Глава 12

– Господин капитан, вот, попейте чай свежий, – ординарец появился в дверях землянки, неся в одной руке закопчённый, видавший виды чайник, из которого шёл пар, а в другой половину вчерашнего калача. Его лицо было усталым, но привычная добродушная улыбка не покидала его.

Я, не отрывая взгляда от карты, которую уже час как изучал при свете тусклой лампы, кивнул в сторону стола.

– Ставь, спасибо, Михаил.

Ординарец аккуратно поставил чайник и хлеб на край стола и, заметив, как я потер виски, сказал:

– Может, отдохнёте, господин капитан? Как-никак второй час ночи уже. А вы уж, почитай, вторые сутки не спамши.

Я фыркнул, откидываясь на стуле.

– После смерти отоспимся. Иди, Миша, сам отдохни. Я скоро тоже лягу.

Он покачал головой, но ничего не сказал. Только постоял ещё мгновение, будто хотел что-то добавить, и, не решившись, вышел.

Теперь я капитан. Командир отдельного пехотного батальона. Целый год пролетел с того дня, как я оказался на фронте во главе созданного мной же подразделения. Год изнурительных боев, маршей, потерь и побед, поражений и отступлений. Иногда казалось, что этот год длился целую вечность. Иногда – что всё прошло в одно мгновение.

Я налил себе чаю, взял кусок калача и принялся разглядывать карту. Вот и сегодня, думал я, снова сидим ночью, пытаемся предугадать ход врага, подготовить рубежи, распределить силы. И хотя мои бойцы были не просто подготовлены, они стали элитой на этом участке фронта, чувство тревоги не отпускало.

Через несколько минут дверь землянки снова приоткрылась, и внутрь заглянул Алан. Его усталое, но невозмутимое лицо, как всегда, вызывало у меня одновременно уважение и лёгкую зависть к его выдержке.

– Опять ночной стратегией занят? – Он подошёл к столу и налил себе в кружку ещё горячий чай.

Я вздохнул, жестом указал ему на стул напротив.

– А что ещё остается? Наши друзья калдарийцы не дадут нам много времени на сон. Сам понимаешь. С утра пораньше начнут опять долбать артиллерией.

Алан хмыкнул и, присев, отломил кусок от хлеба.

– Да что уж тут. Но ты-то не железный, капитан. У тебя даже чай пить по-человечески времени нет, не то чтобы отоспаться.

Я усмехнулся и поднял кружку.

– Вот, видишь, пью. Жалеешь меня, что ли, Алан?

– Тебя? – он изобразил удивление. – Да тебя никакими пулями не пробьёшь. Просто, если ты свалишься с ног, кто тогда командовать будет?

– Не переживай, друг. Если я и свалюсь, то только вперёд ногами, – ответил я с ухмылкой, но в голосе сквозила усталость.

Алан нахмурился, потом улыбнулся, но в его глазах мелькнуло беспокойство.

– Постарайся не проверять этот вариант. Иди хоть немного поспи. Карта от тебя не убежит, а солдатам нужен командир, который может думать, а не который отключается на ходу.

Я взглянул на него, собираясь что-то сказать, но передумал. Алан, как всегда, был прав.

– Хорошо, – сказал я, устало кивая головой. – Ещё раз гляну на позиции, и, клянусь, лягу.

– Ловлю тебя на слове, капитан, – ответил он и, подхватив свою кружку, направился к выходу. – Утром увидимся. Надеюсь, ты будешь бодрее, чем сейчас.

Когда он ушел, я ещё раз пробежался глазами по карте, но мысли уже путались. В конце концов я сдался, задув лампу. Завтра, вернее уже сегодня, будет новый день, новые испытания. И, если повезёт, доживём до вечера. Я закрыл глаза и в голове сами собой всплыли воспоминания о событиях годичной давности.

Противник появился на горизонте внезапно, словно вынырнув из марева жары. Два кавалерийских полка калдарийцев, казалось, своими нескончаемыми стройными рядами заполнили собой линию горизонта.

Я бросил взгляд на своих людей. Горстка бойцов с картечницами и полсотни кавалеристов – вся наша «армия». Некоторые из солдат украдкой шептали молитвы, другие молча сжимали оружие, готовясь встретить смерть. Я заметил, как кто-то украдкой смахнул пот со лба, а несколько кавалеристов перехватили поводья лошадей дрожащей рукой. Напряжение висело в воздухе, как грозовая туча. Алан, всегда хладнокровный, посмотрел на приближающегося врага и с тихим свистом покачал головой:

– Вот здесь мы все сейчас и поляжем.

– Да уж, понаехали, – хмыкнул я, всем своим видом показывая спокойствие, хотя поджилки предательски слегка затряслись. – Я вот только думаю, а где же мы их всех хоронить-то будем?

Мои слова вызвали вначале редкие нервные смешки у солдат, переросшие в громкий хохот. Обстановка разрядилась, и бойцы смотрели на противника уже без былого страха.

Андрей с Саймоном, стоя рядом с одной из тачанок, выглядели совершенно спокойно. Андрей потёр ладони, как будто собирался сесть за покерный стол, и, глядя на приближающихся врагов, довольно протянул:

– Вот оно, настоящее веселье. Не зря я всю неделю смазывал механизм своей красавицы.

– Механизм – дело хорошее, – подхватил Саймон, пристально изучая позицию. – Но тут важнее наша точность. Ставлю десятку, что мои залпы сделают больше дыр в их рядах, чем твои.

Я не выдержал и хмыкнул:

– Давайте, господа подпоручики, сначала выживем. А уж кто сколько дыр наделает, посчитаем после боя.

Их самоуверенность была заразительна. Их спокойствие перед лицом неминуемого придало мне твёрдости. Если уж эти два безумца так уверены в наших силах, то и я не имею права показывать ни капли сомнения.

Я оглядел поле. Открытое пространство, идеально подходящее для атаки кавалерии, но также выгодное для нас, если грамотно сыграть. Времени копать окопы уже не оставалось, поэтому я решил применить хитрость, виденную мной в прошлой жизни в кино.

– Алан, – обратился я к нему, – собирай кавалерию перед тачанками, плотно. Они должны закрывать их полностью.

Он приподнял бровь, но спорить не стал:

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, капитан.

Пока наши кавалеристы выстраивались перед картечницами, я внимательно наблюдал за врагом. Калдарийцы, заметив такую странную расстановку, даже не замедлили ход. Их командиры, вероятно, смеялись, видя жалкую горстку всадников, которая, казалось, решила встретить их лицом к лицу. Они даже не стали развёртываться в боевой порядок – зачем, если перед ними явно обречённая кучка?

– Вот и хорошо, – тихо произнёс я, глядя на их приближение. – Пусть подойдут поближе.

Когда враг был уже достаточно близко, я поднял руку.

– Приготовиться! – скомандовал я, и кавалеристы послушно расступились, уводя лошадей за тачанки.

В этот момент командиры калдарийцев, кажется, поняли, что попали в ловушку, но было поздно.

– Огонь! – мой голос перекрыл грохот копыт.

Шесть картечниц ожили одновременно, извергая свинцовый шквал. Казалось, что сама земля заговорила огнём. Первые ряды вражеской кавалерии были сметены в мгновение ока, люди и лошади падали, будто их косило невидимое лезвие. Остальные всадники, не понимая, что произошло, продолжали напирать, пока следующие залпы не проредили их ряды до жалких ошмётков.

Когда от их полков осталась лишь кучка ошарашенных и испуганных людей, я отдал последнюю команду:

– В атаку!

Наша кавалерия, обнажив клинки, бросилась вперёд, завершив разгром. Остатки врагов были уничтожены за считаные минуты. Поле боя, некогда полное жизни и движения, превратилось в кладбище всадников и их лошадей.

– Ну что, командир, – сказал Алан, подходя ко мне и вытирая со лба грязь, – дьявол ты или нет, но если ты нас такими темпами будешь из переделок вытаскивать, я даже к чёрту в ад за тобой пойду.

Я лишь кивнул и взглянул на своих людей. Они радостно возились с трофеями, шутили и смеялись, словно только что не смотрели смерти в лицо. И я знал, что эти бойцы смогут выстоять в любом бою.

Командир подошедшего пехотного полка остановился, ошеломлённо осматривая поле, усыпанное телами людей и лошадей, и с изумлением глядя на гору трофейного оружия и снаряжения.

– Это… это что за дьявольщина? – выдохнул он, глядя на наши тачанки и довольных бойцов.

Я повернулся к нему, смахнув пыль с мундира:

– Это война, господин майор. И мы сегодня наглядно показали, что врага можно бить и малыми силами, если подойти к делу с умом и не держаться за старые методички о ведении боевых действий, а развиваться и применять новую тактику и новую технику.

Тот бой стал для нас переломным моментом. За блестяще проведённую операцию нас всех наградили медалями. Я, как командир, удостоился особой благодарности от командования, но в душе понимал, что заслуга принадлежала всем – от пулемётчиков до кавалеристов, которые сделали невозможное.

Однако победный блеск быстро потускнел. Война не давала передышки. Следом за наградами пришли приказы об отступлении. Мы двигались бесконечными маршами, каждый день обороняя новые рубежи – у деревень, речушек, мостов и холмов.

Наше подразделение постепенно превратилось в легенду. Весть о том, как мы горсткой бойцов за несколько минут сокрушили два вражеских кавалерийских полка, распространилась по фронту быстрее, чем дуновение ветра. Солдаты говорили: «Там, где они, враг лбом о землю разобьётся, но не пройдёт!»

За наши заслуги Указом императора нам было даровано право носить чёрный шеврон с изображением черепа и перекрещенных костей. Этот символ стал не просто знаком доблести, но и устрашающим предупреждением для врага. Калдарийцы, как передавала разведка, начали называть нас «Чёрными косцами». Следом за врагами это название вошло в обиход и среди наших солдат.

Но, пожалуй, самым важным достижением стал новый статус наших картечниц. Они, наконец, получили официальное признание. Император лично распорядился наладить их массовое производство сразу на нескольких фабриках. Теперь это оружие называли не иначе как пулемёты – название, которое прочно прижилось благодаря мне и нашим бойцам.

Наше подразделение росло. Новобранцы и ветераны стекались к нам, и к концу года мы превратились в полноценный батальон. Мне присвоили звание капитана, и я принял на себя командование. Андрей, став поручиком, стал моим заместителем. Его здравый смысл и твёрдая рука были незаменимы.

Саймон тоже дорос до поручика. Он возглавил пулемётную роту, сделав её эталоном дисциплины и мастерства. Его шутки всё так же звучали на маршах и в окопах, но теперь за ними стоял железный авторитет.

Наш батальон стал символом стойкости и инноваций. Мы не просто сражались – мы изменили лицо этой войны, доказав, что умение и разум могут затмить численное превосходство врага. И хотя война продолжалась, мы знали: наш след в её истории уже не изгладить.

До генералов наконец начало доходить: вести войну по старинке больше невозможно. Старые методы, основанные на храбрости и атаках сомкнутыми строями с примкнутыми штыками и винтовками наперевес, годились лишь для того, чтобы проиграть эту войну.

Тем более что в армиях не осталось генералов старой школы. Тех, кто разочаровал монарха и впал в немилость, лишили званий, должностей, а иногда и голов. Другие, кому повезло чуть больше, пали на поле боя, оставшись в памяти как герои. Их место заняли молодые и амбициозные офицеры, которые были готовы учиться и применять новые методики.

Теперь командование начало осознавать важность инженерного оборудования позиций. Задача укрепления рубежей превратилась в неотъемлемую часть боевых действий. Солдаты обучались увлекательной науке рытья траншей – «отсюда и до заката» и «от меня и до следующего дуба». Это, конечно, не приносило радости, но каждый понимал: чем глубже ты закопаешься, тем больше у тебя шансов выжить.

Эти меры начали приносить плоды. Наступление калдарийцев заметно притормозилось. Их кавалерия больше не могла так легко прорываться через наши линии обороны. Каждый их штурм превращался в изнурительное столкновение, где победа уже не давалась так просто.

Но полностью остановить врага мы всё равно не могли. Их силы были слишком велики. Калдарийцы объединили против империи почти весь известный мир, собрав огромную коалицию государств.

Империя, по сути, воевала одна. Каждая победа давалась с невероятным трудом, а каждая утрата ощущалась особенно остро. Но даже в этих тяжёлых условиях мы держались, веря, что каждая удержанная траншея и каждая новинка в тактике дают шанс на выживание и, возможно, на перелом этой жестокой войны.

Я едва успел сделать глоток обжигающе горячего чая, когда дверь землянки распахнулась, и в проеме появился Андрей. Его лицо было серьёзным, что само по себе насторожило.

– Командир, – начал он, глядя мне прямо в глаза, – прибыл посыльный. Тебя срочно вызывают в штаб дивизии.

Я поставил кружку на стол и кивнул, чувствуя, как сердце сжалось от тревожного предчувствия. В штаб просто так не вызывают.

– Ясно, – ответил я, поднимаясь. – Распорядись, чтобы приготовили лошадь, я сейчас выйду.

Через полчаса я уже стоял в пахнущей табаком и бумагой комнате штаба. Командир дивизии встретил меня молча, лишь указал на стул перед своим столом. Его лицо было мрачнее грозовой тучи.

– Что случилось, господин генерал? – спросил я, не выдержав его напряжённой паузы.

Он глубоко вдохнул и заговорил:

– Во время торжественного приема в императорской резиденции произошёл теракт. День рождения Его Величества… превратился в трагедию. Под большим бальным залом была заложена огромная партия взрывчатки. В результате взрыва погибло множество людей, почти вся знать столицы.

Мои руки, лежащие на коленях, непроизвольно сжались в кулаки.

– Погибли целыми семьями, – продолжил генерал, глядя в сторону, будто боялся встретиться со мной взглядом. – В числе жертв… герцог и вся его семья.

Удар был таким, что на мгновение я потерял способность дышать.

– Вся семья? – прошептал я, с трудом осознавая услышанное.

Генерал кивнул, нахмурив брови:

– В полученной телеграмме сказано, что выжила только младшая дочь герцога. Она чудом осталась жива. Но ранение тяжёлое. Сейчас она под наблюдением лучших врачей.

Моя голова пошла кругом. Только недавно я отправил письмо герцогу, в котором рассказывал о наших успехах. Герцог, с его мудростью и отцовской заботой, был для меня не просто покровителем – он был человеком, чьё мнение я уважал, кем гордился. А теперь его не стало.

– Император тоже уцелел, – продолжал генерал, – по счастливой случайности. Его Величество приказал срочно откомандировать вас в столицу. Вы должны быть на аудиенции во дворце через десять дней.

Я кивнул, чувствуя, как грудь сжимает беспомощный гнев и горечь утраты.

– Ясно, господин генерал. Немедленно начну подготовку к отъезду.

В землянке меня ждал Андрей, и на его лице застыло тревожное ожидание.

– Ну что? – спросил он, как только я вошел.

– Всё плохо, Андрей, – ответил я, устало опустившись на стул. – В столице взорвали императорский дворец. Его Величество жив. Герцог погиб. Вся его семья. Лиза только чудом выжила.

Он тихо выругался, и я увидел, как его пальцы сжались в кулак.

– Меня вызывают в столицу. Император хочет видеть меня лично. Ты останешься за главного. Времени мало, завтра утром выезжаю.

Андрей кивнул, явно уже обдумывая, как организовать дела.

– Алан поедет с тобой?

– Да, – сказал я, проводя рукой по лицу. – Мне понадобится его помощь. Без него в столице будет сложно.

Три дня мы ехали практически без сна. Алан, как всегда, оказался на высоте. Он мог договориться с кем угодно – от принципиального интенданта до хозяйки переполненного трактира. Именно он смог каким-то образом устроить так, что нас посадили в переполненный беженцами поезд, идущий в столицу. В дороге он старался отвлечь меня разговорами, но мысли о герцоге и Лизе постоянно возвращались. Я ловил себя на том, что прокручиваю в голове одно и то же: кто мог совершить этот теракт? Как такое стало возможным в самом сердце империи? И, главное, что теперь будет с Лизой?

– Ты молчишь уже весь день, – сказал Алан однажды, разливая чай из походного чайника. – Если думаешь, что сможешь изменить прошлое, не получится. Сосредоточься на том, что впереди.

– Легко сказать, – хмуро ответил я. – Ты не знаешь, как это – чувствовать себя обязанным человеку, которого больше нет.

Алан пожал плечами:

– Знаю больше, чем тебе кажется. Я очень многим обязан герцогу. Но твой отец не хотел бы, чтобы ты терял голову.

Его слова немного отрезвили меня, и к моменту прибытия в столицу я уже чувствовал себя более собранным.

Первым делом я отправился к Лизе. Видя её раненой, бледной, лежащей на высокой кровати с лицом, осунувшимся от боли, я ощутил, как гнев вновь закипает во мне. Она открыла глаза и слабой улыбкой поприветствовала меня.

– Ты приехал, – прошептала она.

– Конечно, Лиза, – сказал я, стараясь говорить мягко. – Я бы никогда не оставил тебя в такой момент.

Она пыталась держаться, но я видел, что её состояние тяжёлое. Врач сказал, что ей повезло выжить, но потребуется много времени, чтобы восстановиться.

– Скажи мне только одно, – вдруг заговорила она, – найдут ли того, кто это сделал?

Я взял её руку в свою и сжал.

– Найдут, – твёрдо сказал я. – Это не останется безнаказанным.

Впереди у меня была аудиенция с императором, но сейчас в моей голове лишь одна цель – сделать всё, чтобы защитить то, что осталось у меня в этом мире.

Лиза лежала на кровати, её лицо было бледным, а глаза тусклыми от усталости и боли, но в её слабой улыбке всё равно оставалась привычная тёплая искорка. Когда она заговорила, её голос был слабым, но уверенным.

– Ты знаешь, – начала она, пытаясь приподняться, но сразу же вернулась в подушки, – уцелела я благодаря детям. Я всегда любила с ними возиться, развлекать их. На приёме было много детей и им было откровенно скучно. И я вспомнила, как в имении ты учил меня делать кораблики из бумаги. Я собрала детей и вышла с ними в сад к фонтанам. Мы делали кораблики и запускали их по воде. Было очень весело. И тут страшный взрыв, – Лиза невольно вздрогнула, прикрыла глаза и её лицо затуманилось от боли, – Что-то сильно ударило меня, и я потеряла сознание.

Я сидел рядом, вслушиваясь в её слова, и не знал, что сказать. Она была такой сильной женщиной. В такие моменты её храбрость вызывала восхищение, но в то же время это подчеркивало, какой ужасный мир нас окружал. Она спасала детей, а сама едва выжила. Она строго-настрого запретила сообщать своему мужу, Артемию, который сейчас воевал на фронте, о своём ранении, чтобы не волновать его.

Лечащий врач, который за ней ухаживал, зашёл в комнату и аккуратно поставил на стол чашку с чем-то горячим. Он коротко кивнул мне, приветствуя.

– Ранение серьёзное, но госпожа на пути к восстановлению, – сообщил он, кидая взгляд на Лизу. – Её состояние стабилизировалось. С учётом того, как она держится, думаю, что восстановится достаточно быстро. Её стойкость – это нечто удивительное.

Я кивнул, почувствовав лёгкую волну облегчения. В каком-то смысле я всегда знал, что Лиза – сильный человек. Но видеть её живой, несмотря на то, что она пережила, было настоящим чудом.

В тот момент я принял решение. Я знал, что Лиза нуждается в поддержке, и я был готов сделать всё, чтобы помочь ей поправиться. Я быстро встал и направился к двери.

– Я отправлю Алана в наше имение, – сказал я, обращаясь к Лизе. – Попрошу маму приехать и присмотреть за тобой. Она сможет позаботиться о тебе в этот непростой момент.

Лиза кивнула, и её взгляд стал мягче, будто эти слова были именно тем, чего ей не хватало.

– Спасибо тебе, – прошептала она. – Ты не представляешь, как мне важна твоя поддержка.

Я встал и подошёл к окну, раздумывая. Я знал, что поездка в столицу и предстоящая встреча с императором будут сложными, но сейчас главное было помочь Лизе вернуться к жизни, если это было возможно.

В тот же день, когда Алан уехал, я почувствовал странную, почти невидимую усталость, которая надавила на меня, как только я остался один. Долгие месяцы без передышки, эти бесконечные марши, постоянная опасность, как будто накрыли меня. Я устал от грязи, от оружия, от вечных тревог. Хотелось чего-то другого, чего-то цивилизованного, чего-то, что напоминало бы мне о жизни до всего этого.

Я быстро привёл себя в порядок, оделся, не задумываясь долго о том, что надеть. При взгляде в зеркало я сам себе показался чужим. Уставший и помятый, с лёгкими тенями усталости под глазами. Но в какой-то момент, словно освободив себя от этого образа, я решил, что мне нужно отвлечься. Не важно, как я выгляжу – важно, что я чувствую. И я чувствовал, что мне нужно что-то настоящее, что-то приятное для души.

Остановив извозчика, я сказал:

– Вези меня в лучший ресторан города.

Извозчик кивнул, и мы тронулись.

Машины и повозки проезжали мимо нас, а я, сидя в экипаже, пытался расслабиться. Наконец, после долгого времени пребывания в стороне от мира, мне предстояло вернуться в эту цивилизацию. Ощущение было странным, как будто я вернулся в другой мир, в котором всё вокруг не имело ничего общего с тем, что я пережил на фронте.

Мы доехали до ресторана, и я замер, внимательно осматривая здание. Это был элегантный и в то же время уединённый уголок столицы. Шумная улица осталась позади, а вход в ресторан был скрыт за витражами и зеленью. Молча я расплатился с извозчиком и шагнул внутрь.

Внутри было тихо и изысканно, с мягким светом люстр, пахло свежими цветами, а запахи готовящейся пищи сводили с ума. Метрдотель, одетый в безукоризненно сидящий на нём костюм, окинул меня быстрым оценивающим взглядом и тут же потерял всякий интерес. Ну да, я не выглядел так же блистательно, как некоторые господа офицеры, ежедневно ведущие «боевые действия» на столичном фронте и захватывающие то один, то другой плацдарм в битве за столом с закусками. Моя форма, хоть и идеально вычищенная и отглаженная, тем не менее несла на себе едва уловимый флёр окопной атмосферы и порохового смрада.

Выждав некоторое время, очевидно должное показать мне моё место на этом празднике жизни, метрдотель сделал едва уловимый жест рукой, и ко мне подскочил официант.

Столик был накрыт красиво, всё было отточено до совершенства. Гроза и война остались где-то далеко, и я почувствовал, как расслабляются мои плечи. Здесь было приятно, тихо и уютно, несмотря на не слишком радушный приём в самом начале. Приятное тепло обволакивало тело, а атмосферу наполняли негромкие разговоры, лёгкая музыка и звон бокалов.

Меню было просто ошеломляющим, и я, не задумываясь, выбрал самые дорогие блюда. Я для начала взял стейк с гарниром и бокал красного вина. Не торопясь потягивая его, я наконец-то ощутил разливающееся во мне тепло и чувство какой-то расслабленности. Кажется, это то, чего я так долго ждал. Каждый кусочек, каждый глоток дарили ощущение жизни, мира и спокойствия.

Я оглядел зал, в котором царила атмосфера праздника, словно война была где-то далеко, а не на пороге этой самой столицы. Дамы в роскошных платьях, сверкающих бриллиантами, смеялись, болтали, потягивали изысканные напитки. Их длинные юбки шуршали по полу, а макияж, безукоризненно аккуратный, ярко выделял их на фоне этих тяжёлых дней. От каждой из них исходила аура богатства и безмятежности, будто всё, что происходило за пределами этого зала, их не касалось.

Им под стать были и кавалеры, тщательно выбритые, с уверенными улыбками, некоторые в блестящих мундирах, которые явно не имели отношения к фронту. На их груди висели не боевые ордена, а театральные бутафория и фальшивая важность. Я заметил одного такого кавалера, сидящего с дамой, с блеском в глазах болтающего о чём-то пустом и громко смеющегося. Сравнивая его внешний вид с теми, кого я видел на поле боя, я почувствовал резкое раздражение. Этот человек должен был быть там, с нами, на передовой, а не здесь, в тылу, наслаждаясь жизнью.

Официанты, с их идеальными манерами и беззаботными улыбками, порой выглядели как участники этой игры в «реальную жизнь», но под их доброжелательными масками прятались смутные тени – они точно знали, что всё это происходит в условиях войны. Но такова была их работа и они её выполняли.

Я сидел, глядя на всё это, и ощущал, как внутри что-то невидимо кипит. Время от времени внимание приковывал к себе один из кавалеров, который с видом всезнающего эксперта рассказывал своим спутницам о войне, не ведая, что на самом деле происходило там. Они слушали его с восхищением, не понимая, что настоящие герои, те, кто реально проливал свою и чужую кровь в окопах, никогда не будут так хвастаться своими подвигами.

Я же чувствовал, как на меня всё больше и больше накатывает раздражение от происходящего. Война, смерть, боль – они не имели с этим общего. Как ни парадоксально, в этом зале царила такая же иллюзия счастья, как и в жизни этих людей. Всё вокруг казалось вымышленным, как будто я очутился в чужом мире, где никто не осознаёт всей глубины ужаса происходящего на других фронтах. Словно там, за дверью этого ресторана, была другая жизнь, которая совершенно не касалась этих людей.

Неожиданно, пока я обдумывал происходящее, ко мне подошли два офицера – майор и капитан. Сразу, даже не разглядывая их лица, я отметил их манеру держаться, походку, уверенность в каждом движении. Это были фронтовики, те, кто прошёл через огонь и смерть. Всё в их взгляде было пронизано опытом войны, опытом людей, которые не только пережили её, но и сумели найти в себе силы сохранить своё достоинство среди этого хаоса. И хотя они выглядели такими же, как я, в своей далеко не блистательной форме и с боевыми наградами, их присутствие словно наполнило зал каким-то особым, напряжённым смыслом.

Майор с едва заметной улыбкой кивнул мне, а капитан, изучив меня взглядом, предложил присоединиться к их столу. Я не раздумывал долго. Встав, я слегка прищелкнул каблуками и поблагодарил их. В ответ сказал, что с удовольствием присоединюсь, потому что рад видеть хоть кого-то из настоящих людей среди всей этой… пёстрой крикливой толпы. Сказал это специально громко, с явным вызовом, чтобы все вокруг поняли моё отношение к этим пустым болтунам, которые не видели на поле боя ни пыли, ни крови. Да они и о войне-то слышали лишь из случайно прочитанных в газете новостей.

Вокруг нас воцарилась тишина. Несколько человек повернули головы, бросив на меня недовольные взгляды, но никто не посмел вмешаться. В конце концов, все эти «парадные герои» в дорогих фраках и безупречных мундирах знали, что с офицерами, которые прошли через настоящую войну, лучше не связываться.

С господами офицерами мы славно посидели и изрядно нагрузились. Вино лилось рекой, разговоры становились всё громче и громче. Мы вспоминали боевые эпизоды, спорили о тактике, делились впечатлениями от последних сражений, в которых участвовали. И вот, в какой-то момент, когда шум ресторанного зала стал почти невыносимым, я уже не мог стерпеть эту какофонию. Ну а когда певичка на сцене запела «Белой каралии гроздья душистые», моё раздражение выплеснулось наружу.

– Пора сделать что-то с этой музыкой, – сказал я, отодвигая в сторону бокал с вином. – Поёт без всякой души, без чувства. За мной, господа офицеры!

Майор кивнул и, не сказав ни слова, встал. Мы с ним направились к сцене, а капитан следовал за нами. Вокруг нас было множество любителей развлечений, но никому в голову не пришло попытаться остановить нас. Мы подошли к музыкантам, и, не спрашивая разрешения, просто выгнали их со сцены.

– Давайте-ка отсюда, – сказал я, усаживаясь за рояль. – Если уж играть, так по-настоящему.

Певичка, уходя, с явной неприязнью бросила в нашу сторону что-то вроде «хамло и быдло», но нам уже на это было пофигу. Набрав в лёгкие воздуха, я сыграл первую строчку из «Тёмной ночи». То ли алкоголь сыграл свою роль, то ли нервы уже были на пределе, но я просто-напросто наплевал на конспирацию и принялся играть и петь старые советские песни о войне, так сказать, в оригинальном варианте. «Тёмная ночь», «Землянка», «Последний бой». Во время исполнения песни «Журавли» у майора по щекам катились слёзы.

Публика стала быстро отказываться от своего праздного настроения. Кое-кто начал покидать свои места, но несколько самых стойких остались, втянув головы в плечи, чтобы не попасть в неприятную ситуацию.

Когда я начал петь «10-й наш десантный батальон», кто-то из зажравшихся тыловиков попытался вмешаться:

– Это что ещё за… за такие кабацкие песенки? – рявкнул дёрнувшийся в сторону сцены какой-то тип в непонятном мундире, увешанный эполетами и какими-то висюльками, больше похожими на красивые значки, чем на боевые награды. – Мы сюда отдыхать пришли, а не выслушивать всякую похабщину!

Я остановился на мгновение, затем, взглянув на него, спокойно сказал:

– Ты, дружок, что-то не понял. Ты не у себя дома, и ты тут не хозяин, чтобы указывать, что и кому делать. Если что-то не нравится, то можешь пойти погулять или выбрать заведение попроще, по своему, так сказать, уровню и там весело скакать.

Он явно не ожидал такого ответа и какое-то время беззвучно, как рыба, выброшенная на берег, только открывал и закрывал свой рот, пытаясь возразить:

– Да я… да я… я вызываю тебя на дуэль! – вскипел он, покраснев от ярости.

Я не успел ответить, как чисто на рефлексах быстро опустил руку к револьверу, достал его и направил прямо ему между глаз. Херой тылового фронта мгновенно затих, его лицо стало бледным, а рот открылся, делая его ещё больше похожим на толстую жирную рыбу.

– Да неужели? – сказал я, насмешливо усмехнувшись. – До дуэли ещё дожить надо. Придурок! У меня личное кладбище раза в три больше, чем площадь перед императорским дворцом. – Моим голосом можно было бы замораживать океан. – Так что для тебя, милый, местечко найдётся… в уголке. Вали отсюда, пока у тебя есть возможность.

Он нервно сглотнул, побледнев окончательно, и, не сказав ни слова, поспешил ретироваться.

– Умный выбор, – произнёс я, убирая револьвер в кобуру и возвращаясь к роялю, чтобы продолжить играть.

– Не стоит злить этих… – сказал майор, подливая мне в бокал рубиновое вино, – Типы, подобные этому, умеют создавать проблемы для нормальных людей.

Не успел майор закончить фразу, как в дверях появился патруль. Мы с офицерами, конечно, могли бы просто отболтаться и остаться здесь, но какое-то ребячество проснулось в том месте, на котором нормальные люди должны сидеть, и вот мы, переглянувшись, одновременно поняли, что пора валить. Не сговариваясь, мы дружно бросились наутек.

Я рванул через кухню. Встретив несколько озадаченных поваров, даже не обратив внимания на их крики, выбежал на задний двор ресторана. В этот момент за спиной уже раздался топот ног патрульных, и я, усмехнувшись, перепрыгнул через низкий забор и там затаился. Мимо прогромыхали набойками на каблуках патрульные. Надеюсь, майор с капитаном догадались по-тихому исчезнуть из ресторана. Тем более что в качестве объекта преследования был выбран я, как главный возмутитель спокойствия.

Дождавшись, когда погоня достаточно удалится, я, весело насвистывая незамысловатый мотивчик, направился вглубь квартала. Наверняка на центральной улице меня будут поджидать.

Я свернул в проулок и, не теряя времени, поспешил найти выход из этих местных трущоб. Это было не самое приятное место в столице, но оно даровало шанс скрыться, а больше мне в тот момент и не нужно было. Вообще, удивительный получался контраст между сверкающими вывесками на фасадах и тем, что было чуть в глубине дворов. Это как два мира, которые между собой не пересекаются.

Когда я завернул за угол, я буквально нос к носу столкнулся с троицей весьма тёмных личностей. Они были заняты тем, что прижали к стене какую-то девчонку. Один из бандитов воровато потрошил её сумочку, а двое других с явным удовольствием обыскивали ее, видимо, с надеждой на большее, чем просто деньги.

Девушка слабо сопротивлялась и в её глазах читалась паника. Все трое бандитов выглядели так, будто это не первый раз, когда они занимаются подобными вещами, и их поведение было абсолютно уверенным и жестоким.

Увидев меня, они на мгновение замерли, раздумывая, кто я, но ненадолго. Двое из них, без всякого страха и колебаний, достали ножи и шагнули ко мне, готовясь к драке.

– Тебе лучше уйти, офицерик, пока не поздно, – сказал один из них, поигрывая ножом и ухмыляясь, – Только кошелёчек свой здесь оставь и проваливай, пока цел.

В ответ я не стал изображать из себя великого поединщика и выяснять, чьё кунг-фу лучше, а, не тратя времени на бесполезные разговоры, достал револьвер и, словно в тире, пристрелил двоих стоящих передо мной. Всё произошло так быстро, что они не успели ничего сделать – один за другим попадали на землю, не издав ни звука.

Третий их подельник, удерживавший девушку, не успел сделать ни одного шага, когда его товарищи рухнули. Он выглядел ошеломлённым и испуганным, явно не ожидая такого исхода.

– Ну что, тебе тоже помочь? – спросил я, нацелив револьвер в его сторону. Он даже не пытался сопротивляться. Бандит понял, что для него это хоть какой-то шанс и, не раздумывая, просто отпустил девушку и сделал пару шагов в сторону. Мне же только это и было нужно. Иначе была опасность случайно попасть в девчонку, но бандит всё сделал для моего удобства. Громыхнул ещё один выстрел, и парень обзавёлся непредусмотренным природой отверстием в голове. А то он думал, я буду с ним в благородство играть? Нет, брат, шалишь! Возраст у него вполне подходящий, да и инвалидами ни он, ни его дружки не выглядели, но вместо того, чтобы защищать свою страну, они вполне вольготно устроились в тылу и занялись грабежом. Так что, по моему глубочайшему убеждению, я всего лишь сделал этот мир чуточку чище и никаких угрызений совести при этом не испытывал.

Девушка отскочила в сторону и прижалась к стене, словно хотела слиться с ней в единое целое. Ладонями она закрыла лицо, пытаясь таким образом отгородиться от этого жестокого мира.

– Не гуляли бы вы, мадемуазель, в столь позднее время одна в таких тёмных местах, – назидательно произнёс я, убирая револьвер в кобуру. Что-то сегодня я слишком часто им размахиваю.

– Я… Мне… – запинаясь, девушка попыталась что-то сказать, но неожиданно разревелась. А что делает любой нормальный мужчина, видя перед собой плачущую девушку? Правильно, он пытается её успокоить. Я подошёл поближе и слегка дотронулся до её руки. Девушка вздрогнула, словно от удара током, и посмотрела на меня своими потрясающе красивыми, хоть и заплаканными глазами. Заревев ещё громче, она прильнула ко мне, ища защиту, и как-то само собой получилось так, что я её приобнял и вдруг понял, что отпускать из своих объятий не хочу.

Мы гуляли с Софи, так звали прекрасную девушку, по пустынным улочкам ночного города. Ночные фонари озаряли улицы своим мягким светом, а мы медленно бродили, не замечая ничего вокруг, и говорили… говорили. Было такое чувство, что мы знаем друг друга целую вечность.

Когда мы подошли к дверям её дома, Софи, немного смущённая, обернулась ко мне и с мягкой улыбкой пригласила:

– Хочешь зайти на чашечку чая?

Нужно ли было мне отказываться? Я не мог. Это было не просто приглашение на чашечку чая, это был момент, когда мир становился легче, когда каждое мгновение меняет судьбы двоих людей. Я кивнул и шагнул следом за ней в маленькую, но уютную квартиру.

Её дом был простым, но в нём было что-то тёплое и гостеприимное. Софи по-настоящему умела создать атмосферу уюта. Старенький диван, на котором лежали мягкие подушки, книжные полки, загромождённые книгами, и на окне – горшочек с фиалками, которые, казалось, всей своей сущностью стремились быть такими же прекрасными, как их хозяйка.

– Здесь всегда так тихо, – сказала она, доставая чашки. – Я привыкла к одиночеству, оно… бывает не таким уж и страшным.

Я наблюдал за ней, как она с лёгкостью двигалась по комнате. Мне было приятно смотреть на её спокойствие, на то, как она умела создавать мир и уют из простых вещей. Я не знал, что сказать, так как мои мысли путались, но просто присутствовать рядом с ней было уже чем-то важным.

– И как тебе у меня? – спросила Софи, ставя чашки на стол.

Я чуть улыбнулся, смотря в её глаза. Её взгляд был чистым, невинным, но в нём тоже пряталась какая-то безмолвная сила. Она не была похожа на других женщин, которых я знал. Не искала восхищений и не играла ролей. Она просто была собой, и это было лучшим, что я видел.

– Мне нравится, – сказал я тихо. – У тебя очень уютно здесь.

Она покраснела, но благодарно кивнула и присела рядом. Мы молча пили чай, иногда обмениваясь взглядами, которые говорили больше, чем слова.

Проходили дни, и я оставался с ней. Я помогал по дому, время от времени выбирался на рынок, а Софи учила меня, как приготовить что-то по тому или иному рецепту. Каждый день был новым открытием. Мы разговаривали, смеялись, иногда молчали, но это молчание было не пустым, а наполненным каким-то особым смыслом. Она рассказала мне, как стала сиротой, как трудная жизнь научила её быть сильной, но при этом она не потеряла своего тепла, своей искренности.

Вечерами мы сидели на старом диване, разговаривая обо всём, что приходило на ум, и иногда молчали, просто наслаждаясь компанией друг друга. Мне нравился её смех – тихий и искренний. Я не мог не улыбаться, когда слышал его, словно он был музыкой, которая наполняла мою жизнь светом.

– Иногда мне кажется, что я боюсь впустить людей в свою жизнь, – призналась она однажды, когда мы сидели на диване и пили горячий чай со свежей выпечкой. – Но с тобой я чувствую себя под защитой. Мне на душе и в сердце становится тепло, когда ты рядом.

Эти слова задели меня за живое. Я почувствовал, как в груди зарождается что-то необычное, что-то важное, почти уже забытое. Что-то из той, прошлой жизни, которая была невообразимо давно.

– Ты знаешь, – однажды сказала Софи, задумчиво глядя на огонёк свечей, что стояли перед нами на столе. – Ты мне так напоминаешь того человека из моих грёз, с которым я хотела бы провести всю жизнь. Может быть, это глупо, но…

– Нет, это не глупо, – ответил я, почти не задумываясь. – Я тоже чувствую, что я хочу быть рядом с тобой. И не думаю, что это глупо.

Она замолчала, взглянув на меня с лёгким удивлением, а затем улыбнулась. Мы не говорили больше о чувствах, но в этом молчании было больше сказано, чем если бы мы произнесли тысячу слов. Наши дни продолжались, наполненные простыми радостями, и я чувствовал, что всё, что происходило, было правильным.

Когда я вошёл в тронный зал, атмосфера была напряжённой, и взгляд императора сразу дал понять, что он не был мной доволен. Я остановился в центре зала, стараясь сохранять спокойствие. Его Величество взглянул на меня с недовольством, и я почувствовал, как его взгляд будто пронизывает меня насквозь.

– Вы всё же соизволили почтить меня своим визитом, господин капитан, – сказал император с лёгким налётом раздражения. – Уже неделю, как вы здесь, и я полагал, что вы явитесь ко мне сразу же по прибытии, а не будете развлекаться у какой-то… бабы, – он едва заметно вздёрнул брови. – Или я что-то пропустил?

Я почувствовал, как злость начала нарастать внутри. Я выпрямился и, не скрывая эмоций, ответил:

– Она не «какая-то баба», ваше величество. Кроме того, мне было точно указано, когда явиться на аудиенцию. Я прибыл к вам вовремя.

– Ах, вон оно даже как, – взгляд императора потеплел, и он, сложив руки на груди, чуть заметно усмехнулся. – Ну тогда понятно. Что ж, мы все были молодыми и горячими. Меня только интересует, у вас это серьёзно или так, небольшое развлечение?

– Более чем серьёзно, ваше величество, – ответил я, глядя прямо в глаза императору.

– Это радует, что ваши намерения серьёзные. Но мы отвлеклись от главной цели вашего отзыва с фронта. Ты знаешь, что случилось во время того теракта? – Голос императора был спокойным, но в нём звучала некая тяжесть. – Твой отец фактически спас мне жизнь, прикрыв меня собой. Он принял на себя все осколки, которые предназначались мне. Его смерть – великая утрата для империи и для меня лично.

Я молча кивнул. Слова императора эхом отозвались в моей душе. Это была трагедия, которая затронула каждого, кто хоть немного знал герцога. И его самоотверженность, его поступок заслуживали самого глубокого уважения.

– Почти вся его семья погибла, кроме Лизы и тебя, – продолжил император. – И теперь возник вопрос о наследниках. Ты незаконнорождённый, хоть и признанный сын герцога, а по женской линии фамилия не передается. – Он замолчал на мгновение, а потом, сложив руки, продолжил: – Технически можно сказать, что род угас, и именно это сейчас активно обсуждается в Высшем Совете. Слишком многим твой отец, что называется, оттоптал мозоли и надавал по рукам. Но…

Он остановился, и я увидел, как его лицо стало чуть мягче, и в его взгляде появилось нечто тёплое, почти дружеское.

– В память о своем друге, спасшем мне жизнь ценой своей, я решил даровать тебе права прямого наследника. Ты, таким образом, становишься маркизом дель Вайсберг. – Император произнёс это с такой спокойной уверенностью, что мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать всю серьёзность его слов.

Я ошеломлённо замолчал. Столько эмоций нахлынуло за мгновение: шок, благодарность, но и страх перед тем, что теперь мне предстоит не просто новое положение, но и большая ответственность. Я встал, выпрямился и отдал должное своему монарху.

– Ваше величество… Я не знаю, что сказать… – мой голос был полон благодарности, но я всё ещё не мог осознать всю важность произошедшего.

Император улыбнулся, его взгляд стал более мягким.

– Не нужно слов, ты доказал свою верность и отвагу. Это решение принято. Конечно, очень многим членам Совета оно не понравится. – Он немного помолчал, а потом, с едва заметной улыбкой, добавил: – Кстати, твои намерения по отношению к девушке, с которой ты провел неделю, действительно серьёзны?

Я почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Вопрос был неожиданным, но я не мог не ответить искренне.

– Серьёзные, ваше величество, – ответил я, глядя ему в глаза. – Я хочу быть с ней.

Император снова усмехнулся, его глаза блеснули.

– Она знает, кто ты? – спросил он, слегка прищурившись.

Я ответил честно:

– Нет, она не знает.

Император задумался на несколько мгновений, его взгляд стал немного более строгим, но в его голосе не было ни осуждения, ни упрека.

– Если ты маркиз, сын герцога, ты можешь жениться на любой девушке, даже на простой, – сказал он, подчёркивая каждое слово. – Но она всегда останется простолюдинкой. Однако если ты выберешь для себя простолюдинку и вдруг станешь графом или маркизом, то… – его глаза заискрились, – и твоя избранница вместе с тобой получит этот титул.

Я замер, обрабатывая услышанное. Знал, что император никогда не говорил что-то случайно.

– Это разумно, – сказал я, понимая, что такие слова имеют гораздо больше значения, чем кажется на первый взгляд.

Император, словно удовлетворённый моим ответом, кивнул.

– Указ о признании тебя наследником герцога, возведении в титул маркиза и принятии тебя как продолжателя фамилии будет оглашён послезавтра на вечернем приеме во дворце. Так что у тебя не так уж и много времени, капитан… – Он чуть заметно кивнул, и я понял, что этот разговор закончился.

Я быстро поклонился императору и, попросив разрешения удалиться, поспешил покинуть дворец. Не чувствуя земли под ногами, я летел по коридорам, а мысли не оставляли меня: как бы я хотел поскорее оказаться рядом с Софи. Она, несомненно, была тем человеком, который сейчас мог успокоить мои бурные мысли и наполнить этот день смыслом.

Когда я вышел в сад, мой взгляд мгновенно упал на клумбу с потрясающими цветами, благоухающими невероятным ароматом. Я не мог пройти мимо. Срывая с клумбы один цветок за другим, я собрал роскошный букет – это было что-то необыкновенное, как и сама Софи. Конечно, можно было купить роскошный букет в любом цветочном магазине столицы, но цветы с императорской клумбы – это было по-настоящему круто, а не простое покупное украшение.

Пока я остановился на мгновение, наслаждаясь красотой, сзади появился какой-то дворцовый служка. Он направился ко мне с явными намерениями прервать мои действия.

– Что вы себе позволяете! – прошипел он, пытаясь перехватить букет.

Но я не дал ему возможности продолжить. Объяснять что-либо было некогда, да и бесполезно. Быстро повернувшись, я послал его кулаком в лёгкий нокаут. Ничего, потом извинюсь и даже компенсацию выплачу хорошую. За службу и за нанесённый лично ему вред.

С букетом в руках я понёсся к выходу, чувствуя, как в груди что-то щемит от предвкушения. Софи ждала меня, и я не мог дождаться, чтобы вручить ей этот букет – не просто цветы, а часть того, что случилось сегодня, частица моих чувств к ней.

Когда я вошёл в дом Софи, с букетом в руках, она, заметив меня, мгновенно замерла, широко распахнув глаза от удивления.

– Боги! Откуда такая красота?

Я, не скрывая своей радости, протянул ей цветы, и её глаза сразу наполнились мягким светом, словно этот момент стал для нас обоих чем-то особенным. Софи нежно приняла букет и зарылась в него лицом, вдыхая чудесный аромат.

– Софи, я должен тебе кое о чём рассказать, – я усадил девушку на диван и сам сел рядом.

Мой рассказ не занял много времени. В конце я опустился перед девушкой на одно колено и произнёс:

– Я прошу тебя стать моей женой.

Букет рассыпался по полу, и мою шею обвили нежные руки девушки. Наши губы встретились и это было важнее всех слов.

На следующий день рано утром мы направились в город в поисках обручальных колец. Я рассчитывал, что это не займёт слишком много времени.

Первую лавку мы нашли через несколько минут, и уже внутри оба увлеклись этим занятием. Я подбирал кольцо для неё, она для меня. В глазах Софи мелькали искорки интереса, а в её словах звучала лёгкая ирония, когда мы рассматривали кольца, каждый раз решая, что они слишком простые или, наоборот, слишком вычурные.

– Вот это? – она протянула мне изящное кольцо с маленьким, почти незаметным камнем.

– Ты серьёзно? – я покачал головой, не удержав улыбки. – Ты, наверное, шутишь.

– Нет, но ты прав, это не совсем то, что надо! – с лукавой улыбкой сказала она.

Мы смеялись, пробегая взглядом по витринам, и несмотря на всю суету, нам было легко и приятно вместе. Колечки, которые нам показывали, не вызывали того внутреннего отклика, которого мы так ждали. Они были красивыми, без сомнения, но – не нашими. Что-то такое, что тронуло бы сердце, всё никак не попадалось.

– Никак не можем выбрать, – сказала Софи, откинув голову на моё плечо в одном из очередных магазинов. – Может, мы ищем не там?

Я поцеловал её в макушку, улыбнувшись.

– Это точно. Но мы обязательно найдём.

Мы уже почти отчаялись, когда, выходя из очередной лавки, буквально столкнулись с женщиной. Она была замотана в траурный чёрный платок, её лицо скрывала тень печали. Хозяин лавки, увидев её, недовольно вскричал:

– Я не собираюсь у тебя ничего покупать! Убирайся отсюда!

Женщина, не отвечая, лишь горестно вздохнула и, опустив взгляд, вышла следом за нами. Мы задержались на улице, прикидывая, где ещё может быть ювелирная лавка, когда женщина на ступеньках вдруг оступилась и выронила из рук небольшой сверток. Он раскрылся, и из него, как по волшебству, выкатились два кольца. Мы с Софи мгновенно замерли.

– Смотри, – прошептала она, указывая на кольца. – Это… это они!

Как будто сама судьба подсказала нам, что мы нашли то, что искали. Я подошёл к женщине и спросил:

– Вы продаете их? Я куплю за любую сумму.

Она посмотрела на нас немного усталым, но добрым взглядом, а потом медленно кивнула:

– Это семейная реликвия… Мы всегда передавали их из поколения в поколение. Но… мой муж погиб на фронте. Я осталась с тремя детьми, почти без средств, и мне приходится продавать то, что дорого… – её голос дрожал, но она продолжала, как будто для себя. – Я вынуждена продать эти кольца. Вы, как я вижу, хорошие люди и по-настоящему любите друг друга. Эти кольца принесут вам счастье.

Я хотел продолжить разговор, но она вдруг взглянула на Софи с необычным интересом, и, словно чувствуя нечто важное, предложила ей отойти в сторонку.

– Прошу прощения, дорогая. Могу ли я поговорить с вами? – почти шёпотом сказала она, и Софи кивнула, следуя за ней в тень угла.

Они тихо о чём-то беседовали, и я стоял, чувствуя, что разговор не простой. Через несколько минут женщина ушла, а Софи подошла ко мне. Она была немного бледной, а в её глазах был какой-то странный свет.

– Что она тебе сказала? – спросил я, чувствуя непонятное волнение.

Софи посмотрела мне в глаза и с лёгким удивлением ответила:

– Она… она предсказала, что я выйду замуж по любви. И что буду любима, что однажды потеряю мужа, но вновь обрету его в отражении своей слезы… – её голос дрожал, и она будто сама не могла поверить в сказанное. – Я подумала, что она сумасшедшая.

Я присмотрелся к её лицу и, не сдержав улыбки, нежно сказал:

– Но разве это не красиво? – я взял её за руку. – Возможно, она просто хочет, чтобы мы не забыли, что любовь, как и кольца, всегда будет с нами, даже если нам суждено пройти разные испытания.

Софи замолчала, разглядывая кольца в руках, и наконец улыбнулась. В её глазах мелькнул тот самый свет, который я так часто видел, когда она была рядом. Я почувствовал, как связь между нами становится сильнее и нашу любовь ничем невозможно разрушить.

В тот же день, как только мы нашли кольца, мы с Софи обвенчались, связав свои жизни перед Богом. Венчание прошло тихо, но, несмотря на простоту церемонии, мы почувствовали, что начали новый, важный этап в своей жизни. Софи была прекрасна, в её глазах горел тот же огонь, что я видел с первого дня. И, несмотря на скромность обстановки, я был уверен, что этот день стал самым важным для нас обоих.

На следующий день мы уже стали маркизой и маркизом дель Вайсберг. Император, награждая меня титулом, присвоил мне также звание подполковника и предоставил три недели отпуска для того, чтобы я мог устроить свои личные дела. И вот за это я был ему особенно благодарен. Это для меня было важнее титула, фамилии и нового звания.

Мы с молодой женой поселились у Лизы. Мама встречала нас с теплом и радостью. К Софи она отнеслась с первого же дня как к дочери. Лиза тоже приняла нас с открытым сердцем, и я знал, что она понимает, как тяжело мне возвращаться в дом отца, где каждый уголок напоминал о нём и его семье.

– Ты знаешь, я помогу вам, как только поправлюсь, – сказала мне Лиза. – Софи и мне нужно будет привести отцовскую усадьбу в порядок. Тогда вы сможете жить там, как семья.

Я кивнул, и мы стали обсуждать планы на будущее.

Но война не ждала. Три недели отпуска пролетели как один миг, наполненные любовью и нежностью и мечтами о будущем. Я снова сидел в поезде, под стук колёс, направляясь к новым фронтам, к новым испытаниям, которые меня ждали. Но теперь в моём сердце и в моей душе была Софи, и это придавало мне сил.

– Не переживай, я буду ждать тебя, – сказала она, провожая мен. – Я верю, что все будет хорошо. Ты вернешься, и мы будем вместе.

Её слова были для меня словно благословение. Но война была жестокой, и я знал, что случиться может всякое. Тем не менее я был готов бороться за наше общее будущее. Теперь мне было ради кого жить.