Глава 10

Поезд увозил нас в столицу.

Позади остались страшные бои, бои, в которых мы потеряли много своих товарищей. Из 150 курсантов и офицеров, приехавших на обычные полевые занятия, нас осталось всего 26. Ранены были все, но, к счастью, в основном легко. Я сидел, опираясь на спинку сиденья, и пытался отрешиться от всего того, что произошло.

Осколок калдарийского снаряда оставил шикарный шрам на моём лице. Я провёл пальцем по нему, ощущая боль, которая уже почти стихла, но всё равно напоминала о себе каким-то подёргиванием. Андрей, сидящий напротив меня, с перебинтованной простреленной рукой, усмехнулся и сказал:

– Ну, это только добавляет тебе мужественности, командир. – Он едва слышно шикнул, сжал перебинтованную руку и посмотрел на меня с усмешкой. – Теперь ты точно можешь сказать, что прошёл через огонь и воду. Все красотки будут от тебя без ума.

Я тихо усмехнулся в ответ.

– Думаю, эти шрамы останутся со мной надолго. – Я кивнул, посмотрев на свои ладони, в которые, казалось, навсегда въелись следы от пороха и крови. Во всяком случае, я так чувствовал.

– Что бы там ни было, мы сделали своё дело, – сказал Андрей, и на его лице появилась усталость, смешанная с гордостью. – Мы воевали всего сутки. Но за эти сутки мы, горстка курсантов, сделали больше, чем некоторые дивизии полного состава.

– Мы сдерживали наступление калдарийского пехотного корпуса, – добавил я, потирая шрам. – Это дало время для развёртывания подкреплений. Благодаря нам наши войска смогли занять оборону.

– А вот тот кавалерийский полк… – Андрей покачал головой. – Мы выжили, а они… Полегли все.

Мне стало тяжело на душе, и я замолчал. Мы едва успели покинуть свои позиции, когда калдарийцы подтянули тяжёлую артиллерию и буквально перепахали огнём и нашу линию обороны, и городок с его окрестностями. Ну а шрапнель выкосила всё живое. От спасшего нас полка никого не осталось в живых.

В окне вагона пролетали поля, леса, словно нечто далёкое и чуждое пережитому нами. Но даже отъехав на приличное расстояние от линии фронта, я буквально чувствовал дыхание войны. Мы были далеко, но ощущение того, что война рядом, не покидало.

Когда поезд остановился на одной из станций, двери распахнулись, и мы увидели, что перроны вокзалов были забиты толпами беженцев, которые штурмовали составы, уезжающие вглубь империи. Женщины с детьми, старики, люди с сумками и мешками – все, кто только мог уйти. Взгляд одного из них пересёкся с моим, и я почувствовал, как меня пронзила мысль:

«Вот они… те, кого мы защищаем».

Андрей тихо сказал, глядя на беженцев:

– И это только начало. Мне раньше война представлялась как-то иначе. Ну, там, подвиги разные, лихие атаки. А оказалось, что война это не романтика, а грязь, кровь и беженцы.

Я молча кивнул, все лучше понимая, что не все войны заканчиваются на линии фронта.

Столица встретила нас на удивление спокойно. Видимо, до здешних обитателей не до конца дошло, что творится на западных рубежах империи. Улицы были полны людей, которые не спешили замечать, что на фронте уже давно идёт война и гибнут люди, в том числе и мирные жители. Настроение здесь у всех было откровенно шапкозакидательское. Площадь перед вокзалом была переполнена лощёными офицерами, чиновниками и прочими жителями города, для которых жизнь в столице оставалась яркой и беззаботной, как будто война – это что-то далёкое и к ним не имеющее никакого отношения.

Когда мы вышли из поезда, многие обратили на нас внимание. Мы, оборванные, грязные, перебинтованные, пахнущие порохом, кровью и смертью, сразу же стали объектом недоумённых взглядов. Я почувствовал, как прохлада здешних улиц обжигает меня, а многолюдная столица кажется далёким и чуждым местом. Мы не вписывались в эту картину, являясь чужеродными элементами в этой спокойной, размеренной мирной жизни.

Мы ещё не успели покинуть перрон, когда какой-то лощёный офицер, видимо, не выдержав нашего вида, подошёл ко мне. Он был в красивой униформе, его погоны поблескивали на свету, а лицо было возмущённым.

– Курсанты, что вы тут себе позволяете?! В каком вы виде?! – выпалил он, оглядывая нас с презрением. – Похоже, вы не знаете, что такое честь и достоинство военного. Своим видом вы позорите имперскую армию!

Я замер на мгновение, чувствуя, как нарастают эмоции. В глазах у этого офицера был не только осуждающий взгляд, но и некое высокомерие, будто он находился на каком-то пьедестале, а мы были ничем не лучше, чем грязь под его ногами.

«Вот он, настоящий представитель этого города, – подумал я, сдерживаясь от резкой реплики. – Не понимает, что происходит на западе, как и все эти лощёные выскочки».

Андрей, стоящий рядом, нахмурился и уже хотел что-то ответить, но я прикоснулся к его руке, останавливая его.

Я посмотрел на офицера. Мой взгляд был тяжёлым, усталым и, возможно, даже немного злым. Я не знал, что именно произошло в тот момент, но что-то в его взгляде изменилось. Он замер, явно почувствовав какое-то внутреннее напряжение. Его уверенность начала рушиться.

– Что, не нравится? – произнёс я тихо, но так, чтобы он не мог не услышать.

Офицер напрягся и посмотрел мне в глаза, явно понимая, что не стоит продолжать. Уж не знаю, что он в них увидел, но он проглотил свои слова, что готовы были сорваться с его уст, отступил назад и, не произнеся больше ни слова, поспешил исчезнуть из вида.

«Вот и всё, – подумал я, – наши шрамы и раны могут молчать, но они говорят за нас больше, чем любые слова».

Андрей, который стоял рядом, не смог удержаться от усмешки.

– Похоже, ты поставил его на место, – сказал он, глядя мне в глаза. – Вот именно поэтому ты… командир.

Я хмыкнул в ответ, понимая, что в этом городе, среди этих людей, было много тех, кто видел всё, как и этот офицер. И понимать, что действительно происходит, они начнут явно не скоро.

Нас быстренько рассадили в экипажи и повезли в училище. Несмотря на то, что поездка была довольно короткой, она успела напомнить о том, как трудно возвращаться в этот мир, полный бюрократии, не понимающего взгляда и раздутого самодовольства тех, кто далеко от настоящей войны. Уже с самого начала, сидя в вагоне в переполненном беженцами поезде, уставшие и раненые, мы чувствовали себя как чуждые элементы, которых не совсем хотят видеть в столице.

По дороге я пытался сконцентрироваться на чем-то, отвлечься от мыслей о потерянных товарищах, о людях, которые отдали свои жизни, чтобы мы могли уцелеть. Но мысли все равно возвращались к ним. Это было как нож в сердце. Потери. Неизбежность. И поразительное осознание того, что мы столько пережили за эти бесконечные сутки.

Как только нас привезли в училище, сразу повели в душевые и раздевалки, где мы быстро отмылись от грязи, крови и пыли. Не помню, как долго мы стояли под горячими струями воды, но всё было как в тумане – жар, пар, горячие струи воды и горечь на губах. Мы забрали свои тела от того ада, но память осталась. Наши души, казалось, остались там, в огненном пекле войны.

Потом мы, переодетые и чистые, пошли на осмотр к врачам. Всех раненых отправили в госпиталь – ранения не были смертельными, но их нельзя было игнорировать. Я думал, что поеду с ними, но меня вызвали в кабинет начальника училища. В тот момент я даже не знал, что на меня уже давно собираются, что называется, повесить всех собак, и что мне несколько часов придётся выслушивать упреки и обвинения.

Ситуация была не из приятных. Как только я зашёл в кабинет, меня встретили начальник училища и несколько других офицеров. Лица их были серьёзными, почти хмурыми, а во взгляде было явное недовольство.

– Садиться не предлагаю, – произнёс начальник, поведя подбородком, словно ему жал шею воротник. – Ты понимаешь, что нам предстоит обсудить?

Я молчал, просто кивнув. Вопрос был риторическим. Мне сразу, как только вошёл сюда, стало ясно, что на нас свалится всё, что только можно, а оправданий наших никто не ждал.

Начальник встал, уперевшись руками в стол. Взгляд его не предвещал ничего хорошего. Он заорал:

– Ты понимаешь, что мы не можем так просто закрыть глаза на твои действия?! Ты бросил своих товарищей на поле боя! Ты оставил их тела! Ты понимаешь, что ты сделал?!

– Мы были на передовой, – сказал я тихо, но твердо. – Мы сдерживали наступление калдарийского корпуса. Мы не могли вернуться за телами. Мы просто не успели! Время и противник не дали нам шансов!

– Это не оправдание. – Начальник не отреагировал на мои слова. Он просто продолжал смотреть на меня наполненными гневом глазами – Ты оставил своих погибших товарищей и не позаботился о том, чтобы их вывезти. Ты позволил себе сделать то, что не мог позволить себе ни один офицер.

Я попытался снова объяснить:

– Мы вели бой. Мы задержали врага. Мы выиграли время для того, чтобы подтянуть подкрепления. Мы все сделали, что могли! Мы не могли бы забрать тела, потому что противник наступал с невероятной скоростью!

Но мои слова просто не доходили до них. Казалось, что они уже давно сделали свои выводы, и мои оправдания их не интересовали. По всей видимости, в столице не знали, что происходит на передовой, и их представление о войне было совершенно оторвано от реальности.

– Ты говоришь, что сдержали корпус? – прервал меня один из офицеров, сидящих рядом с начальником. – Это невозможно. Твой рапорт – это сказка для детей! Мы с этим не согласны! Вся эта история выглядит как выдумка, как фантастика, а не как реальная история.

В этот момент я почувствовал, как что-то внутри меня начинает ломаться. Я вложил в этот рапорт всю свою боль, всю ту тяжесть, которую мы пережили. Я не знал, что они думают, но мне было очевидно одно – они просто не хотят понимать.

«Вы даже не хотите слышать правду», – прошептал я про себя, но вслух не сказал. Я молчал, так как понимал, что мои слова не изменят ничего.

Мне пришлось выслушать ещё много замечаний, упреков, рассказов о том, что в столице всё устроено по-другому, и что такие, как я, должны подчиняться, а не пытаться делать что-то своё. В конце концов я покинул кабинет с тяжёлым чувством.

На выходе из здания меня остановил один из офицеров, который сначала молчал, а потом сказал:

– Мы ещё раз изучим твой рапорт. Но знай одно, в таких вещах важно не только то, что произошло, но и то, как об этом было доложено. На будущее подумай об этом. И не забывай, что на всё есть свои правила. Писаные и неписаные.

Я ничего не ответил. Я был слишком измотан, чтобы вступать в дальнейшие споры. Я просто развернулся и направился к своим товарищам. На душе было тяжело. Всё, что мы пережили, оказалось для некоторых не более чем сказкой для детей. Но я знал одно – реальность была совсем другой. И то, что происходило здесь, в столице, с их законами и правилами, было далёким от того, что происходило на самом деле на передовой.

Когда я вышел из кабинета начальника училища, мне казалось, что весь мир просто рухнул. Настроение было таким, что хотелось просто напиться до беспамятства и не вставать. Внутри всё клокотало от ярости и разочарования, но я не знал, что делать с этим. Было ощущение, что мне просто нагадили в душу. Этим столичным хлыщам было наплевать на то, через что нам пришлось пройти. Они уже всё для себя решили и назначили того, кто будет объявлен виновным в том, что тела убитых курсантов и офицеров остались там, на теперь уже контролируемой противником территории. И когда родственники погибших начнут задавать неудобные вопросы, то им предъявят меня, как главного стрелочника.

Проходя по коридорам училища, я чувствовал взгляды, которые буквально прожигали мне спину – полные презрения и осуждения. Я, да и все мы, кто выжил в том аду, стали для них теми, кто бросил своих товарищей и сбежал. В глазах этих людей не было ни капли понимания, только обвинения.

Я надеялся, что когда вернутся из госпиталя мои товарищи, то станет полегче, но увы. Через пару дней почти всех врачи отпустили долечиваться в казарму, но это не изменило отношения к нам. С нами перестали здороваться. Все, от солдат и курсантов и до офицеров, прекращали всякие разговоры при появлении кого-либо из нас и спешили уйти, лишь бы с нами не общаться. В общем, все таким образом высказывали своё презрение в наш адрес, считая трусами.

– Почему они так с нами, – спрашивали меня мои товарищи. – Неужели они не понимают, что мы сделали? Мы спасли людей. Мы сдерживали врага, и это позволило нашим войскам занять оборону. А они обвиняют нас. В чём мы виноваты?

На эти вопросы у меня не было ответа. Ведь в конце концов, что могли понять те, кто живёт вдали от войны в уютных домах столицы?

Но затем, как гром среди ясного неба, пришёл приказ. Из канцелярии императора распорядились: «Срочно представить всех выживших курсантов пред очи монарха». Я замер, когда услышал это сообщение. Все остальные выглядели так же ошарашенно. В глазах некоторых читалась тревога, в других – страх. Словно мы все собирались пройти через какой-то ужасный суд, а потом, возможно, закончить на эшафоте.

– Ну что, ребята, на встречу к императору, – усмехнулся Андрей, но в его голосе не было радости, только напряжение. – Готовьтесь к худшему. Могут и в тюрьму отправить. Или чего похуже.

– Ну, надеюсь, хоть там будет с нами честно, – пробурчал Саймон, пытаясь как-то расслабиться, но его лицо было напряжено. – Император мудр и поймёт, что на войне всё может произойти.

Собираясь на встречу с монархом, каждый из нас был погружён в свои невесёлые и тяжёлые, словно пуля, мысли. Мы были готовы ко всему. Тюрьма, каторга – что угодно, только не это презрение, которое мы чувствовали повсюду.

Мы зашли в зал, в котором нас ждали, и наши шаги эхом отразились от каменных стен. Напряжение висело в воздухе. Каждый из нас знал, что не стоит рассчитывать на прощение. Мы шли как приговоренные. У нас не было ни поддержки, ни понимания того, что нас ждёт.

Когда на нас взглянул император, я не увидел в его глазах презрения или злобы. Там было… нечто, чего мы не могли понять. Одобрение и даже что-то вроде… восхищения. Он молча наблюдал за нами, пока мы стояли перед ним, согнутые от тяжести, будто каждый из нас нёс на себе весь мир.

Император нарушил тишину первым.

– Я вас ждал, – его голос был ровным, но с какой-то тяжестью в тембре. – И всё, что я слышал о вас, не вызывает ни малейшего сомнения.

Мы все замерли, готовые услышать и принять любой вердикт.

– Я принял решение, касающееся вас, – продолжил император. – Ваши действия на поле боя, ваши усилия, ваше мужество… всё это не осталось незамеченным. Как не осталось незамеченным то несправедливое отношение со стороны ваших сокурсников и командиров в училище. Но вы должны знать одно: вы не одни. Вы – символ. Вы – те, кто сдержал удар превосходящих многократно сил противника, пока другие готовили рубежи обороны.

В его словах не было никакого осуждения, никакого унижения. Наоборот, он говорил, как тот, кто видел в нас не просто солдат, а людей, которые сделали всё от них зависящее, чтобы исполнить свой долг, что необходимо было для победы.

– Идя сюда вы, наверное, ожидали получить от меня наказание, – с лёгкой усмешкой сказал он. – Вы не будете наказаны за свои действия. Напротив, я решил достойно наградить вас за ваш подвиг.

И тогда мы все почувствовали, как с плеч спадает тяжесть. Мы не ожидали такого поворота событий. Как оказалось, командование дивизии, которая успела развернуться, пока мы сдерживали калдарийцев, отправило императору подробный доклад о наших действиях. Там было точно подсчитано, сколько врагов мы уничтожили, сколько времени продержались и как задержали наступление калдарийцев. Вся информация была представлена так, что даже самые скептически настроенные офицеры не могли не признать, насколько важным был наш вклад.

Когда пришёл доклад, император был впечатлён. Он сам лично выразил своё восхищение и дал распоряжение наградить нас высшими орденами империи. Нас, тех, кого буквально вчера воспринимали как трусов и предателей, теперь ждали почести. Было сложно в это поверить, но факт оставался фактом.

– Вы сделали невозможное, – продолжал император, обращаясь к каждому из нас. – Вы показали, что значит быть настоящим солдатом в самые тяжёлые моменты. Империя гордится вами.

– Награды? Нас наградят? – чуть слышно прошептал Андрей. Его глаза блеснули, но в них я заметил не радость, а скорее удивление и недоумение. – Мы же… просто выполняли свою работу. Нас же все называют трусами.

Император в тот же день лично посетил госпиталь, где всё ещё лечились некоторые наши раненые товарищи. Это был момент, которого никто из них не ожидал. Он вошёл в палату, окружённый свитой, и подошёл к каждому, кто лежал на кровати с повязками и бинтами. Сдержанно, но с уважением он каждому из курсантов вручил орден. Сам! Лично!

Газеты, как и следовало ожидать, уже на следующий день пестрели нашими именами. Фотографии наших лиц, шрамы, ордена – всё это попало на первые полосы. Мы стали символом мужества. Некоторые говорили, что мы сделали невозможное. Другие – что уцелели лишь чудом. Но равнодушных точно не было.

Те, кто вчера презирал нас и отвернулся, теперь подходили с извинениями.

– Я… извиняюсь, – сказал один из курсовых офицеров, подойдя к нам в столовой. – За все те слова, что я говорил о вас… Вы действительно сделали больше, чем очень многие. Мы думали, что вы… вы струсили. Но теперь понимаю, что мы ошибались. Простите нас. – Он прищёлкнул каблуками, и вскинул ладонь к фуражке в воинском приветствии.

Его слова были искренними, и, несмотря на всю свою горечь, я не мог не заметить, как тяжело ему было произнести их.

– Всё нормально, – ответил я, сдержанно кивнув. – Извинения приняты. А мы сделали лишь то, что были обязаны сделать как солдаты империи.

Андрей, сидя рядом, усмехнулся, едва офицер отошёл от нашего стола.

– Так, нас что, все теперь будут за героев считать? Ну да ладно. Пусть думают. Главное – мы живы.

Да, мы остались живы. Мы потеряли многих товарищей, но всё же смогли исполнить свой долг, долг защитника. И я точно знал, что никто из нас не остался прежним. Мы сильно повзрослели за эти сутки и на многие вещи и поступки теперь смотрели совсем по-другому.

Меня всё же упекли в госпиталь, несмотря на все попытки отнекиваться. Рана на скуле, которая раньше казалась не такой уж серьёзной, воспалилась и начала гноиться и болеть. Местные врачи посмотрели на меня с выражением, как если бы я сам был виноват в том, что искал встречи с калдарийским снарядом, и приступили к лечению. Прочистили рану, наложили несколько швов, после чего, не церемонясь, перевязали.

Теперь я выглядел, как управдом из фильма «Иван Васильевич меняет профессию», с белой повязкой, обвивающей голову, и при этом ни разу не имел того героического вида, о котором говорил Андрей. Скорее был похож на старого, побитого жизнью пса.

Больше всего меня бесила не столько боль или внешний вид, а мысль, что я всё ещё привязан к этому месту. Я лежал на больничной койке и думал о том, что ждать мне здесь уже нечего. Я всё больше убеждался, что не имею ни малейшего желания провести ещё год в училище, в стенах этих душных казарм, среди лиц, которые ещё вчера смотрели на меня с презрением. Всё, что меня здесь ждало, – это однообразная жизнь без изменений. Ничего нового я тут уже точно не узнаю.

Я оглядывал палату, пытаясь сосредоточиться на чем-то, что могло бы немного отвлечь от тягостных мыслей, но ничего не получалось. Никаких надежд на улучшение. Никаких перспектив.

Появились кое-какие мысли и о применении картечниц. Поначалу я хотел было соорудить что-то вроде танка или хотя бы броневика. Казалось бы, с таким оружием и конструкцией можно было бы сделать настоящую машину для штурма. В идеале – бронированный транспорт, который мог бы двигаться через поле боя, сопровождая пехоту, расчищая путь для наступающих. Но тут же понял – при нынешнем развитии техники это было невозможно.

Паровой движитель, который мог довольно бодро передвигать по хорошей дороге авто, был слишком маломощным, чтобы протащить по бездорожью тяжёлую бронированную машину. Даже если и поставить броню тоньше, всё равно, тяжесть конструкции была бы катастрофической для тех двигателей, что имелись в наличии. А те паровики, что были помощнее, обладали соответствующими размерами и массой. Они едва могли бы сами себя с места сдвинуть, не говоря уже о какой-то военной машине. Так что тут проблема не в желании и не в идее, а в реальных возможностях техники.

Были здесь несколько моделей тракторов с паровым двигателем, но они едва могли тащить плуг и борону, и то с большими трудностями. Эти гиганты, которые были здоровенными как дом, справлялись только с самой простой работой на поле, да и то не всегда. Я хорошо помнил, как наблюдал за ними во время одного из визитов в имение. Они с трудом двигались по грязной дороге при всех своих габаритах. И всё это заставляло меня разочарованно вздыхать.

Так что этот вариант я отмёл до поры до времени. Пока что броневики и танки были просто мечтой, далёким будущим, которому нужно было ждать технического прогресса. Я думал, что, возможно, в будущем смогу использовать свои знания и опыт для создания чего-то более серьёзного, когда время и технологии позволят. А пока что мне нужно было сосредоточиться на том, что было доступно в данное время – картечницах, которые можно было улучшить и адаптировать для использования в текущей войне.

Зато вспомнилось мне кое-что другое. Тачанки. Конечно, местный «Гатлинг» был значительно тяжелее пулемёта «Максим», но не критично. Хотя, признаться, мне не нравился тот факт, что конструкция всё-таки оказывалась тяжеловатой для того, чтобы использовать её в полевых условиях с максимальной эффективностью. С другой стороны, я был уверен, что можно найти решение. Конечно, хотелось бы уменьшить вес и сделать её более манёвренной. Это становилось всё более очевидным с каждым днём.

Вот только нужно было сделать кое-какие усовершенствования. Например, те же рукояти. Те, что имелись, были абсолютно неудобными для наводки. Если сейчас мне нужно было целиться с помощью артиллерийского механизма горизонтальной и вертикальной наводки, то это сильно ограничивало манёвренность и скорость работы. А так, как я представлял себе картечницу, в которой второй номер со всей силой крутит рукоять – это было совершенно неудобно. Так что нужно было изменить систему. И что самое главное, позволить осуществлять наводку не с помощью этого громоздкого механизма, а, так сказать, своими руками. Это, кстати, дало бы шанс немного облегчить всю конструкцию, уменьшив общий вес устройства. Именно на это и стоило обратить внимание.

Кроме того, привод стволов тоже можно изменить. Очень уж неудобно наводить на цель, когда рядом с тобой откровенно мешает второй номер, из-за чего сама картечница начинает немного «плавать», а ты не можешь точно прицелиться. Это влияло на точность стрельбы. И я понимал, что тут однозначно нужно что-то изменить. Одним из вариантов, который мне пришёл в голову, был ножной привод. Да, это не самая лучшая идея, но эффективная. Ножной привод позволил бы вынести систему назад, и весь процесс бы стал гораздо удобнее. Никто не мешал бы оперативно переносить огонь с одной цели на другую. Конечно, рукоять тоже надо оставить для особых случаев как запасной вариант.

Не забывал я и об одном важном аспекте – о съёмной картечнице. Да, именно съёмной. Для того чтобы её можно было легко установить в том же окопе или на какой-то удобной позиции, а затем, в случае необходимости, быстро вернуть обратно на повозку. Это открывало новые возможности для маневрирования, когда условия боевых действий диктовали необходимость смены позиции. Ну и защита тоже не была лишней. Пули и осколки – постоянное бедствие на поле боя. Щиток был необходим. Причём он должен был быть достаточно лёгким, чтобы не мешать манёврам, но в то же время надёжным, чтобы хоть как-то защищать стрелков от вражеского огня.

Конечно, на первую попавшуюся телегу это всё не поставишь. Значит, нужна специальная повозка для картечницы. Одновременно прочная, достаточно лёгкая и удобная для размещения расчёта. Но тут у меня была надежда на мастеров с уже известной мне литейно-механической фабрики. Это те, что печки мне сделали. Как я узнал ещё тогда, они охотно брались за ремонт паровых авто. Делали и силовую установку, и ходовую часть. Вот с ними и посоветуюсь по поводу устройства специальной повозки для картечницы. Нужна лёгкая, прочная, на рессорах и колёсах с каучуковыми шинами.

Вот с чем империи повезло, так это именно с каучуком. Здесь он назывался, конечно же, по-другому, но суть от этого не менялась. Именно в южных регионах империи находились огромные леса, в которых росли деревья, дающие в больших количествах тягучий сок, из него и получали каучук. Больше нигде таких деревьев в столь массовом количестве не росло и искусственно они не разводились. Ввиду практически полного отсутствия нефти о резине здесь речь не шла, и каучук таким образом становился стратегически важным, востребованным всеми и очень дорогим сырьём. И им империя очень выгодно для себя торговала.

Я сам не заметил, как исчеркал набросками целую кипу листов. При этом многие врачи и медсёстры смотрели на меня явно неодобрительно. Взгляды их были полны недоумения и порой даже немалого осуждения. Я только спустя какое-то время понял, почему. Всё просто: все эти наброски я делал шариковой ручкой, безжалостно меняя исписанную на новую, благо в запасе всегда держал несколько штук. Просто заправлять стержни мне было откровенно лень. А вот эти самые авторучки всё ещё стоили достаточно недёшево, и по мнению многих, то, что я делал, было откровенным расточительством.

Как-то раз одна из медсестёр, проходя мимо, не удержалась и заметила с недовольством в голосе:

– Неужели нельзя заправлять хотя бы одну ручку, а не тратить деньги на новые?

Я поднял глаза от листов и невольно удивлённо ответил:

– А разве не проще потратить несколько монет на одну новую, чем терять время на заправку? Да и сама заправка тоже денег стоит.

Она вздохнула, закатив глаза:

– Конечно, для вас это просто… Но знаете, по-моему, вы могли бы использовать это более разумно.

Я пожал плечами, не видя в этом особой проблемы.

– Время – тоже деньги. Раз уж я так быстро пишу, то и ручки быстрее меняются. Да и у меня их много. Можно сказать, что это инвестиция в мой процесс.

Медсестра покачала головой и с какой-то почти явной завистью неодобрительно проговорила:

– Ясно. Только вот для кого-то такие «инвестиции» могут оказаться не по карману.

Я лишь развёл руками, возвращаясь к своим наброскам:

– Каждому своё, как говорится. А я привык работать так, как мне удобно. И что, если это не всем нравится?

О том, где и как изготовить всё то, что я напридумывал на госпитальной койке, я даже не парился. Деньги, которых теперь было как у дурака махорки, позволяли не думать о таких мелочах. Я знал, что если захочу – все необходимые материалы и инструменты можно достать без особых усилий. Как говорится, были бы деньги. Думаю, мастера с фабрики мне охотно помогут. Естественно, не бесплатно.

Я улыбнулся про себя, прикидывая, что сделаю пару штук за свой счёт, чтобы на практике проверить все те улучшения, которые мне пришли в голову. Всё-таки идея с усовершенствованием картечниц и установки их на тачанки была не просто амбициозной – она могла сработать. Главное – реализовать её так, чтобы она оправдала затраченные усилия.

Только вот с картечницами проблема. Я прекрасно понимал, что эти чудеса техники пока ещё не распробовали на полях сражений, и скорее всего в арсенале военных они не лежат без дела. Значит, придётся через папашу выпрашивать у вояк. Но в целом я был уверен, что они с радостью уступят мне несколько единиц. В конце концов, на вооружении они пока не состоят, а я готов был заплатить. С этими мыслями я, откинувшись на подушку, принялся обдумывать детали.

Удалось даже пару раз отпроситься из госпиталя и съездить к старым знакомым на литейно-механическую фабрику. Да, здесь многое изменилось с тех пор, когда были отлиты первые буржуйки. Тогда это было маленькое производство, скромно приютившееся между стен более крупных предприятий. Сейчас же это было крупное производство, выпускавшее для армии «печи Вайса». Фабрика, оснащённая по последнему слову техники. Встретили меня, как старого друга. И даже больше, чем просто друга. Здесь ценили тех, кто мог принести прибыль.

– Вот это да! Сколько времени прошло, а ты всё такой же, – сказал старый механик, глядя на меня, когда я вошёл в цех. Он ободряюще хлопнул меня по плечу. – Как здоровье, боец?

– Восстанавливаюсь, – ответил я с улыбкой, садясь на один из ящиков с инструментами. – Я к вам по делу, – добавил я, доставая из кармана несколько чертежей и развернув их на столе. – Вот, посмотрите, что я придумал.

Все знакомые лица моментально приняли серьёзный вид, а механик принял чертежи, внимательно разглядывая их.

– Ну ты и фантазёр, – сказал он, хмурясь, а потом покачал головой. – Это не наша специализация. Мы с оружием никогда дела не имели, но если что-то можно сделать, мы это сделаем.

– Я знаю, – сказал я, будучи уверен, что они возьмутся. – Поэтому к вам и пришёл. Только вы можете быстро и качественно изготовить две повозки с механизмами для вращения стволов.

– Сделаем всё по совести, не сомневайся, – сказал второй механик, уже примеряя очки. – Насчёт повозок есть одна мыслишка. Надо будет её как следует обмозговать. Дело только за самими картечницами. Но тут уж тебе придётся подсуетиться.

– Я знаю, – ответил я, кивая. – Мне нужно навестить кое-кого из старых знакомых. И если всё получится, будем работать дальше.

После этого мы продолжили обсуждать детали. За несколько часов обсуждений, набросков и поправок к чертежам договорились, что они смогут соорудить специальные повозки в количестве двух штук и механизм привода вращения стволов.

– Тогда через пару недель, если всё будет в порядке, я приду к вам с новым набором чертежей, – сказал я, вставая. – А пока могу вам помочь чем-то другим?

Механики ещё раз взглянули на меня с одобрением.

– Не переживай, курсант, мы здесь всё сделаем. Как только механизмы будут готовы, сразу известим. И спасибо, что ещё помнишь нас. Всегда рады тебе помочь.

Ну ещё бы они не были рады, если мои задумки приносят им очень даже неплохую прибыль.

– Ты, главное, с картечницами вопрос реши побыстрее, – сказал один из механиков, когда я уже направлялся в сторону двери.

К счастью, герцог оказался на месте и сразу принял меня. Он был в своём кабинете, за массивным столом, горящие свечи (я давно заметил его любовь к такому виду освещения) отбрасывали странные тени на его лицо, но выражение было спокойным, если не сказать даже умиротворённым. Видно было, что он не привык торопиться и в любой ситуации сохранял хладнокровие.

– Эрвин, что привело тебя ко мне? Какие-то проблемы? – спросил он, отрываясь от документов, но взгляд был сосредоточенным, как всегда.

Я изложил суть дела, рассказав о разработанных чертежах и необходимости картечниц для наших планов.

Герцог внимательно выслушал и тут же распорядился:

– Две картечницы отправить на фабрику немедленно. Если нужна ещё какая-либо моя помощь – скажи. Я сделаю всё, чтобы обеспечить тебя всем необходимым для осуществления твоих планов.

Решив вопрос с картечницами, я поинтересовался положением на фронте. Герцог нахмурился, его взгляд стал тяжёлым и сосредоточенным.

– Новости не из лучших, – вздохнул он. – Я бы даже сказал, что они откровенно дерьмовые. Наша армия отступает. Все соседи, как по команде, решили напасть на нас совместно с калдарийцами. А наша разведка и дипломаты откровенно проспали все их приготовления к нападению. Мы теряем территории одну за другой. Ситуация критическая. Враг наступает, как волна. Мы потеряли крепости на западных рубежах, и сейчас ситуация такова, что войска бросаются в бой прямо с колёс, без должной подготовки, и сгорают в первые же дни, а враг продолжает идти.

Я помолчал, стараясь осмыслить его слова. Война – это не то, чего я бы хотел.

– Это… страшно, – наконец выдавил я.

Герцог обернулся к окну, его глаза, казалось, всё видели сквозь стекло.

– Ты правильно сказал. Страшно. Но мы не можем сдаваться. Мы – империя, и за нами стоят тысячи людей, чьи судьбы зависят от того, что мы сделаем. А мы, Эрвин, будем сражаться до последнего.

Герцог подошёл к шкафу, где стояли бокал и бутылка с вином, и налил себе немного.

– Надеюсь, твой план с картечницами поможет хотя бы немного в этой войне. Если уж не победить, то хотя бы задержать врага. И я верю, что у тебя получится.

Я не знал, что ответить. Герцог смотрел на меня с такой уверенностью, что я почувствовал ответственность за наши действия. Мы не могли позволить себе неудачу.

– Я постараюсь оправдать доверие, – сказал я, ощущая тяжесть слов.

Около месяца меня продержали в госпитале, и за это время мне удалось почти всё, что я запланировал. Однако было что-то странное в том, как с нами обращались. Мы, орденоносцы, не были простыми солдатами. Мы были награждены высшими орденами, что означало – ни одно оскорбление, а таковым могла считаться и неудовлетворительная оценка, не могло быть высказано в наш адрес. За подобное оскорбление могло последовать суровое наказание. Командование училища, похоже, боялось нас, как огня. И хотя мы все нуждались в реабилитации, они не знали, как с нами поступить. С одной стороны, это было даже немного смешно, а с другой – невыносимо.

Всё, что мне оставалось, – это ждать и терпеть. А в свободные дни, которых оказалось просто в избытке, я продолжал работать над нашим проектом. Мы дорабатывали тачанки и модернизировали картечницы. Работы было много, но завод работал в три смены. Атмосфера была напряжённой, но я понимал: нам нужно успеть. Не было времени на медлительность.

Как-то раз, чтобы подбодрить рабочих, я встал перед ними на верстак и, набрав побольше воздуха в лёгкие, начал говорить. Слова шли легко, и я сам не заметил, как речь стала звучать всё более уверенно.

– Товарищи! Мы с вами делаем не просто оружие, мы строим будущее. Мы обеспечиваем наших бойцов всем необходимым, чтобы они могли защищать свою родину. Мы делаем это для нашей империи, для её победы!

Воцарилась тишина, все смотрели на меня, и я продолжил, не замечая, что сам становлюсь всё более вдохновлённым.

– Сколько бы времени ни ушло, все мы работаем здесь ради одной цели – победы на фронте. Впереди трудные дни, но мы с вами покажем, что способны выстоять!

В завершение своей речи я с воодушевлением добавил:

– Всё для фронта! Всё для победы!

Рабочие замерли на миг, и вдруг грянул гром оваций. Я даже едва не упал от неожиданности. Вот никогда не замечал за собой ни в той, ни в этой жизни дара оратора.

А на следующий день, едва пройдя через ворота, я увидел то, что заставило меня остановиться в изумлении. Над входом в цех висел огромный красный транспарант с золотыми буквами: «Всё для фронта! Всё для победы!»

Я остолбенел. Мой случайный лозунг был не просто услышан, но и принят с такой серьёзностью, что стал символом на заводе. Рабочие восприняли это как настоящий призыв, и тот самый лозунг, который был в моей голове как фраза из далёкой эпохи, стал их девизом.

Они не просто работали – они горели этим делом. И хотя я не ожидал такого отклика, я не мог не почувствовать гордости за этих людей. Они впряглись в тяжёлую работу, не жалели себя, как их коллеги из другого мира в тяжёлые годы страшной войны. На заводе царила рабочая атмосфера. На лицах рабочих горела уверенность в том, что они делают правильное дело. Они действительно были готовы сделать всё для победы.

И вот наконец мы выкатили наши картечницы на стрельбище, заранее подготовленное для испытаний. Оно находилось на окраине столицы, в районе, где посторонние не могли бы увидеть или услышать, что происходит. Туманное утро создавало впечатление, что сама природа ждала, когда мы сможем продемонстрировать результаты своей работы.

Наша задача была проста – проверить, как картечницы проявят себя в реальной боевой обстановке. Мы, конечно, ожидали, что наши тачанки разнесут в мгновение ока любые мишени в щепки. Проблема заключалась в том, что начальник стрельбища категорически отказался поднимать мишени. Он как-то сразу и безоговорочно поверил, что они разлетятся в пыль, и испытания на этом и закончатся, а ему с несколькими солдатиками потом восстанавливать всё порушенное нами. В принципе, он был прав, мишени и так были старые и деревянные, а с нашей огневой мощью они не выдержали бы ни одного выстрела.

Тогда я принял решение, которое, на мой взгляд, могло решить нашу проблему и дать нам нужный эффект. Я направился на рынок, где торговцы продавали старую древесину, которую обычно использовали для костров. Переговорив с ними, я выкупил все старые бочки, что были у них в наличии и которые они собирались продать как дрова. Эти бочки, ничем не примечательные на первый взгляд, стали нашими мишенями. Они должны были изображать противника, наступающего на наши позиции. Поэтому я расставил бочки так, чтобы они создавали видимость пехотного строя, шедшего в атаку.

Всё было готово. Мы поставили наши картечницы на позиции и ожидали приезда комиссии из военного ведомства. Напряжение нарастало. Я стоял, наблюдая за тем, как расчёты проверяли оружие, настраивали прицелы и готовили снаряжённые патронами магазины.

– Ну что, готовы? – спросил я, оборачиваясь к команде.

Андрей, а я не забыл о своих друзьях и на стрельбах он и Саймон командовали расчётами, прекратил начищать ветошью и без того сияющую картечницу и обернулся ко мне:

– Готовы. Только не переживай, не думаю, что бочки долго продержатся, – ответил он, с улыбкой похлопав ладонью по станине. – Но ты прав: они в любом случае для нас – отличная мишень.

И всё равно я нервничал. Генералитет до сих пор считал картечницы исключительно крепостными орудиями. Они даже приписаны были к артиллерии. Ну ещё на кораблях их устанавливали для защиты от разной мелочи. И если они так и не поймут всей ценности этого вида вооружений, то, боюсь, и авторитета императора не хватит, чтобы заставить их шевелиться. Будут всячески саботировать принятие на вооружение и массовый выпуск. Типа, скажут, необоснованно большой расход боеприпасов. Или что-то вроде того, дескать, чтобы убить человека, достаточно одной пули и нет необходимости нашпиговывать его свинцом.

С таким настроением мы дождались прибытия комиссии. Когда они, наконец, приехали, выражение их лиц было довольно скептическим. Я ясно видел, как они сдержанно наблюдали за нашей подготовкой, но никто не сказал ни слова. Император, приехавший в одном из экипажей, с интересом осмотрел обе тачанки.

– Ну что же, посмотрим, что вы на этот раз наизобретали, господин Вайс, – император по-отечески улыбнулся мне и чуть заметно прикрыл глаза, словно давая понять, что он на моей стороне.

Первым на огневой рубеж вышел стрелковый взвод. Унтер-офицер дал команду, и солдаты начали работать слаженно, строго по Уставу. Залпы, как по учебнику, следовали один за другим. От бочек, которые мы использовали для имитации противника, время от времени отбивались обломки древесины, но общая картина была достаточно чёткой – огонь был недостаточно эффективным, чтобы остановить наступающего противника. Солдаты завершили свою часть и быстро развернулись, покидая огневой рубеж. Комиссия аплодировала, выражая удовлетворение результатами. Господ генералов всё устраивало. Главное, что солдаты маршировали в ногу и залпировали строго по команде идеально синхронно.

И вот наступил мой момент.

Я не удержался и, плюнув на ладони, взобрался на тачанку, отодвинув в сторону Саймона. Впрочем, друг всё прекрасно понял и не обиделся. Взявшись за тяжёлые рукояти, я почувствовал, как их поверхность знакомо легла в руки. Поглядев на солдат, стоявших рядом, я кивнул.

– Ну что, ребята, не подведём?

Второй номер, полигонный солдат, вставил магазин в приемник картечницы.

– Поехали, командир! – ответил он, готовый к действию.

Усмехнувшись, я вспомнил сцену из фильма о батьке Махно, в которой с тачанок разгромили врага, и скомандовал:

– Руби дрова!

Это было довольно неожиданное выражение, но оно, видимо, вдохновило нашего солдата. Третий номер расчёта энергично начал крутить педали. В момент, когда картечница начала работать, я почувствовал, как пули, словно молнии, понеслись по полигону. Одновременно заработала и вторая картечница. Эх, жаль, трассирующих боеприпасов здесь ещё не придумали. Вот уж где эффект был бы.

Я с лёгкостью переносил огонь с одной цели на другую, разнося в мелкие щепки выставленные бочки. Членам комиссии было не до того, чтобы разбирать каждую деталь работы картечницы – они были ошеломлены тем, как мы использовали оружие, которое они считали несерьёзным. Второй номер расчёта уже успел заменить несколько пустых магазинов, когда от бочек остались лишь обрывки и щепки.

Взгляд императора, стоявшего в стороне, был непередаваем – он внимательно следил за всем происходящим и не скрывал своего удивления.

Я остановился, давая команду прекратить огонь. Вокруг царила тишина, в воздухе витал запах размолоченной древесины и пороха. Я спрыгнул с тачанки и подошёл к членам комиссии, которые всё ещё не могли прийти в себя.

– Невероятно! – сказал кто-то из членов комиссии, посмотрев на меня с потрясением. – Это настоящий огонь! И это новое оружие… Кто бы мог подумать…

– Как видите, господа, подумать смог курсант Вайс, – в голосе императора явственно был слышен сарказм. – Если кто-то ещё не знает, то этот самый курсант с горсткой своих товарищей на сутки задержал наступление калдарийского корпуса при помощи двух таких вот картечниц.

Он подошёл ко мне и, после недолгого молчания, сказал:

– Это не просто оружие, это настоящее чудо. Я доволен.

В тот момент все мои сомнения исчезли. Мы сделали это.

Император, оторвавшись от бинокля, в который он рассматривал то, что осталось от бочек, с интересом посмотрел на тачанку. Затем он вновь обошёл вокруг них, пнул носком сапога кучу гильз, образовавшуюся после стрельбы, и забрался на повозку.

– Отлично, – сказал он, осматривая оружие. – Очень впечатляющая конструкция. – С этими словами он аккуратно уселся на место наводчика, покрутил педали несколько раз и, прищурив глаза, внимательно осмотрел цели.

Я стоял рядом, прислушиваясь к каждому его вопросу, готовый объяснить все детали и нюансы.

– Как вы видите тактику применения этих тачанок? – спросил император, не отрывая взгляда от оружия.

– В первую очередь, как мобильное средство огневой поддержки. Мы можем использовать их как передовые части, обеспечивающие плотный огонь по наступающему противнику, при этом оставаясь достаточно манёвренными для быстрого отступления или смены позиции, – ответил я, подробно объясняя концепцию.

Император задумался на несколько секунд, затем, кивнув, произнёс:

– Понимаю. То есть это не просто тяжёлое вооружение, но и мобильная единица, способная быстро менять огневые позиции и не быть лёгкой мишенью.

– Именно так, ваше величество. Мобильность и внезапность – наши основные преимущества.

Он встал с тачанки, вновь бросив взгляд на огневой рубеж, и затем обратился к группе членов комиссии, которые стояли в стороне и что-то обсуждали. Я чувствовал, что мои слова произвели впечатление.

Прошло несколько минут, и вот император снова подошёл ко мне, сопровождаемый генералами.

– Молодой человек, – начал он, обращаясь ко мне с важным видом, – вы доказали, что способны предложить новый, эффективный способ ведения боевых действий. Я не вижу смысла в вашем дальнейшем обучении в училище. Ваши способности уже очевидны.

Я почувствовал, как в груди заколыхалось. Это было неожиданно, но я быстро взял себя в руки.

– Таким образом, своим указом я присваиваю вам звание поручика, – продолжил император. – Ваша задача теперь – сформировать подразделение, на вооружении которого будут стоять эти тачанки. Я жду от вас доклада через три дня о штатной численности подразделения и тактике его применения.

Я не смог сдержать улыбки, хотя понимал, что это огромная ответственность. Всё происходящее было настолько неожиданным, что я едва успевал осознать. Я вытянулся в струну и рявкнул уставное:

– Служу империи!

Император слегка повернулся к генералам из генерального штаба, которые стояли поблизости, и, указав на меня, сказал:

– Господа генералы, вам поручено оказать поручику полное содействие в создании его подразделения. Всё необходимое, включая личный состав и оборудование, должно быть предоставлено без задержек. Поручик будет нуждаться в вашей помощи.

Генералы мгновенно кивнули, правда в глазах у них особого энтузиазма не было. Ну как же, опять очередные хлопоты из-за какого-то новоиспечённого поручика.

Взгляд императора был устремлён на меня, но в нём я заметил нечто большее, чем просто интерес, – там была уверенность в том, что я способен справиться с возложенной на меня задачей.

– Я верю в вас, поручик. Время покажет, насколько ваши идеи жизнеспособны, – сказал он, и в его голосе звучала поддержка.

Я стоял перед императором, и мой разум ещё не успел до конца осознать произошедшее, но ответственность за новую задачу уже начинала накатывать, и с этим приходили и новые просьбы.

– Ваше величество, – начал я, слегка нервничая, но стараясь не показывать этого, – у меня есть одна просьба.

Император повернул ко мне своё внимательное лицо и кивнул, давая разрешение говорить.

– Речь идёт о моих друзьях, – я кивнул в сторону Андрея и Саймона. – Я бы хотел попросить вас разрешить им досрочно сдать выпускные экзамены в училище, – сказал я, сглотнув комок в горле. – Они уже имели возможность повоевать, использовали картечницу на фронте, так что имеют опыт в боевых действиях и начальное представление о тактике применения нового оружия.

Император задумался, оглядев меня с интересом, а затем на несколько секунд опустил взгляд. Я знал, что в его глазах отражаются не только вопросы, но и тщательное взвешивание всех факторов. Он был умным и опытным правителем, и каждое его слово могло решить судьбы людей.

– Это необычная просьба, – сказал он наконец, чуть приподняв бровь. – Но если то, что вы говорите, правда, и они действительно имеют достаточно опыта, то, возможно, я разрешу вам этим заниматься. Я подумаю об этом, – произнёс он, явно обдумывая всё, что я сказал.

Я почувствовал, как облегчение мягко расползается по телу. Император не отказал, и я был благодарен, что он хотя бы пообещал подумать. Мой внутренний голос кричал, что они заслуживают шанс, и что им нужно это предоставить.

– Благодарю вас, ваше величество, – произнёс я с уважением, чуть наклоняя голову.

Он кивнул, продолжая смотреть на меня с тем выражением лица, которое мне всё больше становилось знакомым – смесь уважения и ожидания.

– И, раз уж речь пошла о вас, поручик, ещё раз поздравляю вас с первым офицерским званием. Уверен, что вы оправдаете оказанное вам доверие, – сказал император, слегка улыбнувшись.

Я почувствовал, как его слова согревают меня, наполняя решимостью и гордостью. С этим званием не только пришла ответственность, но и надежда на будущее. Моя жизнь теперь изменилась, и я был готов использовать все свои силы, чтобы оправдать оказанное доверие.

– Я не подведу, ваше величество, – ответил я, в своей голове прокручивая дальнейшие шаги.

Он снова кивнул и лёгким движением руки указал на своих советников, которые ждали его сигнала. Я понял, что это был мне знак на прощание, и, склонив голову, сделал шаг назад.