Глава 5

Ворон

Мы шли по этой дороге, как ни в чем не бывало. Неклида со слугой его я с утра выставил. Одной разборкой больше, ну и ладно, и так Ангелине брачный браслет предъявлять.

Все было как всегда, и ничего не предвещало беды. Расслабились. Ну а чего нам было опасаться в обжитых землях? Разбойников? Так они, только нарвавшись на нас и увидав шевроны стражей, готовы были сами разом лечь на землю, держа руки за головой. Воров? Так единственный, кто умыкнул у нас хоть что-то, невестой моей сделалась. До сих пор в голове не укладывается. Тьфу, удавлю, если встречу.

Естественно, Фига по секрету всему отряду рассказал про мою ночную помолвку. Мужики, уже обрадованные, что Неклида я выдворил, повеселели и шутками задрали, по пояс не раздеться, чтобы умыться. Ходят ,гогочут, комментарии по поводу цепи брачной на запястье отпускают. Самое интересное— Ангелину всегда молчанием обходили, а про лесную невесту только и болтают. Показать просят, да рассказать в лицах, как смотрела, как кольцо всучивала.

Вот и мост. За ним прямая дорога в Гранец. Рукой подать. Сутки проехать. На одну ночь на постоялом дворе заночуем. Слухи пособираем.

Ох, не давал мне покоя этот цветочек аленький. И белых ворон теперь глаз постоянно в небе ищет. Вот с такими мыслями на мост и въехал с отрядом. И тут грохот, как камнепад в горах, и волна невесть откуда нарисовалась.

Что за херня? И в речку нашу как ливанула! Это как бочку воды в котелок маленький вылить. Речушка мелкая, до груди взрослого едва доходила , и это в самых глубоких местах, но широкая, зараза, поэтому и мост длинный был. Вовремя назад рванули, еще даже до середины не доехали, когда река эта новоявленная снесла все напрочь.

Стоим, понять ничего не можем. Что за чудо-юдное? В воде чего только не плывет, видно, деревушку смыло. Вон кадка с бельем, а вон баба на мостках, как на плоту, к другому берегу пристала.

Но вот чего я не ожидал увидеть, так избушки, крякающей в реке. Проплывает она мимо нас. Лапами утиными гребет потихоньку. А на подоконнике невиданная зверушка сидит. Вроде жаба, только здоровая, с собачонку. Еще что странное – белая и пушистая. Сидит, пальцем своим перепончатым в носу ковыряется. Я даже глаза протер. С другой стороны умертвие кота черного примостилось и глазами красными сверкает.

А между ними в глубине избушки у окошка девица нечёсаная. С очень, собаки чернозадые, знакомым подбитым глазом. И глазом этим значит мне подмигивает. У меня рот и открылся. Я даже сказать ничего не мог первые минуты, руку вытянул, дышать забыл как, от зрелища этого.

А она потом ручкой своей белой давай махать мне и поцелуи воздушные посылать. А звери ее странные за ней повторяют. Я никогда, даже в самом страшном сне, не мог представить, чтоб умертвие кота мне поцелуйчики посылать будет. Стою, как по голове мешком пустым ударенный.

А мужики мои спрашивают:

— Это что сейчас было-то?

А я им сквозь силу из себя выдавливаю:

— А это, братцы, невеста моя в избушонке проплыла.

Фига аж знак отвода от нечистой силы сделал:

— Экак, командир угораздило тебя. А притащится к тебе эта растрепа с синяком фиолетовым под глазом ночью— так придется долг мужецкий исполнять, иначе небо бессилием наградит. И жить поживать детей наживать.

Меня аж передернуло.

— Да ладно,— говорю,— если с ней только жить, так чует мое сердце, и котик этот дохлый тоже с нами поселится. А этого белого рядом видал?

— Его, брат, сложно не заметить. Я ж теперь ночами спать не буду, всю думу буду думать, что за колдовство такое страшное с ним приключилось? Лягушонок ж вроде? – посмотрел на меня с ужасом Фига.— Брат, а тебя как заворожит? И будешь ты у нас непьющий, да деньги домой несущий. Ты случайно про тещу у неё тогда не спросил, когда она в лес деру давала? Вот ей небо, у таких мамаши— истинные ведьмы.

— Фига,— с тоской протянул я, провожая взглядом уплывшую вдаль избушку, — не делай мне душевную травму. Мне ж еще с Ангелиной объясняться и, главное, вас еще в Чернозонье вести, а там, мать его, цветочек Аленький расцвел.

Избушка скрылась за поворотом. А нам что делать? Нам на другой берег нужно. Поехали вдоль реки новоявленной. Народ вдоль нее бродить начал. Никто ничего не понимает.

Добрались до деревни ближайшей. Ей повезло, что на пригорке стояла и ущерб их особо не коснулся. Топоры да пилы попросили, плоты строить стали. До вечера провозились. Лагерем здесь же стали. Костер развели. Похлебку замутили. Что самое интересное—отрядцы мои шутить надо мной перестали, а даже с сочувствием поглядывать стали. Фига даже подошел, мысль интересную выразил, от сердца значит всего:

—Может, придушить невесту твою тихонько, да прикопать?

Я на это только буркнул:

— Её еще найти надо для этого и поймать. И чует мое сердце, не будет это дело простым с такой свитой.

Потом мужики решили, что это не гуманно, и предложили скинуться, значит, всем отрядом, чтобы меня графа Ворона из рабства брачного выкупить. Дожил! Точно — найду и придушу!

Проворочался в итоге всю ночь. Только глаза закрываю, как сон снится. Сижу я со своей женой, ну с этой с подбитым глазом, на крылечке избушки этой крякающей. Малиной пахнет—сердце радуется. А рядом животинки эти странные детей наших нянчат. Раз, два в холодном поту проснулся, потом плюнул, поднялся, пошел с мечом разминаться. Вот угораздило же меня.

Но, может, повезет, и унесла ее река, да сгинет она где-нибудь, невеста моя болотная.

Анжи.

Прошли мы немало. На ночлег решили встать рядом с какими-то развалинами. Очень живописными, надо сказать. Столбы вычурные мраморные и остатки стен из белого камня заросли пышноцветущей плетистой розой ярко-красного цвета. Даже Крякве они понравились. Присела она к ним прямо вплотную. И так подвернулась, чтобы плеть цветочная к ней на крышу легла. Девочка, она и в Африке девочка, даже избушка. Тоже украшательством занимается.

Лягуху розы не пошли. Он, бедный, укололся об их шипы, в избушку залезая. Охранять пошел, как сам озвучил. На самом деле на топчан залез и под нос рифмы бормочет. Попросил, когда его накормят, прическу ему сделать новую, под Есенина подстричь. Говорит: «Мы с ним одной масти, беленькие, и талантливые тоже одинаково». Я только хмыкнула, вспоминая его экспромт про компот.

А мы с Пятнашом пошли хворост собирать, да, может, что съедобное отыскать.

Решили по развалинам пройтись.

— Как Мамай прошелся, — оглядела я полуразрушенное жилище.— Пятнашка, здесь война что ли была? Разгребла я мыском сапога щебень на мраморном полу.

— Про это не слышал. Хозяин только упоминал, что волны чудовищ шли периодически из Чернозонья и сметали всё на пути. Но то раньше было, при дедах его, —рассказал померший своей смертью кот, нюхая пахучую розу. Рой пчел жужжал, создавая белый шум. Белая бабочка, махая своими крыльями, уселась на цветок.

Я еще раз осмотрелась. Если бы и было что полезного в этих развалинах, то все уже было либо погребено под толщей зелени, либо украдено до нас.

Начали пробираться дальше, осторожно раздвигая растущие бурным цветом кусты. Пройдя руины насквозь, вышли к небольшой заросшей разнотравьем полянке. Пятнаш остановился и поводил носом, потом двинулся к бугру с растущим на нём кустами смородины.

Поскреб лапой землю и скомандовал:

— Хозяюшка, здесь то ли погребок, то ли землянка. А вход завалило.

Сбегала я к избушке, миску захватила, чтобы вместо лопаты использовать, и принялась за археологические изыскания. Полчаса, наверное, в земле рылась, ногти свои аристократические сломала, пока корни растений вытаскивала. Умертвие со своим утонченным обонянием оказалось право, плотно сколоченный деревянный щит прикрывал вход под землю. Я откинула его в сторону и заглянула внутрь. Деревянная лестница спускалась вниз, в темноту.

Придется бежать обратно за огарком свечи и камешками-зажигалками. Подхватив миску с остатками земли, вернулась к Крякве, поставила орудие копания на крыльцо—потом отмою— и зашла внутрь.

Лягух, покачивая спущенной с топчана лапой, продолжал предаваться искусству.

--Ну чё?—скосил он на меня свои жабьи глазки.

--Погреб нашли. Сейчас смотреть будем, что там.

Ляшка милостиво махнул лапкой:

— Иди с миром. Я тут занят. Решил стихи на песню переложить. Вернетесь, исполню. И да, проанализировал я и решил под Есенина не стричься. Образ Шамана решил на себя примерить. Мы с ним оба такие талантливые, словом не описать. Музом поющим твоим решил стать.

Я только головой покачала:

— Хорошо, что не мужем,—повесилась бы с таким или ночью подушкой придушила тишком.

Вернулась к погребку. Свечку зажгла и вниз полезла.

Свеча осветила небольшое помещение, где стоять можно было только в полусогнутом состоянии. Несколько лопат, грабли с ручной тяпкой, аккуратно поставленные, виднелись около лестницы. На полках стояли плотно закрытые туески из бересты. Штук пять пустых горшков и длинные ящички, видимо, под цветы.

Нашла я там и ларь с инструментами. По мелочи там было: топор, молоток с пригоршней гвоздей, ножницы огромные садовые—как раз Ляшку подстригу ими, веревки моток — кусты подвязывать, скорее всего. Ведро погнутое чуть, и нож, почти кинжал. Удачно мы зашли.

Выволокла я все это на белый свет и, говоря Пятнахе:

—Иди поцелую, нюхач ты мой.

Как же я люблю хозяйством заниматься. И чтобы инструменты различные у меня под рукой были, и горшочки с травками рядком стояли. Моя дачка была самая образцово-показательная. И в больнице впрочем также, только в этом мире расколбас полный, но зато весело.

Умертвие, валяясь на лужайке и играя лениво лапой с бабочкой , приподнял голову:

— Лучше шейку почеши, но потом, когда ужин сделаешь, а то Ляшечка скоро проголодается. А мне его знаешь как жалко, и шерстка у него мягонькая. Кстати, Анжеечка, кустик вон растет с фиолетовыми листиками, так листочки его от синяков и ушибов дюже хорошо помогают. Мамаша моей хозяйки маленькой ей всегда на коленки прикладывала. Но только свежие надо брать. Эта сушеная не работает.

А вот с этого и начинать надо было. Конечно, листок я оторвала, языком лизнула и под глаз приклеила. Потом задумалась, а не пересадить ли мне растение это в горшок и в избушку оттащить. Только как прикрепить, чтоб он потом во время переваливаний её не прыгал?

Оглядела новоприобретенное имущество. А горшок в ящик, а ящик на крыльцо и гвоздями прибить накрепко. Ай да я молодец, как придумала хорошо! И вообще, мне там можно будет огородик посадить.

И я принялась за дело. Вначале побежала Крякву уговаривать на новое место перейти, так эта зараза сделала вид, что меня не слышит и не видит. Очень ей роза эта плетистая понравилась.

Пришлось все на себе тягать. Инструменты оттащила. Ящики. Прибила их справа и слева от двери. Потом горшок притащила с пересаженным кустиком. Отправила умертвие воду искать. В двери показался нахмуренный лягух:

— Анжейка, я тебе на поиски за едой отправил, а ты опять травы натащила. Иди что ли зайца поймай. Я уже голодать начинаю.

Мой любимый фамильяр меня скоро доведет. Пора входить в режим устрашения.

— Ляшенька, — взяла я в руки удачно найденные ножницы и сделала «Клак-клак».— Знаешь, почему крупный рогатый скот покладистый становится?

Лягух насторожился, но любопытство победило, и он вопросительно задрал волосатую бровь.

— Кастрируют их. А потом они и поля пашут и телеги возят со всем вселенским смирением. Может, и тебя тоже под их дудочку?

Я представила, как я запрягла лягуха в маленькую тележку, и он перевозит мне горшки. На сердце сразу потеплело и я сделала шаг к обнаглевшему фамильяру.

Тот взвизгнул и запрыгал под стол:

— Анжейка, не подходи! В яйцах вся моя магическая сила, откуда потом манну черпать будешь?

— Ну уж точно не из твоего хозяйства,— хмыкнула я и потащилась сама за новой партией, но картинку с запряженным в тележку лягухом повесила на видное место своей памяти, чтоб этот маленький гавнюк не зарывался.

А около погребка меня ждал довольный котовый покойничек.

— Хозяюшка, что я нашел!

И Пятнаш повел меня через полянку.

— Вот!—гордо продемонстрировал он мне траву по пояс.

Я недоумевающе осмотрела ее, даже понюхала.

— Что вот?

— Так ты её раздвинь, там, видимо, до волны картофанка была посажена. Конечно, она подвыродилась, одичала, помельчала, но есть её можно. Выкапывай да вари. А вон там лучка пучки, укропки.

Ты ж мой герой! Дачей моей повеяло. У меня овощи тоже росли разные, по мелочи правда, и картошка та же на площади пять на пять, но грядочки по линеечке располагались.

Накопала я на кастрюлю. Горох конечно, но что делать. Сбегала к ручейку, который мой хозяйственник нашел. Муза своего упирающегося за косу из избушки выволокла ,заставила хворост собирать. Удобно, кстати, не буду я его под Шамана стричь.

Он долго еще обиженно сопел, но, почуяв запах вареной картофанки оживился и стал хворостинки сам в костер подкладывать.

Пока картофанка варилась, Я нарвала укропу, лучка нарезала и решила и их пересадить . Благо горшков пустых много было.

В туески мы с котом залезли, а там семена.

Я вопросительно глянула на умертвие, но он плечами жирненькими пожал:

— Про них не ведаю. Когда ростки дадут – опознаю. А так извиняй, хозяюшка.

Перетащила я и их. Над столом повыше ящик прибила, будет у меня там семенной фонд. И пока не стемнело, насыпала в оставшиеся горшки земли и выставила мой будущий огород всё на тоже крыльцо.Укрепила. Получилось миленько.

Умоталась донельзя. Еле хватило сил посуду помыть. Картофанка, кстати сказать, на редкость вкусная оказалась. Лягух, мало что мясолюбивый, глаза закатывал и добавки раза три просил. Эх, жаль, что масла не было.

Упала я на топчан и сразу в сон провалилась, а Ляшку заставила Пятнаша чесать, за меня, значит, отрабатывать.

А утром на крыльце меня ждал сюрприз. Роза эта плетистая побег дала. И он корни пустил в одном из моих горшков. Ну, я руки мешком обмотала, чтобы не уколоться, и хотела его вытащить, но избушка типа ожила, да как раскрякалась возмущённо. Я даже задумалась, а чем она голос подаёт-то так, трубой разве что?

В общем, уперлась, дверьми да ставнями захлопала протестующе. Модница оказалась какая! С лягухом на пару с претензиями на оригинальность.

Хочет с розочкой за окошком, как за ухом, ходить. Ну, что делать мне? У всех моих исправленных свои тараканы, и надо с некоторыми из них сосуществовать, куда денешься, а некоторых, особо ленивых, тапком бить.

Взяла ножницы, отрезала побег от материнской ветви. Полила из ведра. Благо целое вчера от ручья еле притащила. Избушка благодарно крякнула.

— Кряква, теперь-то можешь на другое место перейти? Я же картофанку замучаюсь таскать до тебя.

Эта модница поднялась, кокетливо отряхнулась и осторожненько на цыпочках, чтобы инвентарь на крыльце рассыпанный не растрясти, переползла на ту самую полянку.

Ляшка от такой тряски, естественно, завопил и проснулся, но, услышав клак- клак, обреченно сходил к ручью и, умывшись, пошел хворост собирать. Надо мне ножницы на стену повесить в рамочку, чтобы на виду, так сказать, были и мотивировали на труд в мою пользу.

Я приготовила мешок пустой под картошку. Чай утренний выпила и занялась пересадкой. Лучок пересадила, укропку ту же. Пятнаш, стесняясь, попросил мяту пересадить:

— Ты, хозяюшка, не беспокойся, я не зависимый. Так, иногда для души понюхать, да на луну поорать. Всем же надо расслабляться иногда.

Лягух насторожился:

— Тебе, когда такое дело приспичит, иди в лесок куда-нибудь, понял? Моему музыкальному слуху, сомневаюсь, что такое зайдёт.

Пахала я до обеда и, натаскав ведром, забила картофаном мешки. А организовалось их целых три штуки. Засунула их под стол.

Ляшка, постепенно привыкающий к труду, хвороста притащил и для костра, и про запас. Под топчан забил до верху. Вот что значит ножницы животворящие делают.

Пообедали. Отдохнули. Я огляделась. Выгребли мы отсюда всё, что можно. Я даже крошки мраморной натаскала и между горшков забила.

Развесила засушиваться гербарии полезные. Мешки с картошкой приятно грели глаз. В голодные времена точно не пропадем, если правда, оно, прожорливое неводонеплавающее, не сожрет.

Эх, масла бы еще.

— Пятнаш, — окликнула я умертвие,— а на чём здесь жарят?

Котик наш усопший задумался, вспоминая.

— На животном жиру, какой под руку попадается.

— А из семян не выжимают? Из семечек там?

Пятнашка, лизнул лапу:

— Семки лесные у нас для баловства, бабы да девки ими плюются, чтоб мужиков завлекать. Кто дальше плюнет—тем больше ценится.

Я уставилась на кота. Ничего себе здесь обычаи у простонародья. Потом спросила:

— Подожди, как это лесные?

— Ну да, в лесу на полянках открытых любят расти, —он махнул лапой в ближайший лесок.— Там их на полянке видимо-невидимо.

— А огурцы здесь выращиваются? Зеленые такие плоды вытянутые.

— Это горькие такие, с белыми семечками?

Я кивнула.

— Гадость редкостная, они тоже где попало, как ягоды растут. Бешеными их у нас называли, они, когда созревают полностью, стреляться во все стороны норовят. Хозяйка моя прошлая меня случайно на три дня в погреб закрыла, а там таз с ними стоял. Так я, чтобы с голодухи не умереть, все это время ими давился. Собирают их, едят конечно вприкуску. Но на любителя, я скажу,—авторитетно закончило умертвие.

Я убрала всё, что прилипло к моим загребущим рукам, в уголок, и собралась в лес сбегать за семками.

— С тобой пойду, — вдруг решил Ляшка, — здеся на открытой местности ладно, одна можешь или вон с покойником, а в лес без себя не пущу.

Кряква тоже поднялась и стала переминаться с лапки на лапку.

Пятнаш, потянувшись, поднялся. И двинулись мы до лесу. Пятнашка впереди топает, за ним я широкими шагами шагаю, потом лягух прыгает, а за ним Кряква переваливается с горшками на крыльце.

По пути наткнулись мы и на бешеных. Была у меня мысль, почему они горькие такие. Поэтому несколько ростков выкопала да в горшок большой засунула, в соседний с побегом розы. Полила как следует. Гвоздики прибила и веревку натянула, чтоб по ней ввысь курчавились.

— Анжейка, ты хорошо подумала?— забормотал фамильяр настороженно оглядывая мою рассаду.— А то как в нас начнут стреляться? И если горькие они, на кой нам тогда?

— Не боись, Маша , я Дубровский, — буркнула я лягуху.— Все заботу и ласку любят. Если о них ухаживать хорошо, сладкие станут, как сахар.

Сахар здесь был, в памяти той, старой Анжи осталось, что конфеты у нее в вазочке около зеркала стояли.

Зеркало! Хочу зеркало. Я осмотрела себя. Платье, конечно, ужас-ужас стало, но цвет, выдающий меня, так и не потеряло. Сейчас семок этих наберу в мешок и красоту буду наводить и на себя, да и Ляшку тоже надо в порядок привести,—глянула я на фамильяра. Расческу бы еще, а то руками опять придется голову прибирать.

Шапок подсолнечников набила я от жадности даже два мешка.

Подтащили их к избушке, ну как подтащили—я тянула, Пятнаш сзади подталкивал, а Ляшка кричал:

— Анжейка, поднатужься, чуток осталось!

Внутри Кряква теперь на склад была похожа. Больше не впихнуть ничего. Лягух тоже вздохнул, осматриваясь:

— Но зато при припасах. В трудные времена голодать не будем.

С этим я была полностью согласна.

Выгребла золу из печи в пустой горшок. Полила опять свой огородик и пошла с горшком под мышкой к ручью—мыться. Мальчикам ножницами пригрозила, чтоб не подглядывали. Даже дохлый Пятнаш проникся, опасаясь за свое хоть и недееспособное хозяйство.

Наплескалась я от души, а когда возвращалась, слышу избушка раскрякалась, а мои сосъемщики и горшок с бешеными разглядывают. Лягух орет:

— Ставлю на бешеного! Бей его!

Пятнаш помалкивает, но интерес проявляет. Чувствую, опять что-то приключилось.