Глава 38

Я был в ярости – копившееся во мне раздражение, достигло своего пика!

Но злился я не на неё, нет… Только на себя. За то, что не смог побороть эти проклятые чувства. За то, что проявил непростительную слабость для того, кто я есть, и не смог сделать всё как должно.

Кто бы мог подумать, что из всех ножей и пуль, что когда-либо летели мне в сердце, цели достигнет только взгляд строптивой девчонки со всеми богами забытой планеты?

Своим уходом я не победил болезнь. Я просто сбежал с поля боя! Позорно капитулировал, даже не попробовав отстоять своё право на свободу. Мой разум, мои руки – они оказались, будто скованы тяжёлыми оковами, и ключ от них я добровольно отдал Море Саан…

Моё сердце колотилось о грудную клетку с такой силой, что я думал, оно разорвётся. Мои мышцы словно одеревенели, колени не сгибались, а руки ослабли. Тело сопротивлялось каждому шагу, с которым я удалялся от её мастерской… И при этом доктор Кулид утверждал, что это не болезнь?! Да я же был просто на грани смерти!

Вся моя сущность желала лишь одного – вернуться. Вернуться немедленно! Схватить эту наглую лгунью за руки, прижать к себе, чтобы не смела даже пикнуть что-то против. А потом впиться в её капризные губы, запустить пальцы в непослушные рыжие локоны, утонуть в исходящем от них сладком аромате цитрусов, и позволить судьбе самой решать, что будет со мной дальше!

Втоптать меня в грязь её отказом и ненавистью или… вознести?

Я не был уверен. Я мог только надеяться на то, что Мора испытывала ко мне хоть толику того, что сейчас к ней чувствовал я.

Так неужели это и есть любовь?

Если да, то почему поэты сравнивают её с восходом солнца и цветением редких цветов, если она больше похожа на разрыв гранаты в грудной клетке или выстрел в живот?!

Я остановился, не пройдя и половины рабочего городка. Но не потому, что сдался и решил вернуться. Моё внимание привлекло нечто другое…

Как и всегда, в минуты скрытой опасности, сработало предчувствие. Для меня это был холодок, сбегающий по спине вдоль лопаток. Я прислушался к чувствам, огляделся – источник тревоги обнаружился сразу.

Сестра Моры шла по другой стороне улицы с какой-то женщиной. На лице девочки было написано смущение. Она то и дело прибавляла шаг и отрицательно мотала головой, выдавливая из себя при этом вежливую улыбку. Но женщина всё не отставала. Она время от времени касалась девочки, и так, и эдак; поправляла лямку сумки на её плече, убирала со лба несуществующий локон, гладила её по руке… И не смолкая говорила о чём-то с таким воодушевлением, словно пыталась ей что-то продать.

Могла ли это быть какая-то знакомая Моры или учительница, взявшаяся проводить девчонку из школы?

Я пригляделся к женщине.

Лет сорока, высокая, светловолосая, светлокожая. Глаза чуть раскосые, лицо вытянутое, плоское. На правой щеке заметный глубокий шрам, словно от ножа. Наверно поэтому женщина держалась от девочки слева, чтобы не пугать.

Я незаметно последовал за ними на некотором расстоянии, продолжая разглядывать женщину.

Она была одета в шерстяной аркелианский плащ, как и все, кто в поселении старался не выделяться из толпы. Под ним угадывался синий костюм из широких штанов простого кроя и скромной рубашки с косым воротником. Поношенный, местами заштопанный и вытертый от частой стирки. Так бывает, если у человека есть только одна одежда, которую он вынужден снимать с себя и стирать сразу же. На шее у женщины угадывалась тонкая полоска металла… какое-то украшение?

Маленитянка или бармейка? В любом случае точно не местная, и отсюда вопрос: не далеко ли забралась?

Я решил подобраться ещё ближе, чтобы услышать, о чём они говорят, но женщина вдруг остановилась и посмотрела прямо на меня!

Точнее сквозь…

Я замер. Это, конечно же, было невозможно, но на секунду мне показалось, что она распознала меня под покровом. Может быть, я как-то выдал себя? В конце концов, я был подавлен и не лучшим образом себя контролировал… Или же эта женщина не раскрыла меня, а заметила слежку иначе? Особым чутьём, а не зрением?

Ультра, принимавшие участие в битве за Марион, рассказывали, что некоторые местные монахи умели видеть сквозь покров. У меня не было оснований не верить им, но сам я ни с чем подобным никогда не сталкивался.

Женщина наклонилась к девочке и что-то сказала ей на ухо, после чего обогнала её быстрым шагом и свернула в ближайший переулок. Это выглядело слишком подозрительно, чтобы так всё и оставить. Я поспешил за ней, но едва обогнув угол здания, понял, что упустил – там был тупик. Кто-то перегородил его забором, устроив площадку для мусорных баков.

В этом грязном тупике было пусто, если не считать упитанного песчаного кота, примостившегося на крышке большого мусорника. Судя по его сосредоточенному взгляду и беспокойному хвосту, это было лучшее место для ловли крыс и бугонов.

Я подошёл к мусорнику, чтобы его погладить. Хищник не стал противиться, но и отвлекаться от охоты даже не подумал. Под моей ногой что-то громко хрустнуло, и мы с котом синхронно посмотрели в одном направлении.

Я поднял ботинок и увидел под ним несколько раздавленных голубых клипс. Одна из них не перестала функционировать. Включившись от давления, она слабо транслировала на заплёванный борт мусорника до боли знакомую картинку.