Глава 50

Музыка играет, играет. Мой похоронный марш.

Я прикрыла глаза. Не хочу видеть перед собой ничего. Зажмуриваю их с такой силой, что становится больно. С такой силой, что режет. С такой силой, что яркие блики мигают, не прекращаясь, как ядерные взрывы.

Где-то отдаленно слышу голоса тех мужчин. Они колючей проволокой крутятся по телу, давят, прокалывая ее, и кружат дальше.

— Ну, Нинель, не разочаровывай. Снимай давай.

Вязкая слюна кажется тяжелой. Я перестаю чувствовать свое тело. Будто парю, будто кто-то подвязал на ниточки мои руки и ноги и там, наверху, играет мной. Осталось только улыбку фальшивую нарисовать.

Цепляю платье ладонью и сжимаю в кулаке. Сильно, пока пластиковые бусины не вдавливаются в кожу.

Кто-то внутри меня бьется в истерике, не веря в происходящее, старается защититься от этих невидимых ударов по душе. Как вообще ее можно ударить? Она может что-то чувствовать?

Платье стягиваю медленно. Оно просто падает к моим ногам кровавым месивом.

— Вот, другое дело! Иди теперь сюда, — Виктор хлопает себя по коленям. Хлоп-хлоп — звучит у меня в голове. И множится несколько раз. Я едва моргаю, дышу часто, но отрывисто. Это не истерика, слез нет. Меня словно разрубили на куски и склеили скотчем обратно. И хотят, чтобы я была прежней, без поломок, трещин и проблем. Так не бывает.

Каждый мой шаг сопровождается басовым звучанием — смехом. Моя красная дорожка. Вместо камер репортеров — похотливые взгляды, вместо приветственных речей — лошадиный ржач этих подонков.

Смотрю на его колени, и новый спазм скручивает желудок. Мое вялое тело противится даже этому.

И я просто начинаю молиться. Господи, я никогда этого не делала. Хотя вру, после родов смотрела на маленький комочек по имени Алена и молилась за нее, благодарила Бога, что позволил мне совершить ошибки. Одна из них самое ценное, что имею.

Молюсь отчаянно. Как чувствую. Чтобы долбанутый Виктор передумал, чтобы у него появились дела поважнее меня, чтобы земля разверзлась и сожрала этого ублюдка.

А он вытягивает руку и толкает на себя. Прижимает тесно. Голой грудью касаюсь, соски трет до боли. Запах въедается намертво. Теперь я пахну им. Соленым потом, горьким алкоголем и чем-то вонючим, кажется, это протухшая рыба.

Руки лапают тело, растирают его. Делаю жалкие попытки вырваться из этого круга. Не получается. Глаза слезятся, и в носу начинает щипать. Это унизительно и мерзко.

— Не надо, — какое-то поползновение ощущаю между ног. Его пальцы касаются меня там. Пару дней назад я чувствовала горячую ладонь Олега. Она ласкала, дарила наслаждение. А сейчас этот мужик просто сдирает касания Ольшанского, как старый, прилипший намертво пластырь.

— Что не надо? Вот так не надо делать?

Снова касается, забирается за резинку трусов и проникает двумя пальцами внутрь. А я становлюсь в лужу и хватаюсь за оголенный провод. Затрясло.

Мне неприятно, больно. Я ведь не хочу его. Презираю, чувствую всепоглощающее отвращение.

Пальцы не убирает. Начинает ими трахать. Как мясо.

Ногтями впиваюсь ему в плечо и сжимаю, разрезаю ткань. Пытаюсь оттолкнуть. Только передо мной хоть омерзительный, но довольно сильный мужчина. На меня смотрят не менее сильные придурки. А я тоненький и хрупкий цветочек. Кажется, так меня называл Ольшанский. Господи, я ведь не посмею посмотреть ему в глаза после этого. Я снова кажусь себе недостойной. Не заслуживаю любви.

— Пусти, — чуть громче говорю. Еще немного и правда закричу. Силы берутся откуда-то. Резервы поднимаются и впрыскиваются в кровь.

— Ты, кажется, не поняла, что так нельзя делать!

Он злится, потому шепчет мне это на ухо, а вонючие капли слюны долетают до кожи. Я чувствую их влагу и отраву.

— Пожалуйста, я не хочу!

— Так тебе, может, еще заплатить? Бонус добавить, а, парни? Как считаете, на сколько будет тянуть ее бонус?

Издевательские нотки. Я для них не девушка, не та, кого надо защищать, а стриптизерша, что за деньги готова исполнить любую приходить. Даже играть удовольствие, имитировать. Это можно считать насилием?

— Пусти! — крик прорывается изнутри. Он легкие вскрыл и грудную клетку, чтобы высвободиться.

— Сука! — пощечина звонкая, как звук хлыста, что разрезает воздух.

Прикладываю ладонь к пылающей щеке. Она так горит, словно кожу облили бензином и подожгли спичкой.

Отступаю и падаю. Снова. Теперь ковер царапает спину. Маленькие красные бороздки соединяются друг с другом. Чувствуются только вся обожженная поверхность, до которой не знаешь, как дотронуться.

Он надвигается медленными и гулкими шагами на меня. Пячусь. Нависает невообразимой тяжестью, как низкое грозовое небо. Вот-вот молнии засверкают, а раскат грома заставит тело съежиться до размера маленького камушка.

Он хватает меня за горло и поднимает. Душит своими руками, а словами стягивает удавкой на шее.

— Кто ты такая, блядь? Всего лишь стриптизерша, которой заплатили бабки. Ты должна яйца мне облизывать в благодарность, что так раскошелился. А ты что делаешь? Что говоришь своим грязным языком, а? Ты никто, поняла? А я здесь все!

— Что здесь происходит?

Его голос кажется спасительным воздухом. Я жадными глотками его захватываю и просто кайфую. Как же хорошо, как здорово. Это мое спасение? Господь услышал мои молитвы?

— Игнат…

Виктор отпускает меня. Пошатываюсь. На ногах стоять уже не могу.

— Вот, учу твоих стриптизерш правильному общению с клиентами. Как вы вообще деньги еще зарабатываете с таким отношениям к важным гостям, а? — говорит очень сладко, вареньем обмазывает. Липкое только оно, и пахнет клеем.

Игнат же не поведется? Он не может, не должен. Врезаюсь в его глаза взглядом. Теперь он кажется мне Богом. Только он и сможет вытащить из этого ада. Виктор — дьявол, а его прислуга — обычные цепные псы.

Мы смотрим друг на друга. Будто ничего и не менялось. Я голая в стрип-клубе, снова была на коленях у какого-то мудака, а Игнат строго смотрит и оценивает мою работу. Я ведь никогда не вытравлю эти воспоминания, да? Они теперь будут преследовать меня всю жизнь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я ненавижу красный цвет, я ненавижу музыку, под которую танцуют, я ненавижу ночи. Я ненавижу Нинель.

— Нина, — Игнат обращается мягко. Срывает рычаг предохранителя. И я начинаю выть как подстреленный олененок, потерявшийся и в испуге, — выйди отсюда.

Он снимает с себя рубашку, как это делал когда-то Ольшанский. Я даже знаю, что она приятно пахнет. Безопасностью.

— Хм… контролируешь своих цыпочек? — впрыскивает жало Виктор, — боюсь, мой милый мальчик, — Игнат только хмыкает на это обращение, — Нинель никуда не пойдет. Я ей заплатил. И свою работу она сделала очень плохо. Правда, птенчик? — его жало меткое, попадает в меня и парализует. Самый настоящий яд. Нейротоксин.

— Вик, отпустил девушку. Быстро!

Я первый раз слышу такого Игната. Голос выбрался из самых глубин Арктических льдов. Замораживает мгновенно.

Игнат подходит размашистым шагом ко мне, садится на корточки. Я же забилась в угол дивана. Мне хочется закрыть глаза и проснуться. Может, это всего лишь мой кошмар?

— Нина, — мягко говорит. Такой контраст пугает. Я уже не могу предугадать, что будет через гребаную секунду: пламя разгорится, ледяной водой окатит или электронная музыка оглушит до разрыва барабанных перепонок.

Слезы живые. Катятся по щекам и обесточивают.

— Нина, — повторяет. Берет ладонь. Его огненно-жгучая, моя — кусок замороженного мяса, — надевай, пожалуйста, рубашку. А потом вставай и иди к выходу. Уверенно, не беспокоясь. Все хорошо, — всматривается в мои напуганные глаза.

Киваю. Хватаюсь за эту соломинку, как за последнюю надежду.

А потом я вижу, как один из псов сжимает его шею, заставляя встать, и бьет по лицу с такой силой, что Игнат не удерживается на ногах и падает, ударяется головой об пол.

— Щенок! — цедит тот, кто будет видеться мне во снах еще долго.

Вскрикиваю и зажимаю сильно рот рукой. Вдавливаюсь в диван так тесно, не оторвать. Приклеиваюсь к нему намертво.

Двое псов подходят к Игнату. Тот пытается встать, хватаясь за голову. Удар был сильным. Он потерял опору в пространстве. Шатается. Только дикие глаза старается не закрывать. Смотрит на своих карателей и скалится. Губы треснули, они стали красными от крови. Вид ужасающий, мурашки пробираются под кожу.

Виктор дает отмашку легким кивком головы и идет в мою сторону. Садится рядом. Такая медлительность пугает. За ней следует что-то очень жесткое и больное.

Он хватает меня за подбородок. Пальцы впиваются в кожу, в кости. Заставляет смотреть на то, как бесчеловечно его прислуга избивает Игната. Без тени жалости.

За то, что заступился, за то, что хотел помочь.

Я виновата.

— Видишь, что натворила? — обращается ко мне. Носом проходится вдоль уха, зубами прикусывает мочку. Крошусь в пыль. — Эй, парни, по голове только не сильно. Мне еще не хватало, чтобы вы его тут пришили.

Дышать становится невыносимо трудно. Кислород выкачали из этой комнаты. А то, что вдыхаю, просто разливает гнилостное нечто в легкие. Оно густое, черное, клейкое.

Хочу выбраться из его тисков. Мечусь, вырываюсь. Тщетно. В глазах застыла кровь, в ушах звук непрекращающихся ударов.

— За что? — шиплю.

— Ну как за что? Не надо было ему заходить сюда, за тебя впрягаться. Будет уроком. Слышишь, — делает паузу. — Кажется, кто-то из моих парней сломал кость. Возможно, это было ребро.

Мычу. Это похоже на жалкий скулеж. Мне страшно, одиноко и назревает такая злость внутри. Вихрем. И не может он выбраться наружу и вымести всех отсюда. По сравнению с их вихрями мой — легкий летний ветерок.

Один из псов держит Игната со спины, а другой тупо избивает. Я на это смотрю. И теряю сознание.

Стоит ли теперь молиться? Мои молитвы никому не нужны. И никто меня не слышит.

Глаза Игната закрыты. Он тоже уже где-то не здесь. Сердце потеряло здоровый ритм. Оно то колотится и бьется птицей в клетке, то останавливается и не заводится.

Виктор наклоняется ко мне и прижимает к дивану. Руки шарят по телу.

Улетаю. Мое желание, чтобы сердце все-таки не завелось. В мыслях переношусь к себе в квартирку. Аленка спит уже. Уверена. Моя маленькая девочка. Как она будет, если меня не станет? Будет ли она меня помнить? Будет продолжать любить? Хотя бы мой образ? Неважно, куда я попаду после того, как сердце мое перестанет биться, я хочу, чтобы меня любили.

— Не будь вялой, ненавижу таких!

А еще мама. Ее я тоже люблю. Какая бы обида ни жила в душе, я ее люблю. Глаза голубые, которые нет да нет, но улыбались мне, пару нежных слов, что я от нее слышала, грели меня ночами годами. И объятия. Сколько их было? Два? Три? Мало, мне их было катастрофически мало. Но я благодарна и за них, потому что эти крохи я все-таки получила.

— Если ты сейчас потеряешь сознание, буду ждать, когда проснешься, поняла? Не люблю трахать бревна.

Ольшанский. Олег. Моя первая любовь. Единственная. Больше никого и никогда не полюблю. Меня ведь не станет. Интересно, он ищет меня, делает хоть что-то? Надежды нет, осталось любопытство, которое такое вялое. Вот-вот станет похуй. Просто похуй.

Мое тело заляпано тем мудаком. Не осталось ни одного чистого кусочка кожи. Он трахал меня пальцами и терзал грудь. Она ноет до сих пор, болит. Царапал своими сухими губами, слюнявил соски.

Я сдалась.