая на оружие в руках Кузьмича и его сыновей.

— Видишь? — спросил я приказчика.

Он усмехнулся.

— Вижу. Троих мужиков с железяками. А нас пятеро. И мы не из пугливых.

— Ты не туда смотришь, — сказал я, собирая последние крохи Силы.

Я ионизировал воздух вокруг лезвий топоров и наконечников вил. Ничего сложного, простейший фокус, но для этого времени — чистое колдовство. Металл окутался жутковатым, мертвенно-синим сиянием, заплясал, затрещал, словно на нем вспыхнули призрачные огни святого Эльма.

Лошади под ерофеевскими людьми занервничали, захрапели, начали пятиться.

— Что за чертовщина?.. — пробормотал один из мужиков.

Я добавил эффекта, создав резкий электростатический разряд прямо в воздухе перед ними. Громкий, сухой треск, как от удара пастушьего кнута, вспорол тишину. Этого оказалось достаточно. Лошади, обезумев от ужаса, взвились на дыбы, сбрасывая седоков. Кондрат едва удержался в седле, его вороной конь крутился на месте.

— Ведьмак!.. — взвизгнул один из упавших, вскакивая и бросаясь наутек.

Остальные, видя «бесовское пламя» на оружии и панику лошадей, последовали его примеру. Кондрат, матерясь и натягивая поводья, с трудом развернул коня.

— Я вернусь, колдун! — крикнул он уже издалека. — С солдатами вернусь! Посмотрим, какие ты супротив фузей фокусы покажешь!

И он ускакал вслед за своими перепуганными людьми. Синее свечение на топорах погасло. Я покачнулся, чувствуя, как последние силы покидают меня. Кузьмич подхватил меня под руку.

— Спасибо, хозяин, — прошептал я.

— Это тебе спасибо, лекарь, — ответил он, хмуро глядя вслед ускакавшим. — Но он прав. Вернутся они, как пить дать, вернутся. Уходить тебе надо!

— Ничего. Время еще есть. Пока они доберутся до своего хозяина, пока доложат, пока купец решит что делать дальше… А уж если за солдатами и вправду пойдут — это вообще дело не быстрое. А пока мне очень интересно, где твоя дочка подцепила эту дрянь. Ну-ка зови ее!

Вскоре дочка Кузьмича вступила в темные сени, и я устроил Аглае подробный допрос. Девушка все еще сторонилась меня, но послушно отвечала, опустив глаза на грубо струганные доски пола.

— Когда точно появилось пятно?

— Дней пять назад, может, шесть… Матушка заметила.

— Понятно. Где ты была за день-два до этого? Ходила куда-нибудь… в необычное место?

— В лесу… за земляникой ходила.

— В какое-то особое место?

— На Ведьмину поляну, — прошептала она, и я буквально почувствовал, как по ее спине пробежал холодок. — Там ягода самая крупная, сладкая, а собирать ее никто не торопится. Боятся…

— Ну, верно не зря боятся. И что было в этот раз? — нажимал я. — Ты почувствовала там что-то необычное? Холод, покалывание?

Она подняла на меня испуганные глаза.

— Там… жутко было. Тихо. Птицы молчат, и будто кто-то смотрит. А воздух… — она запнулась, подбирая слова, — тяжелый. И колючий, будто мороз посреди лета!

Ну, все понятно. Ее слова — классическое описание абсолютно неграмотным в магических делах человеком, столкнувшимся с местом истончения Грани. А эта самая «Ведьмина поляна» — небольшая, нестабильная прореха, через которую в наш мир сочились мелкие энергетические паразиты. Аглае просто не повезло оказаться там в неподходящее время.

Нужно было проверить это место. При удачном стечении обстоятельств там можно было неплохо «подкормиться». Поглощение даже такой примитивной твари как энергетически червь, могло подстегнуть мое восстановление. Уж чтобы разогнать клевретов купчины Ерофеева, сил мне хватило бы. Даже с одного такого червя!

— Хозяин, — повернулся я к Кузьмичу. — Мне для дела нужна медная проволока. Моток, чем тоньше, тем лучше. Если нет — сойдет и горсть ржавых гвоздей. И еще нужен туесок или короб из бересты, но только плотный, с крышкой.

— Пойду, поищу! — почесав в затылке, отвечал Кузьмич. А я скрестил пальцы на удачу: проволока была бы идеальна — из нее легко согнуть руны-проводники, создав замкнутый контур ловушки. С гвоздями сложнее: пришлось бы вбивать их в дерево, формируя узор, и тратить драгоценную Силу на создание устойчивых связей между ними. Но в моем положении выбирать не приходилось.

Вскоре Кузьмич, порывшись в сарае среди старого хлама, принес мне то, что нужно: моток старой, позеленевшей от времени медной проволоки, снятой с какого-то древнего механизма, и крепкий берестяной туесок с плотно притертой крышкой.

Не теряя времени, я уселся на завалинке и принялся за работу. Аглая с младшими детьми с безопасного расстояния, наблюдала за мной, как за диковинным, но опасным зверем. Мои пальцы, оказавшиеся на удивление сильными и ловкими, даром что с обкусанными ногтями, легко гнули податливый металл. Создавая из проволоки трехмерную принципиальную схему, сплетая из проволоки спирали, петли и прямые линии на поверхности берестяного короба, я, чтобы точнее сконцентрироваться, вполголоса, напевал себе под нос формулы. Для таких как Кузьмич это были колдовские знаки. Для меня — простейшая «клетка Фарадея» с магическим усилением.

Вплетя последнюю руну в крышку, я провел по всему узору ладонью, вкладывая в него крохотный, почти невесомый импульс Силы. Проволока на мгновение тускло вспыхнула синеватым светом и тут же погасла. Готово! Теперь это был не просто туесок, а артефакт-ловушка, способный удержать нематериальную сущность. Теперь стоило поторопиться — мне уже не терпелось испытать мою поделку в деле.

Через полчаса я был готов. В моем заплечном мешке лежал каравай хлеба, кусок сала и несколько серебряных монет, которые Кузьмич буквально всучил мне в руку. Теперь мне надо было выяснить путь к месту истончения Грани.

— Красавица, не проводишь меня до Ведьминой поляны? — спросил я у Аглаи. Та в ужасе уставилась на меня, а затем яростно замотала головой.

— Дядя ведьмак, я провожу! — радостно вызвался младший сын Кузьмича, светлоголовый паренек по имени Илейка.

— Цыц, анафема, куда собрался! — зашипела на него мать.

— Ничего, Арина, с лекарем можно! — осадил ее Кузьмич, и Илейка, гордо посматривая по сторонам, споро побежал полевой тропинкой к лесу. Аглая, провожая меня у околицы, молча, не глядя в глаза, сунула в ладонь теплый, пахнущий травами платок.

Первые полверсты путь шел по обычной, светлой тропинке. Вокруг стоял привычный предуральский лес: мачтовые сосны, белые стволы берез, солнечные пятна, пляшущие на изумрудном мху. Пели птицы, стрекотали кузнечики. Но по мере того, как мы углублялись в чащу, мир вокруг начал меняться.

Сперва стихли звуки. Пение птиц смолкло, исчез стрекот насекомых. На лес легла давящая, неестественная тишина, в которой был слышен лишь шелест листвы да хруст веток под моими сапогами. Затем изменился и сам лес. Деревья стали кривыми, корявыми, их стволы покрылись странными наростами, похожими на застывшие опухоли. Мох приобрел больной, сероватый оттенок. Я чувствовал, как меняется магический фон. Воздух стал «колючим», наэлектризованным, и я ощущал слабое, но постоянное давление на сознание — фоновый шум из-за Грани. Даже безрассудно-смелый Илюша, беззаботно болтавший всю дорогу, вдруг побледнел и заторопился назад.

— Дальше все вперед, дядя ведьмак, а я взад побегу! — выкрикнул он и припустил к деревне. Я же двинулся дальше.

Наконец я оказался на поляне. Это была идеально круглая проплешина в лесу. Трава здесь росла неестественно-яркого, ядовито-изумрудного цвета, но выглядела при этом мертвой, как будто пластиковой. Посреди поляны стоял старый, расколотый молнией дуб; его черные, обугленные ветви были скрючены, как пальцы мертвеца. Кусты земляники и впрямь были усыпаны ягодами, но они были слишком крупными, глянцевыми, похожими на стеклянные бусины. Тишина здесь была абсолютной, звенящей.

Я остановился на краю. Обычный человек ничего бы не заметил, но я то видел, как воздух над поляной слабо мерцал, искажался магической марью, будто над раскаленным асфальтом в летний день. Прореха! Второй уровень. А значит, тут ползает немало всякой «светлой» дряни.

Поставив короб на землю и сняв крышку, я приготовился к охоте. В моем текущем состоянии «черви» были для меня невидимы, но я мог их почувствовать.

Замерев на краю поляны, я прикрыл глаза и прислушался к себе. Их не было видно, но присутствие ощущалось отчетливо — точно тонкое покалывание на коже, будто искры от шерстяного свитера, а если прислушаться, то можно было различить едва различимый писк, краем сознания цепляющий слух. Сомнений не было: несколько сгустков — «червей» — медленно ползали по ядовито-зеленой траве, тянувшись к излучению прорехи.

Просто так тварь в западню не полезет. Я шагнул вперед и раскрыл ауру — сдержанно, но достаточно, чтобы излучение моего тела стало для них приманкой. Для этих хищников это было как запах крови в воде для акул.

Моя задумка сработала: первый клюнул почти сразу. Я ощутил, как сгусток сорвался с места и скользнул по эфиру ко мне. Где-то в глубине души поднялось жгучее желание бежать отсюда без оглядки, но я, преодолевая гадливость, стоял неподвижно, пока на щиколотке не возникло неприятное жжение. Бинго. Присосался. Выдержав несколько секунд, чтобы дать ему увериться, будто я — добыча, я затем резко метнул к ноге раскрытый короб и выпустил короткий, мощный импульс Силы. Разряд ударил по паразиту — тот отцепился и тут же втянулся в магнитную воронку сосуда. Крышка захлопнулась, и изнутри послышалось злое комариное жужжание.

Уничтожить его было бы пустым делом — энергия просто растворилась бы в воздухе. Ее нужно было взять себе. Я поставил короб у расколотого дуба — самой сердцевины этой поляны, места, где энергия Грани била ключом. Одной рукой коснулся крышки, другую положил на грудь и начал медитировать, подстраивая собственную ауру под вибрацию пленника.

Когда резонанс поймался, протянул между нами энергетическую нить. Сменил полярность — и должен был потечь ровный поток силы. Но вместо прилива ощутил, как что-то острое, едкое вгрызается в меня изнутри. «Червь» не отдавал энергию, он пытался прогрызть себе дорогу в мои каналы. Аура трещала, как ветхая ткань.

Пот холодом скатился по спине. В старом теле я держал этот процесс на автомате, но здесь — юный, еще не натренированный организм. Что, если его магическое «сердце» не выдержит? Давить — значит порвать его окончательно, прервать — значит схлопотать обратный удар и выгореть дотла.

И тут в голове праздничным фейерверком вспыхнула мысль: ни фига! Это тело — не какой-то там чахлый простолюдин — это на минуточку, тело легендарного Михаила Молниева, первого из нашего рода, что пережил удар молнии и обрел великую Силу. Ему никто не передавал готовых знаний — он сам их выковал. Значит, и мне нужно перестать действовать по привычным лекалам. Верь в себя — все получится!

Плавным скользящим движением я отпустил главный канал и раздробил поток на сотни тончайших ручейков. Сила пошла не одним путем, а тысячей капиллярных протоков, сетью — как река, рассыпавшаяся на дельту. Секунду спустя как будто костер вспыхнул в груди, меня охватил экстаз — сила просачивалась, омывая клетки, заполняя тело изнутри. Тысяча игл размалывала волю твари!

Жужжание в туеске оборвалось. В груди разгоралось ровное, упругое тепло. Очаг Силы стал гибче, вместительнее, словно в микросхеме проложили новые магистрали. Я мог удерживать энергии вдвое, втрое больше, чем прежде. Конечно, это все равно крохи, но надо с чего-то начинать!

Боль растворилась, уступив место густой, тяжелой силе. Но поляна оставалась опасной, и оставаться здесь значило искушать судьбу. Я двинулся в сторону деревни — лес теперь дышал мирно, птицы вновь запели, и чаща больше не казалась враждебной.

У самой околицы, где дорога сжималась оврагами, они поджидали меня. Те же пятеро Ерофеевых людей. Но теперь подготовились.

Двое встали на пути, двое затаились в кустах с дубинами. А приказчик Кондрат сидел на вороном коне чуть в стороне, в руках у него был массивный самострел.

Кондрат криво усмехнулся и протяжно, почти лениво произнес:

— Ну что, колдун? Нагулялся? Хозяин велел представить тебя пред ним головой. Так што пойдешь ты, паря, с нами. По-хорошему или по-плохому. Выбирай!