Глава 38

Мой страх меня глушит. Язык к небу присыхает. Не могу вымолвить и слова. Только невнятное мычание.

Глаза Олега стали поистине стальными и леденящими душу. Передо мной уже другой Ольшанский. Этот не устоит ни перед кем и ни перед чем, пойдем по головам. Будет бить, терзать и разрывать на ошметки, но добьется поставленных целей. Я стала его целью, точнее, мой ответ на его вопрос.

— Пусти, — умоляю.

Кислород походит на жидкий газ. Щиплет, глаза слезятся, а горло сдавливает горькие спазмы. На языке чувствую соленый привкус. Он смешивается с какой-то едкой и обманной сладостью.

Именно таким и был Олег сегодня со мной. Его нежность и ласка — всего лишь хорошо сыгранная роль.

Сейчас эта мысль начинает вправлять мозги, заставляет собраться. Хоть и хочется сжаться в атом и с последним вздохом исчезнуть.

— Хорошо, — снова наигранное спокойствие. Оно протыкает ребра, стремясь задеть сердце, — спрошу по-другому. Я отец Аленки?

Молчу. Во рту скопилось много слюны, а сглотнуть не могу. Шею и гортань сдавливает. Пальцы его в таком захвате, что кожу жгут, она плавиться начинает.

— Блядь, — ругается. Легкие горят, сердце работает навылет. Последние удары разрывают грудную клетку. — Говори ты уже!

— Пусти. Мне больно, — шепчу. Из глаз капают слезы. Они нисколько не прозрачные. Полны черной ненависти, вязкой обиды и непроходимой горечи.

Ольшанский резко отпускает руку и отходит на безопасное расстояние. Трет запястье. Но ни на градус не отводит своего темного и протыкающего взгляда.

Касаюсь шеи. Жесткий хват ощущаю до сих пор. Неужели он может причинить мне боль? Не душевную, а физическую. Настоящую, не фантомную. Ведь в его власти по щелчку пальцев превратить меня в пудру. Раскрошить и стереть.

Я, как ненормальная, полностью лишенная разума, хочу подойти к нему и прижаться. Веду себя и чувствую как настоящая покорная дура.

Потому что не виновата. Его злость и злоба не имеют под собой почвы.

— Ты сделал мне сейчас больно, Олег. — Всхлипываю. Давление его пальцев еще ощутимое. Долго не забуду.

Медленными шагами он приближается ко мне. Тело напряжено, мое тоже. Разряды летают как ракеты. И все попадают в меня, отбить не могу. Касаются, взрываются и ранят. Кровь сочится из этих ран и льется наружу осушая.

— У Аленки такие же глаза, как и у меня, она так похожа на Аринку. Не внешне, нет. По поведению, по характеру — вылитый я в детстве по рассказам матери. Да и по срокам ведь может совпадать… — сдается понемногу.

Он прикрывает глаза и головой пару раз бьется о стену.

— Она не твоя дочь, Олег.

Ольшанский стреляет в меня острым взглядом, разрезая душу. Его же просто мучается в агонии. Языки пламени вижу в отражении глаз. Ему больно. Черт, ему невыносимы мои слова, его воспоминания. Он сам становится синоним своей неугасающей ни на секунду боли и отчаяния.

— А если я сделаю генетический тест?

— Хоть десять, — горько усмехаюсь. Не верит мне.

Олег стоит близко. В носу привычно щекочет терпкий запах его кожи. Пальцами массирую кожу шеи, растираю ее. Она неприятно ноет после его захвата. Кошусь на него, в его ореховые глаза так боюсь увидеть какое-то презрение и брезгливость.

А вижу сожаление. Тонкое, почти прозрачное.

— Пиздец, — гладит ровно той же рукой и пальцами, которой и сжимал хрупкую шею. — У меня такая злость и гнев внутри бушевали. Я даже не видел перед собой ничего, Нинелька, — ласково меня зовет и распутывает узлы между нами.

— Я знаю. У тебя глаза даже черными стали. Пугали. — Сознаюсь. Истерика приближается. Теперь я осознаю, насколько сильно я испугалась.

— Блядь. Блядь. Блядь, — ругается под нос себе. Шепчет. Грубые слова звучат мелодией, потому она вдруг становится нежной.

Целует шею, те места, где подушечки его пальцев смыкались в кольцо. Губы горячие. Они быстро-быстро касаются кожи, царапают своей спешностью.

— Никогда так больше не делай, прошу, — хнычу.

Я застряла где-то между обидой и желанием целовать его также, чтобы чувствовать вкус его кожи. Хочу. Сомнения терзают, даже робкие движения боюсь сделать.

— Никогда. Никогда. Мудак я, да? — ухмыляется грустно.

Целует уголки губ, скулы, слегка прикусывает их, будто пытается надкусить. А я улыбаюсь. Нельзя не улыбаться. Это какая-то невозможная тонкость, граничащая с опасной остротой.

— Олег, — шепчу, — ты правда почти ничего не помнишь?

Я так хочу услышать, что нет, все прекрасно помнит: наши вечера, ночи. Как целовались долго — учил ведь всему — как грубо трахались, а потом зализывали друг друга. Плавали в нашем потоке из запретов, теплоты и чувственности.

— Запах твой помню..

Втягивает его у бьющейся жилки и оставляет влажный поцелуй. Взлетаю от этого касания, ноги отрываются от пола. Не удержать.

— Глаза твои помню голубые, светлые, с хитринкой…

Снова поцелуй. Олег опускается к ключице и проводит языком вдоль косточки. Черт, язык горячий и ошпаривает тонкую кожу. Руками сжимает грудь ощутимо. Приподнимает низ футболки и оголяет ее. Я без лифчика, он мне не нужен. Ругается снова грубо. А я расплываюсь в улыбке. Ведь всегда заводили его грязные словечки.

— Губы блядские помню, — коротко мажет по ним и облизывает свои. Я повторяю. — На хера накачала? — грубит еще. Прикусываю нижнюю губу. Провоцирую. И Олег знает об этом.

— Захотелось.

— Знаешь, что я представлял, когда посмотрел на них в первый день в клубе? — шепчет на ухо. Дрожу. В животе давно разгорается пламя, а в низу ощущаю влагу. Хочу его пальцы там.

— Что? — ведусь.

— Как встаешь на колени, берешь в рот и отсасываешь, — теку от этой пошлости. В соседней комнате спит дочь, а я хочу сделать то, о чем сейчас сказал Ольшанский. И ведь только с ним я такая. Словно своим голосом замки взламывает. Грубо и яростно. Как он умеет.

Набрасывается на мои губы остервенело. Вторгается в рот без спроса, стоило мне немного его приоткрыть. Знакомый и привычный вкус на языке. Я помнила его и никогда не забывала. Он — моя точка, мой оргазм.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Господи, я слышу свой приглушенный стон. Делаю это глухо и в рот Олега. Добивает меня, посасывая и лаская мой язык. Сознание переносится на пять лет назад. В носу тот же запах той квартиры, пальцы нащупывают его разгоряченную кожу. Сжимаю ее, царапаю. Только бы не прекращал.

— Нинель, — тяжело отстраняется. Отдирает меня от себя. И заглядывает в глаза. Все мутно, зрение нечеткое. — Расскажи мне.

Мотаю головой из стороны в сторону. Не хочу. В эти воспоминания не хочу окунаться. Они как гниль. А я падаль. Ворочаемся в одной каше, жрем друг друга.

— Олег, пожалуйста, я не хочу, — пальцы рук сводит, я не могу шевелить им. Сама я леденею. Жмусь к Ольшанскому, как костру, что отогреет. А он обнимает. Руками цепляет, обводит, проходит по коже.

— Я, — выделяет. И душу вынимает через поры, — хочу знать. Мне нужно, понимаешь?

Киваю.

Слезы беззвучным градом бьют по щекам. Они такие же холодные, как и вся я. Льдинки. Маленькие, сверкающие и царапающие.

Руками упираюсь в его грудь. Сердце чувствую ладонью. Колотится так, что выбивает мою руку. Пульсация дикая, без передышки, без пауз. Как гоночный мотор. С таким не живут.

— Он сделал тебе больно? — яд в каждом слове.

— Нет. Только я сама. Себе.

Отхожу к окну. Кутаюсь в свои руки, обвиваю ими плечи. Колотит и морозит, словно я в бреду. Температура тела поднимается до критической отметки, и меня бросает в жар, его догоняет озноб. И сносит с ног, бьет своими невидимыми пощечинами до кровавых отметин и обожженной кожи.

— Через неделю после нашего последнего разговора, — глотаю слезы, — я пошла в клуб. Одна. Я не знаю зачем, не знаю для чего… — торможу.

Резко оборачиваюсь и врезаюсь в Ольшанского взглядом. Он тяжелый как могильная плита. Сухая, холодная, губительная.

— Вру. Я хотела забыться. Тебя забыть. Смыть твои руки, твой запах, твой вкус. Чтобы кто-то содрал это с меня как кожу. Боли уже не было, я перестала чувствовать.

Ольшанский стоит, и ни один мускул не дергается. Взгляд направлен ровно в мои глаза. Там вижу свое отражение. Я маленькая и беспомощная девочка, что и была пять лет назад.

— Я не знаю, как его звали. Просто парень.

— Почему он? — голос, пропитанный безумием и болью.

— У него были твои глаза, — веду плечами. — За них я и зацепилась. Представляешь, первый выход и сразу в десяточку, — дурацкая шутка.

— И ты снова пошла?

— ДА! — кричу, напрочь позабыв, что за стенкой Аленка. — Я пошла за ним. Мы трахнулись тогда, Ольшанский. Я выпила стакан вискаря и трахнулась с ним. А потом еще через неделю и еще. Два месяца с ним трахались. — Плюю я.

Это не слова, это жало. И где-то в глубине я понимаю, что хочу ужалить Олега. Чтобы ему было также больно и невыносимо дышать.

— Кончала с ним? — грубо. Очень грубо. Но так выходит и его боль.

Молчу. Губы только дрожат. Они покрыты сухой корочкой.

— А какой ответ ты хочешь услышать? — короткими шагами приближаюсь к нему.

Мое сердце кто-то выжимает как мокрое, но грязное белье. Из него сочится грязь и зловонная жижа. Все это разливается внутри вместо крови, течет по венам, травит.

Ольшанский первым опускает взгляд. Я победила. Самая голимая победа. Хочется выбросить ее в мусорку и заорать благим матом — я этого не хотела.

— Я бы предпочел, чтобы ты вообще не ходила в тот клуб…

— Это был твой клуб, — грубо перебиваю. И упиваюсь его страхом, что мелькнул быстрой птицей.

— … и не трахалась без резинки с незнакомцем. Чтобы не трахалась вообще, — кричит.

Боль сочится отовсюду. Она пахнет прогорклым маслом, а по вкусу — тухлое мясо. Тошнит. Его ничем не перебить.

Смотрим в глаза друг другу, съедаем эмоции, чувства. Питаемся ими, как ненормальные и одичалые животные.

Это пугает. И завораживает одновременно.

— Моих мозгов хватило, чтобы трахнуться только один раз без резинки. Не переживай. Во время беременности меня проверили на все болезни. Я чиста как свежее стеклышко, — ехидно улыбаюсь. Моя дерзость ломает границы, но не строит новые. Не буду этого делать.

Олег подходит так близко, что ворует мой воздух.

Снова цепляет за подбородок, но на этот раз чуть нежнее. Помнит о просьбе.

— Дура ты!

Замахиваюсь и бью Ольшанского по щеке. Внутреннюю сторону ладони печет и царапает. Я вижу след. Он красный. И с каждой секундой становится все ярче.

Перед глазами пелена из горя, воспоминаний и отражения его силуэта. Мерещится как мираж в пустыне. Таким я видела его во снах.

— Ты послал меня на хер, — я и правда плююсь. Капли слюны вижу на его губах, на подбородке. — После того как нежно целовал, имел, как тебе вздумается и когда. Влюбил в себя. Я блядь тебя полюбила! Не имела права, нельзя было. Ты женат. У тебя своя жизнь, где мне бы не было места в любом случае. Я шла на эту свою гибель добровольно. Только чтобы быть хоть день еще провести с тобой, а ты… Даже не попрощался как человек. “Пошла на хер, Нинель. Не до тебя сейчас”. И бросил трубку. Ты, сука такая, просто бросил.

— А я мудак…

Бью кулаками в его грудь. Сильно, со всей силы, что есть. Ольшанский даже не двигается. Принимает каждый удар. И это размазывает масляной краской по холсту. Потому что он выпивает всю муку и страдания, которые паучьими сетями стягивали мои внутренности. Забирает их, моя пытка теперь становится его.

— Как же я тебя тогда ненавидела. Любила и ненавидела. Говорят, нельзя испытывать эти чувства одновременно, ведь это две стороны одной медали. А я могла.

— Ты сказала тому ушлепку, что беременна?

— Да. — Говорю уверенно. Желчь течет вместо крови, добирается до сердца и своей горечью облизывает его.

— Сука, — цедит, не открывая рта. — Он просто кинул тебя?

— Кинул меня ты, Ольшанский, а он даже слушать не стал.

— Ты сейчас меня просто рубишь тупым топором на куски, Нинель. Хочешь знать почему?

Отрицательно мотаю головой. Мне не понравится его ответ. Я рублю его на куски. Он же душит тонкой леской до гнусных хрипов.

— А я скажу. Я чувствую свою вину. Блядь, она такая огромная и широкая… Вот здесь, — показывает на сердце. Его долбежку слышу, — Я ее, сука, чувствую. Разодрать ногтями хочется и выгрести ее, вычистить.

Ольшанский сгребает мое лицо в своих руках. Всматривается в глаза. Сейчас они полны слез, что беззвучно падают и тают как снежинки.