Глава 37

В кафе не так много людей. Еще только середина дня. Обычно здесь толпа к вечеру и в выходные.

Веду всех к свободному столику. У окна наше с Аленкой место. Дочка уже посматривает в сторону игровой. Две девочки о чем-то переговариваются там, смеются. И ей хочется.

— Мам? Я хочу туда! — пальчиком указывает на игровую комнату.

Присаживаюсь, чтобы быть с ней одного роста.

— Малышка моя, — подбираю слова. Сейчас они сделают ей больно. — Мы сегодня выписались из больницы, помнишь? Ты болела. Твой организм еще слаб для игры с другими детишками.

— Но я хочу, — топает ножкой.

Олег присаживается рядом. Снова неловкость. Еще подумает, что я плохая мать. То ребенок теряется, то убрать в квартире не может, то ребенку не даю играть. Да и еще деньги зарабатываю раздеваясь.

— А что, если мы с тобой вместе потом поиграем? — Олег подмигивает ей. — Ты, я и Эльза? Ну и, — поворачивает голову и смотрит в глаза. Сейчас они горят и греют, — маму пригласим. М?

— А тебе не надо на работу? В клуб там? — аккуратно спрашиваю.

Мне до ужаса не хочется, чтобы он уходил. Я словно перенеслась в прошлое. Вот он мой Олег, протяни руку, коснись, и тепло перельется ручейками.

Олег смеряет недовольным взглядом, что-то шепчет неразборчивое.

— Ну или я съем твое мороженое и фри, — кроет козырями. Аленка смотрит во все глаза. Не ожидала такого.

— Ты не любишь фри! — громко так восклицает, немного обиженно.

— Соврал, — лицо непроницаемое. Врет и сейчас, я знаю.

Аленка вздыхает и усаживается на стул. Губки свои надула. Мне бы пожалеть, но так нравится ее обиженное личико, хоть фотографируй и в рамочку вешай. Ужасная мать.

— Спасибо, — благодарю искренне, — ловко ты с ней так. Будто знал как надо.

Ольшанский тормозит, словно его больно ужалило прошлое.

— Аринка такая же была.

И шумно отодвигает мне стул, чтобы я села.

Мы заказываем как и планировали: мороженое и немного фри. Аленка подозрительно косится на Олега, пальчиками крадется по столу как паучок и забирает себе тарелку с картошкой.

Мне сейчас так хорошо и спокойно, как кадр из семейного фильма. Умом понимаю, что все это одномоментно. Подуешь, и может исчезнуть, не вернувшись вновь. А внутри, в душе, радуга проявляется. Обычно она бывает после урагана и сильного ливня.

— Как ты узнал, что нас выписывают? — закидываю удочку. Подозрения закрадывались давно. Хочу подтвердить, ну, или опровергнуть.

Ольшанский довольно ухмыляется. Котяра, не меньше. Только больше в себя влюбляет своими этими теплыми ореховыми глазами и загадочной улыбкой.

— Договорился с врачом.

— В смысле? — все еще не понимаю.

Вздыхает. Не хочет признаваться.

— Когда вы уехали на скорой, я пробил номер врача в этой больнице. Ну и мне сообщали все, что с вами происходит.

— Значит, такое отношение к нам, палата эта… твоих рук дело?

Желаю кинуться на шею, расцеловать, а потом поцарапать, что за спиной все сделал и скрыл. И не звонил, не звонил. Снова ведь ждала, дура.

Ведет плечами. Бросает короткие взгляды на меня, на мои губы, а потом облизывается. Я точно жирная сметана, а он голодный кот.

— Ты можешь уже честно ответить? — психую. Хочу его признаний.

— Это не я, — не смотрит. Ворует у Аленки одну картошку, макает в соус и отправляет в рот. — Гадость. И тебе правда это нравится? — интересуется у дочери.

— Ольшанский, я не Алена. Мне-то не ври.

— Что ты хочешь от меня, Нинель?

— Правду, — чуть громче говорю.

— Зачем она тебе?

— У-у-у-у, — вою. Бью его взглядом. Я зла.

Олег весь внимания на мне. Каждую родинку очертил, снова губы обвел. И улыбается. Отбивает мое зло и недовольство как шарик для пинг-понга.

— Я хотел, чтобы вам было там комфортно. Насколько это возможно в больнице, — тихо отвечает. Сдается.

— Спасибо, — выдавливаю. Не потому, что не хочу. Я, выходит, и правда не знаю Ольшанского.

Аленка переводит взгляд то на меня, то на Олега. Мы говорим тихо, но какие-то слова могут до нее долететь. Ковыряет мороженое ложечкой. Мне только остается следить, чтобы они были маленькие.

Ольшанский умял свое мороженое быстро. Сидит теперь, смотрит на меня и облизывается. И это в детском кафе.

— Прекрати так делать, — строго говорю. А у самой бабочки в животе порхают, крылышками щекочут, что улыбка такая широкая на моем лице, даже неловко.

— Как? — взгляд не меняет. Только в Аленку коротко стреляет, проверяет.

— Будто я вторая порция твоего мороженого, — впиваюсь взглядом в его глаза. Темными сейчас стали. Боже, я догадываюсь, что у него на уме.

— Мятное? — провоцирует. Мне теперь кажется, что все слышат наш разговор и оглядываются. Это все игра моего воображения.

Он переводит взгляд в сторону и делает пару глубоких вдохов.

— Я вообще на тебя безумно зол! — шепчет так, что можно прочитать только по губам.

— Ты? На меня? — обида льется, я все в ней. Провалилась в нее. — Почему?

Аленка сидит и дергает ногами, постоянно поглядывает на игровую комнату. Ей хочется туда, а ужасная мать и странный принц не пускают ее.

Ольшанский молчит, только пальцами выбивает ритм по столу. Еще больше нервирует и раздражает.

— Ну что? Можно считать, что я выполнил свое обещание? — обращается к Аленке. Та рада, что внимание снова переключили на нее.

— Ты обещал поиграть со мной и Эльзой.

— Конечно.

Встает с места и ждет, пока мы за ним повторим. Аленка соскакивает первая. Берет Олега за руку и ведет к выходу. Я подчиняюсь. Опять бреду последней.

Идем медленно. Аленка что-то рассказывает Олегу. Кажется, про цветок, который мы с ней купили для группы в садик, а должны были вырастить. Ольшанский оборачивается назад и впивается шутливым взглядом.

Я все еще в негодовании. В один момент он готов сожрать меня как мороженое, ласково проводит руками по шее, трепет только вызывает, а потом говорит, что зол на меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍И непонимание этого выжимает каждую клеточку, оставляет меня без сил. Мысли возятся в голове, возятся. А ответов так и нет. Они есть только у Ольшанского.

— Я так понимаю, ты с нами? — останавливаюсь у подъезда.

— Да. Сказал же, нам надо поговорить.

Закусываю губу. Он все это делает только ради разговора? Кафе это? Шутки? Взгляды? Терзает и мучает.

— Аленка днем уже спать не будет. Только вечером заснет.

— Хорошо, — говорит нейтрально.

— Хорошо, — повторяю как проигравшая.

Аленка сразу уводит Олега в комнату играть. Я же снова запираюсь в ванной комнате. Стараюсь сфокусироваться. Его близость, запах действует как наркотик: туманят мозг, привязывают к себе и губят.

Умываюсь ледяной водой. Пытаюсь протрезветь. Пьяна ведь им. Ольшанский словно запретный алкоголь, просачивается в кровь и мощным потоком распространяется по венам.

Черт, я даже ужин готовлю на троих. Это странно. Ольшанский предложил доставку оформить, отказалась. Стою теперь у плиты, а могла бы сидеть в комнате и наблюдать за ними.

Мне так нравится, как Олег общается с Аленкой. Не хочется их прерывать. Любуюсь, хотя не должна. Спряталась за косяк двери и слежу. Воришка какой-то. Краду эмоции дочери.

И Олег… Либо я вконец ослепла, либо ему и правда понравилась Аленка. Нельзя же смотреть на ребенка таким теплым, медовым взглядом и кутать его в этой самой нежности. С первого дня их знакомства с моей дочерью я вижу его другую сторону, которую раньше не то что не замечала, я не знала о ней. Могла только догадываться.

Аленка укладывается быстро. Я читала ей сказку, пока Олег разговаривал с кем-то на кухне. Безумно любопытно с кем? Укрываю ее одеялом осторожно. Но уверена, спит крепко. Она всегда крепко спала ночью, даже когда была маленькой, я не знала про бессонные ночи. Правда, она мой подарок.

Ольшанский стоит у окна с зажатым в руке телефоном. Еще разговаривает. Тон другой. С нами он общался не так.

Такой его голос я слышала в день своего прослушивания. Холодок пробегает маленькими шажочками по коже. Неуютно, и хочется содрать его рубашку и обернуться в нее.

— Я могу приехать, — строго говорит, морозно, — но почему я должен делать за тебя твою же работу?

Ему что-то отвечают. Стараюсь вслушаться, выходит хреново.

Олег медленно разворачивается ко мне лицом. Я застукана. Он почувствовал мое присутствие. Как? Запахло яблоком? Скрываю эту улыбку, почесав кончик носа.

— Тех придурков на хер гони, понял?

Ругается, а у меня кожа мурашками покрывается и от слов, и от тона. Такой Ольшанский и будоражит, и заставляет в стенку вжаться, позорно опустив взгляд.

— Нахуя мне знать, кто их родители? А? На-ху-я? Не умеют нормально себя вести — за шкирку и вон. — Олег окидывает взглядом. Он то ли раздевает меня им, то ли наказывает. Сложное сочетание.

Подхожу ближе. Инстинкта самосохранения нет, вот совсем нет. Потому что я кладу ладони ему на грудь и заглядываю в глаза. Кто бы мне сказал, зачем я это делаю. Ведомая какими-то чувствами.

— Все, держи меня в курсе, — молчит. Ему что-то снова втирают. — Нет, меня сегодня не будет, — отрезает, — и кладет трубку. Взгляда пока только от не отводит от экрана.

А я жду чего-то. Тепла, наверное, слов каких-то.

— Ты хотел поговорить, — начинаю первой.

— Хотел, — снова лед. Снова холод и непробиваемая броня.

— Я слушаю.

Олег, едва касаясь пальцами, ведет по моей тыльной стороне ладони, предплечью, сжимает легко сами плечи. Шею разминает. Таю, как кубик льда в горячей руке.

А потом резко его пальцы смыкаются на шее, и он вдавливает мое обмякшее тело в стенку. Окольцовывает, перекрывает доступ кислорода.

И смотрит так, что взрываюсь петардой. Громко и в пыль.

— А теперь честно говори блядь, кто отец Аленки?