Глава 14

Я ступил на перрон столичного вокзала и полной грудью вдохнул пропитанный запахом пара и дыма от паровозов воздух. Он был густым, тяжёлым, и всё же в нём чувствовалось что-то особенное, столичное. Этот воздух казался насыщенным жизнью, суетой и чем-то неуловимо мирным. Для меня, только что вернувшегося с передовой, он стал словно глоток другой реальности, где люди живут без обстрелов и постоянного страха.

Вокзал, огромный, со сводчатыми потолками, украшенными лепниной, шумел и жил своей привычной жизнью. Пахло свежезаваренным чаем из вокзального буфета, жареными пирожками и угольной пылью, принесённой с путей. Крики носильщиков и объявления, выкрикиваемые служащими, смешивались в один непрерывный гул.

На соседнем перроне толпились люди. Кто-то стоял молча, опустив голову, кто-то обнимал своих близких, пытаясь удержать слёзы. Мать крепко прижимала к себе молодого парня в шинели, а тот, стараясь быть сдержанным, уверял её, что обязательно вернётся. Там же стояли дети, держась за руки, будто боясь потеряться в этой толпе.

Внезапно паровоз издал длинный протяжный гудок, выпустил в воздух густой клубок пара, и тут словно по сигналу грянул марш. Оркестр заиграл «Кадетский марш», известный мне как «Прощание славянки». Я слышал, что его исполняют, провожая эшелоны на фронт, и это уже стало традицией, но в этой жизни мне ещё не доводилось видеть этого своими глазами.

Музыка разлилась над перроном, и время будто замедлилось. Я невольно замер, глядя на уходящий эшелон. В груди что-то болезненно сжалось, а к горлу подступил тугой комок. Эти звуки пробудили воспоминания – лица тех, кто остался на передовой, тех, кто не дожил до этого дня. Я думал о них и о тех, кто сейчас отправлялся навстречу своей судьбе. А ещё в моей памяти встали лица из старой кинохроники другого мира. Такие же лица солдат, отправляющихся на защиту своей Родины.

Эшелон тронулся. Вагоны медленно начали двигаться, скрипя и постукивая колёсами на стыках рельсов. Солдаты из окон махали руками, а оставшиеся на перроне провожающие вскидывали вверх платки, чтобы их было видно.

Я поднял руку к фуражке в воинском приветствии, отдавая дань уважения этим людям, отправляющимся защищать родину. Так я стоял, словно укоренившись на месте, пока последний вагон не прошёл мимо меня, оставляя за собой лишь мерное постукивание колёс.

Когда эшелон скрылся вдали, я опустил руку и вдруг почувствовал себя на мгновение потерянным. Это мирное, оживлённое место и звуки марша напоминали мне, что война была не только там, на фронте. Она была и здесь – в каждом взгляде, в каждом гудке уходящего поезда.

Выйдя из здания вокзала, я поднял руку, подзывая извозчика. Возок, запряжённый невысокой, но крепкой лошадью, быстро подкатывал ко мне. На облучке сидел возница – худощавый, лет сорока, с орлиным носом и твёрдым взглядом. Вместо одной ноги у него был деревянный протез, аккуратно пристроенный на ступеньке возка.

– Куда изволите, господин полковник? – спросил он, с уважением глядя на мой чёрный шеврон с черепом и перекрещенными костями.

– Дворец Вайсбергов знаешь? Вот туда и вези, да побыстрее, – ответил я, устраиваясь на сиденье.

– Знаю, как не знать. Мигом домчу, – кивнул он, щёлкнул вожжами, и возок тронулся.

Дорога была оживлённой, сновали повозки, торопились пешеходы, слышались крики торговцев. Я посмотрел на возницу, что-то в его осанке привлекло моё внимание.

– На фронте ногу потерял? – спросил я, стараясь не выглядеть слишком назойливым.

Он на секунду оглянулся на меня, потом снова устремил взгляд на дорогу.

– Так точно, господин полковник. Год назад на Саргонском рубеже. Тогда там был такой ад, что и врагу не пожелаешь.

Я кивнул. Хоть мне и не довелось воевать в тех краях, я знал, что это место стало символом кровавой бойни.

– Жестокая битва была, – произнёс я, больше для себя.

– Вы там были? – осторожно поинтересовался он.

– Нет. Мне довелось участвовать в других сражениях. Но о Саргоне слышал от тех, кто выжил. Не повезло тебе.

Он горько усмехнулся.

– Повезло, господин полковник. Жив остался. Мало кому там такое счастье выпало. Да и что там, ногу-то потерял, а руки вот целы, могу лошадью править.

– Это верно, – согласился я. – Но всё же тяжело, наверное?

– Тяжело, – кивнул он, – да куда деваться. Я сначала думал, что всё, пропал, а потом как-то собрался. Жена, дети, ради них живу. Сына вот жду, подрастёт, и сам, может, станет военным, как вы.

Я посмотрел на его лицо – тени боли и гордости смешались в нём.

– Надеюсь, к тому времени эта война закончится, – сказал я.

– Хотелось бы, – тихо ответил он, но в голосе чувствовалось, что он сомневается.

Мы замолчали, и я невольно смотрел на мелькающие мимо здания, думая о том, сколько ещё людей переживут подобные испытания, прежде чем наступит мир.

Мы ехали довольно быстро, колёса экипажа громко гремели по мостовой, но мне всё казалось, что время растягивается, а мы движемся, словно сонная улитка. Каждый поворот, каждый перекрёсток были для меня испытанием. Я пытался отвлечься, разглядывая витрины магазинов и лица прохожих, но мысли вновь и вновь возвращались во дворец, где меня ждали мои любимые. С каждым мгновением нетерпение росло, сердце билось всё быстрее.

Наконец, экипаж замедлил ход, и передо мной выросли кованые ворота дворца Вайсбергов. Высокие, украшенные сложной вязью из чёрного металла, они выглядели величественно и внушительно. Я почувствовал, как тягостное напряжение последних минут начинает отступать.

Возок остановился, и я вылез, чувствуя под ногами твёрдую мостовую. В ладонь возницы я вложил несколько золотых монет. Он удивлённо посмотрел на меня, словно сомневаясь, что я не ошибся.

– Это в десять раз больше, чем нужно, господин полковник, – сказал он, слегка опешив.

Я улыбнулся и слегка хлопнул его по плечу.

– Это тебе за твою храбрость на фронте, – ответил я. – Ты заслужил, и не спорь.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность и гордость, но он быстро спрятал это за привычной суровой маской.

– Спасибо, господин полковник. От всего сердца спасибо.

– Это тебе спасибо, солдат, – искренне произнёс я.

Он коротко с достоинством кивнул, развернул возок и вскоре скрылся за поворотом. А я повернулся к воротам, вдохнул глубоко, будто набираясь сил, и шагнул туда, где меня ждала встреча, которую я так долго ждал.

Подойдя к калитке, я постучал висевшим на шнурке молоточком в массивную створку. Через несколько секунд в маленьком окошке на уровне лица появился хмурый мужик. Лицо у него было грубое, обветренное, а взгляд насторожённый, будто он привык видеть за воротами что угодно, кроме добрых вестей.

– Чего изволите? – буркнул он недружелюбно, едва взглянув на меня. – Как о вас доложить?

По тону его речи стало ясно: он был из тех новых слуг, которых наняла Лиза за время моего отсутствия. Очевидно, он даже не знал, кто я такой.

Я чуть приподнял бровь, чувствуя, как уголки моих губ сами собой изгибаются в усмешке.

– Я изволю зайти к себе домой, – спокойно ответил я, глядя прямо ему в глаза. – Доложи, что хозяин, полковник Вайсберг, изволил с фронта вернуться.

Мужик замер, будто не сразу понял, что я сказал. Глаза его расширились, а в выражении лица появилось что-то вроде замешательства, смешанного с испугом. Он явно не ожидал такого ответа.

– П-полковник Вайсберг? Хозяин? – пробормотал он, глядя на меня уже с уважением.

– Точно так, – подтвердил я, не скрывая лёгкой улыбки.

– Сейчас… сейчас открою, – спешно залепетал он, захлопнув окошко с таким звуком, будто хотел исправить своё первое впечатление.

Я остался стоять у калитки, усмехаясь про себя. Всё-таки жизнь дома и на фронте – это два совершенно разных мира, и даже у ворот своего дома приходится напоминать, кто ты.

Слуга, охнув, торопливо откинул засов и распахнул калитку. Он склонился в глубоком поклоне, затараторив извинения:

– Простите великодушно, ваше благородие, не узнал, не знал, что вы…

Но мне уже было не до него. Шагнув внутрь двора, я быстрым взглядом окинул знакомые очертания аллеи, ведущей к парадному входу.

Я побежал, почти забыв о чувстве собственного достоинства. Редкие упавшие сухие листья хрустели под сапогами, а прохладный воздух обжигал лицо, но я не обращал на это внимания. Сердце билось быстрее, чем следовало после марш-броска длиной в несколько шагов.

Добежав до массивных дверей дома, я рывком распахнул их и, не сбавляя темпа, ворвался внутрь. Где-то в стороне мелькнули фигуры слуг – то ли испуганные, то ли ошеломлённые.

– Шинель, фуражка! – коротко бросил я, снимая с себя верхнюю одежду и буквально швыряя её в сторону ближайшего лакея.

Слуга, едва успевший подхватить мои вещи, растерянно пробормотал что-то, но я уже взлетал по лестнице, перепрыгивая через ступени. Каждая секунда казалась бесконечно длинной. Всё вокруг словно размазалось, кроме цели – двери в господские покои. Там меня ждали мои родные и любимые. Теперь оставалось только одно – снова увидеть их лица, почувствовать тепло их присутствия.

На самом верху лестницы показалась леди Адель, моя мать. Она вышла из дверей господских покоев, слегка приподняв подол платья, чтобы не споткнуться. В её взгляде читалось волнение, смешанное с лёгким раздражением – видимо, поднятый мною переполох был слышен по всему дому.

– Что здесь за шум? Кто это смеет так… – начала она, но вдруг остановилась, увидев меня.

Её лицо застыло, словно время на миг замерло. Она прижала руки к груди, и губы её дрогнули.

– Мама! – воскликнул я, мгновенно преодолевая последние ступени.

– Сынок! – в её голосе прозвучала неподдельная радость и облегчение.

Я нежно обнял её, ту, кто действительно стала мне матерью. Её объятия были тёплыми, но чуть дрожащими, как будто она до конца не могла поверить, что я стою перед ней, живой и невредимый.

– Ты вернулся… Живой… – её ладонь осторожно коснулась моей щеки, словно она хотела убедиться, что это не сон.

– Вернулся, мама. Домой, наконец-то.

Она отстранилась, вытерев маленьким кружевным платочком слёзы, что текли по её щекам.

– Мы так молились за тебя… – тихо сказала она, глядя на меня с любовью и гордостью. Затем, словно вспомнив что-то, её глаза вспыхнули.

– Иди же! Они ждут тебя! – с этими словами она улыбнулась своей тёплой, полной материнской любви улыбкой. – Не заставляй их ждать ещё больше, – с лёгким укором сказала она, слегка подтолкнув меня к дверям.

Я кивнул, ещё раз поблагодарив её взглядом, и направился вперёд, в господские покои, где за дверью меня ждал самый важный момент моей жизни.

Я подошёл к двери, ведущей в жилые покои, и замер, держа руку на ручке. Сердце колотилось, как у юнца, а в душе неожиданно поднялась какая-то робость. Я глубоко вздохнул, пытаясь справиться с волнением, и осторожно открыл дверь.

Гостиная встретила меня мягким светом, струящимся сквозь большие окна, и тихим лепетом, доносившимся с дивана. Софи сидела там, облокотившись на подлокотник, держа на коленях большую книгу с красочными иллюстрациями. Рядом с ней, устроившись на мягком пледе, сидела крошечная Полина. Она, судя по всему, с восторгом разглядывала страницы, пытаясь дотянуться пухленькой ручкой до ярких рисунков.

Софи нежно придерживала дочь, следя, чтобы та не перевернула книгу, и что-то тихо говорила, указывая на изображения. Малышка радостно лепетала, словно пыталась повторить за мамой. Они были так поглощены этим занятием, что не заметили моего появления.

Я сделал два неуверенных шага вперёд, и лишь тогда Софи подняла глаза. Её взгляд встретился с моим, и на миг её лицо застыло в удивлении, сменившемся неверием.

– Эрвин? – прошептала она, будто боялась, что видит мираж.

– Да, это я, – ответил я, и голос предательски дрогнул.

В следующее мгновение Софи вскрикнула.

– Эрвин! Милый, ты вернулся! – Она выронила книгу на пол и бросилась ко мне.

Её руки обвили мою шею, и я крепко прижал её к себе. Наши губы встретились и всё вокруг будто замерло.

– Я дома, Софи, – прошептал я, чувствуя, как слёзы счастья наполняют глаза.

Маленькая Полина, заметив, что мама внезапно вскочила и обняла какого-то незнакомого дядю, сначала широко раскрыла свои голубые глазки, а потом вдруг заплакала.

– Полина, милая, – повернулась к ней Софи, – это твой папа!

Но малышка, конечно, не поняла её слов. Её пухленькие щёчки покраснели, а из крошечного ротика раздался жалобный всхлип.

– Ну-ну, не плачь, малышка, – сказал я, опускаясь на одно колено рядом с диваном. Полина всхлипывала, не сводя глаз с моей формы и лица.

Я осторожно протянул руку и достал из кармана небольшой подарок – деревянную лошадку, которую вырезал Алан на фронте.

– Посмотри, это тебе, Полина, – сказал я мягко, пытаясь привлечь её внимание.

Малышка перестала плакать, уставившись на изящную красивую игрушку. Её любопытство взяло верх, она протянула ручку, схватила лошадку и тут же потянула её в рот.

Софи рассмеялась, а я почувствовал, как что-то тёплое и нежное разливается внутри.

– Она такая маленькая, – прошептал я, глядя на дочь с восхищением и благоговением.

– Мы каждый день ждали тебя, Эрвин, – ответила Софи, присев рядом.

Я осторожно дотронулся до мягких золотистых кудрей Полины и почувствовал, как нежность наполняет моё сердце.

– Меня вызвал император, – тихо сказал я, глядя на свою семью. – Я буду с вами сколько смогу.

Софи прижалась ко мне, а Полина, увлечённая игрушкой, снова улыбалась. Гостиная, залитая тёплым светом, наполнилась тихим смехом и уютом, и я впервые за долгое время почувствовал, что действительно вернулся домой.

Вода мягко обнимала моё уставшее тело, прогревая каждую мышцу, словно стараясь выдавить из них усталость, накопленную за месяцы на фронте. Я откинул голову на край герцогской ванны, которая больше походила на маленький бассейн, и закрыл глаза. Гладкий камень под спиной едва заметно холодил, а вода, напротив, ласково согревала, доставляя чувство неземного блаженства.

Каждая частица фронтовой грязи и усталости, каждая капля пота и крови словно растворялись в этой воде, уходя куда-то вдаль, оставляя за собой лишь ощущение чистоты и обновления. Я едва мог поверить, что это тело, натёртое ремнями и изнурённое долгими маршами, снова может чувствовать себя живым.

Проведя рукой по лицу, я ощутил гладкость кожи. Будто на фронте осталась не только грязь, но и все переживания, весь груз невзгод.

– Невероятно, – пробормотал я себе под нос, погружая руки в воду. – Как мало человеку нужно для счастья: просто горячая ванна и тишина. И любящая семья.

Я долго нежился, не желая покидать это маленькое личное убежище. Наконец, с трудом заставив себя вылезти из воды, я тщательно оттёр каждую часть тела мягким полотенцем, а затем облачился в свежую рубашку и тёмные брюки, которые мне заботливо приготовили. Их чистота и лёгкость казались чем-то роскошным.

Подойдя к зеркалу, я посмотрел на своё отражение. Лицо в нём всё ещё было тем же, но глаза… В них теперь не было усталости, а было что-то новое, смешанное с чем-то вроде стального спокойствия.

– Полковник Эрвин Вайсберг, – произнёс я с лёгкой усмешкой, поправляя ворот рубашки. – Вы всё ещё похожи на человека, удивительно.

Вздохнув, я подошёл к настенному телефону и, дождавшись соединения с канцелярией императора, доложил о своём прибытии.

– Полковник Вайсберг, – раздался ровный голос чиновника на другом конце линии, – добро пожаловать в столицу. Ваша аудиенция запланирована, но время уточняется. Пожалуйста, оставайтесь в своей резиденции и ожидайте вызова.

– Слушаюсь, – ответил я сдержанно, хотя внутри меня разрывали противоречивые чувства.

– И ещё одно, – добавил чиновник. – Император желает узнать о вашем состоянии. Всё ли в порядке после возвращения с фронта?

Я на мгновение замолчал, осмысливая вопрос.

– Скажите Его Величеству, что полковник Вайсберг готов к службе, как всегда, – ответил я с нажимом, хотя мой взгляд невольно скользнул в сторону ванной комнаты, которую я буквально только что покинул.

– Передам, – сухо прозвучал ответ, после чего связь оборвалась.

Я положил трубку и усмехнулся.

– Как всегда готов, – пробормотал я. – Только вот готов ли я снова оставить это спокойствие ради очередной военной кампании?

С этими мыслями я подошёл к окну. Вид столицы в вечернем свете был прекрасен, но в сердце всё ещё не утихало беспокойство.

Два дня меня никто не беспокоил. Полная тишина во дворце казалась почти нежной, как будто весь мир решил дать мне передышку. Я проводил это время с семьёй, пытаясь наверстать все те долгие месяцы разлуки.

Полина быстро привыкла ко мне. Её яркие глаза внимательно следили за каждым моим движением, а мягкие кудряшки постоянно путались между моими пальцами, когда я нежно прикасался к ним. Маленькие ручки охотно тянулись ко мне, и каждый раз, когда я поднимал её на руки, она крепко прижималась ко мне, словно находя в моих руках надёжное укрытие.

Она уже не плакала – только задорно смеялась, расправляя свои ручки, словно крылышки маленькой птички, когда я слегка подкидывал её вверх. Каждое её прикосновение – лёгкое прикосновение к моему пальцу, каждый её возглас был каким-то простым, но таким дорогим напоминанием о жизни.

Софи всегда наблюдала за нами с нежной улыбкой и её взгляд был мягким, немного задумчивым. Казалось, она будто пыталась запомнить каждое моё движение, каждое слово, боясь упустить драгоценные моменты.

– Софи, – я тихо позвал её, склоняясь поближе, чтобы не разбудить Полину, которая сейчас мирно спала у меня на руках. – Ты счастлива?

Она долго смотрела на меня, словно взвешивая слова, а затем кивнула с тихой улыбкой.

– Да, Эрвин… сейчас я действительно счастлива. Ты вернулся.

Мой взгляд вдруг замер на её руках. Ладони были по-прежнему мягкие – такие же, как в тот день, когда мы впервые увидели друг друга.

– Война закончится, и я вернусь. Навсегда. И мы больше никогда не расстанемся, – прошептал я, сжимая её руку чуть крепче.

Она вздохнула, и в её глазах вновь вспыхнуло чувство, от которого я раньше отказывался – глубокая, всепоглощающая благодарность.

Лиза узнала о моём прибытии почти сразу и приехала на следующий же день. Как всегда, она появилась в доме стремительно, едва дав слугам объявить о её прибытии. Пышущая энергией, с гордо поднятой головой, она вошла в гостиную в строгом платье, которое подчёркивало её деловой настрой. В её руках была папка с бумагами, а в глазах горел тот особенный огонь, который я всегда связывал с её решительностью.

– Эрвин! – её голос был наполовину радостным, наполовину упрекающим. – Почему я узнаю о твоем возвращении от других? Сам не мог написать хотя бы строчку?

Я поднялся навстречу и обнял её. Лиза хоть и держалась строго, но я почувствовал, как она слегка дрогнула, прижимаясь ко мне.

– Лиза, ты же знаешь, как это бывает, – я улыбнулся, глядя в её глаза. – С дороги сразу к семье, а потом… давай не будем об этом. Лучше расскажи, что это за бумаги у тебя?

Она отступила на шаг, вновь обретя свой деловой вид, и положила папку на стол.

– Это планы создания санитарного поезда. Сейчас собираю средства. Нам не хватает довольно большой суммы, чтобы закончить дело. Я уже обошла половину города, но… – она устало вздохнула. – Люди устали от войны, Эрвин. Даже самые богатые неохотно расстаются с деньгами. Я бы даже сказала, особенно самые богатые.

Я нахмурился. Слова Лизы ударили сильнее, чем хотелось бы.

– Сколько тебе нужно? – спросил я, усаживаясь в кресло и кивая ей, чтобы села напротив.

– Много, – ответила она уклончиво. – Вряд ли ты сможешь покрыть весь остаток.

– И всё же я попробую, – отозвался я с улыбкой, распорядившись слуге, чтобы вызвали моего поверенного.

Лиза смотрела на меня с недоверием, но затем всё же назвала сумму. Она была немаленькой, но я знал, что могу себе это позволить.

Когда появился мой поверенный, я коротко объяснил ему ситуацию.

– Выделите эту сумму со счёта, – распорядился я.

– Эрвин! – Лиза вскочила, её глаза расширились. – Это слишком много! Я не могу принять такие деньги!

– Можешь и примешь, – спокойно ответил я, глядя ей прямо в глаза. – Это на дело, которое действительно имеет значение. Я не могу стоять в стороне, когда ты так стараешься.

Лиза замолчала, затем села обратно, сложив руки на коленях. В её взгляде читалась благодарность, но она не могла сразу подобрать слова.

– Спасибо, Эрвин, – наконец произнесла она. Голос был чуть дрожащим, хотя она старалась держаться. – Ты не представляешь, как это важно для всех нас.

Я улыбнулся, ощущая странную смесь гордости и облегчения.

– Лиза, это ты делаешь важное дело. Я просто помогаю тебе чуть-чуть ускорить процесс.

Она встала, подошла ко мне и обняла. Этот жест был редким для неё, и я почувствовал, насколько она была тронута.

– Эрвин, ты всегда был не только братом, но и моим ангелом-хранителем, – шепнула она.

Я рассмеялся.

– У ангела шеврон с черепом и костями? Страшновато.

Лиза улыбнулась, но в её глазах остались слёзы. Этот момент был важным для нас обоих – мы были не только семьёй, но и союзниками в этой безумной войне.

Вечером, когда дом наполнился уютным светом ламп, мы с Лизой и Софи собрались в гостиной. Крошка Полина тихо сопела у Софи на руках, её пухленькие пальчики крепко сжимали уголок материной шали. Лиза, всё ещё немного уставшая после своих визитов к столичным толстосумам, сидела в кресле с чашкой чая, обдумывая планы касаемо санитарного поезда.

Я откинулся в кресле и внимательно посмотрел на обеих женщин.

– Лиза, Софи, – начал я, стараясь придать голосу спокойствие и уверенность, – я тут подумал… Что если мы создадим фонд?

Лиза вскинула голову, её взгляд стал настороженным.

– Какой фонд? – спросила она.

Софи тоже заинтересованно подняла глаза.

– Фонд помощи, – продолжил я, чуть подавшись вперёд. – Инвалидам войны, вдовам, сиротам. Мы все видели, сколько людей страдают. Многих просто бросают на произвол судьбы. А у нас есть возможности. Я готов вложить начальный капитал, а затем направлять туда часть доходов от патентов.

Лиза на мгновение застыла, а затем её лицо озарила улыбка, которая редко украшала её строгие черты.

– Эрвин… – она задумалась, подыскивая слова. – Это… Это великолепная идея. Ты даже не представляешь, как это нужно.

– Да, – поддержала её Софи, улыбаясь тепло и нежно, поглаживая Полину по спинке. – Эрвин, это благородный поступок. Я с радостью помогу.

– Отлично, – я кивнул. – Я хочу, чтобы вы обе стали попечителями фонда. Софи, ты знаешь, как вести дела с женщинами, особенно с теми, кто потерял мужей. Лиза, ты… ну, ты сама знаешь, что ты – сила, на которую можно положиться.

Лиза рассмеялась коротко, но с гордостью.

– Эрвин, ты умеешь убеждать. Но тебе нужно быть готовым, что это потребует времени и усилий.

– А кто сказал, что я боюсь усилий? – улыбнулся я. – Лиза, я на фронте не привык к лёгкой жизни.

Софи тихо засмеялась, и её смех, как всегда, согрел моё сердце.

Пока поверенный не ушёл, я вновь пригласил его к нам в гостиную.

– Господин полковник, будут ещё указания? – господин Краус, как всегда безупречно одетый, с папкой бумаг под мышкой, едва заметно склонился в учтивом поклоне.

– Краус, – сказал я, указывая ему на кресло, – мы создаём фонд.

– Фонд? – он приподнял бровь, но сел и раскрыл блокнот.

Я кратко объяснил ему цель фонда, его направление и объём первого взноса.

– Пять миллионов? – уточнил он, аккуратно записывая.

– Именно, – подтвердил я. – А затем ежемесячно 25 процентов от доходов с патентов.

Краус немного помолчал, прикидывая что-то в уме.

– Это солидный вклад, господин полковник. Думаю, юридически мы сможем оформить всё в ближайшие дни.

– Сделай как можно быстрее, – сказал я твёрдо. – Люди не могут ждать, пока мы будем возиться с бумагами.

Он кивнул и поднялся.

– Будет сделано.

– Есть ещё кое-что, Краус. Я хочу открыть личный счёт на имя Софи, – сказал я, переходя сразу к делу.

– На имя госпожи Вайсберг? – уточнил он, подняв бровь.

– Именно, – подтвердил я. – И распорядиться, чтобы все патентные отчисления шли туда. Полностью. За исключением отчислений в Фонд.

Краус прищурился, явно оценивая мои слова.

– Простите за прямоту, господин полковник, но вы уверены, что это разумно?

Я улыбнулся.

– Я уверен, что это правильно. Завещание уже составлено на её имя, но… лишняя подстраховка никогда не помешает. Мы все под Богом ходим, Краус. А я хочу, чтобы моя семья была защищена при любых обстоятельствах.

Краус кивнул, словно согласившись с моими словами.

– Понимаю. Я займусь этим. Счёт будет открыт завтра же, а переводы организованы к концу недели.

– Отлично, – я поднял бокал, как бы подводя итог. – Выполни это с максимальной тщательностью.

Краус откланялся и ушёл заниматься порученными делами, а я вернулся к моим родным. Лиза уже обсуждала с Софи, как будет организована работа фонда.

– Мы можем подключить благотворительные ярмарки, – предлагала Софи. – Люди охотно участвуют, когда видят, что это помогает детям.

– Хорошая идея, – согласилась Лиза. – А я займусь привлечением влиятельных лиц. У них всегда есть деньги, и они любят, когда их имя связывают с чем-то благородным.

Я слушал их с улыбкой, чувствуя, как тёплое удовлетворение разливается в душе. Мы не просто говорили о помощи – мы действовали. Это чувство давало мне силы и уверенность, что даже в самые тяжёлые времена мы можем что-то изменить к лучшему.

Вызов во дворец был ожидаем, но всё же вызывал лёгкое волнение. Стоя перед массивными дверями тронного зала, я попытался успокоить мысли и вдохнуть глубже. Двое гвардейцев распахнули двери, и меня объявили.

– Полковник гвардии маркиз Эрвин Вайсберг, – разнеслось под сводами зала.

Я вошел, стараясь держать осанку. Его императорское величество сидел на троне, вокруг стояли придворные, многие из которых внимательно следили за мной.

– Маркиз! – император приветствовал меня, улыбнувшись. – Подходите ближе.

Я шагнул вперёд, склонив голову в почтительном поклоне.

– Ваше императорское величество, – произнёс я, глядя на него.

Он был человеком уже в возрасте, но с ясными глазами и твёрдым голосом, который не оставлял сомнений в его решительности.

– Рассказывайте, полковник, – сказал он, опираясь на подлокотник. – Я хочу услышать из первых уст, как вы отразили атаку калдарийских бронеходов.

Я начал доклад, стараясь быть точным, но не перегружать рассказ деталями. Я прекрасно понимал, что весь этот спектакль с докладом был устроен для присутствующих здесь придворных и генералов. Уж мой рапорт монархом был прочитан со всем вниманием. Император слушал внимательно, иногда кивая, задавая уточняющие вопросы.

– Как вы оцениваете эти машины? – спросил он, когда я закончил.

– Ваше величество, – ответил я, – они имеют потенциал, но их тактическое применение оставляет желать лучшего. Наши солдаты быстро нашли способы их нейтрализовать. Думаю, с учётом наших наблюдений мы сможем подготовить войска к любым подобным угрозам.

Император рассмеялся:

– Вы настоящий стратег, Вайсберг. Калдарийцам не повезло встретить вас на пути.

После этого разговор перешёл к состоянию армии. Я говорил о мужестве солдат и офицеров, о необходимости лучше снабжать передовые части, о проблемах с моральным духом.

– А как настроение у солдат? – спросил император, поднимая бровь.

– Они устали, но не сломлены, ваше величество. Они верят в вас и в нашу победу.

Император выглядел удовлетворенным этим ответом.

– Кстати, – сказал он, – я уже слышал о вашей инициативе с фондом. Прекрасная идея. Ваша сестра проявила себя как истинная патриотка.

– Благодарю, ваше величество. Это идея всей нашей семьи. Мы лишь хотим помочь тем, кто пострадал за империю.

Император кивнул.

– Я решил поддержать ваш фонд. Выделяю из своих личных средств десять миллионов.

Я не смог скрыть удивления.

– Ваше величество, это огромная честь для нас. Благодарю вас от всей души.

Он махнул рукой.

– Это вы заслужили. И ещё одно. Все ваши наградные листы утверждены. Ваши люди получат награды. А вас я награждаю орденом Достоинства с мечами.

Я поклонился.

– Для меня это великая честь, ваше величество.

Император улыбнулся.

– Вы её заслужили, полковник. А теперь немного о приятном. Через неделю в оперном театре премьера. Для вас и вашей супруги будет зарезервировано место в императорской ложе. Я бы хотел видеть вас на премьере.

– Мы обязательно будем, ваше величество, – пообещал я.

Он встал, и я понял, что аудиенция подошла к концу. Поклонившись ещё раз, я вышел из тронного зала, ощущая, как моё сердце колотится в груди. Этот день запомнится мне навсегда.

На следующий день в Большом зале дворца прошла церемония награждения. С самого утра город был оживлён: у газетных киосков толпились люди, жадно читая свежие выпуски, в которых развёрнутые статьи рассказывали о моих подвигах на фронте и учреждении «Фонда Вайсбергов».

На главных полосах газет крупным шрифтом пестрели заголовки: «Полковник Вайсберг – изобретатель, герой фронта и благотворитель», «Император поддержал благую инициативу», «Фонд Вайсбергов: помощь вдовам, сиротам и ветеранам». Журналисты с особым энтузиазмом подчёркивали, что первые значительные пожертвования были внесены мной и Его Императорским Величеством, создавая образ идеального союза благородства и монаршей щедрости.

Перед началом церемонии я стоял в просторной мраморной зале среди других награждаемых. Атмосфера была торжественной и напряжённой, но в то же время тёплой. Сквозь огромные витражные окна струился мягкий свет, отражаясь от позолоченных орнаментов и сверкающих мундиров.

Когда меня вызвали, я шагнул вперёд, стараясь держаться уверенно, но не мог скрыть волнения. Император, облачённый в торжественную мантию, повесил мне на грудь орден Достоинства с мечами, высшую воинскую награду империи.

– Полковник Вайсберг, – произнёс он громким голосом, – вы не только доказали своё мужество на поле боя, но и показали, что истинная сила заключается в заботе о тех, кто нуждается в помощи. Ваш пример достоин подражания.

– Благодарю, ваше величество, – ответил я, низко поклонившись. – Для меня великая честь служить империи.

Зал взорвался аплодисментами. Я почувствовал, как к горлу подступил ком, но удержался, чтобы не выдать переполнявших меня эмоций.

После церемонии я вернулся в свой дом, где меня уже ждала семья. Софи обняла меня, её глаза блестели от гордости.

– Ты теперь не только мой герой, но и герой всей империи, – сказала она с улыбкой.

– Главное, чтобы моих сил хватило на всё, что я задумал, – ответил я, чувствуя, как её поддержка наполняет меня энергией.

Вечером мы развернули газеты, и я с удивлением заметил, как журналисты романтизировали всё, что было связано с фондом. Лиза прочитала вслух один из абзацев:

– «Фонд Вайсбергов не просто инициатива, а символ того, что даже в самые тяжёлые времена находятся люди, готовые дать надежду на лучшее будущее, готовые помогать тем, кто отдал свои жизни или здоровье за империю и членам их семей».

Софи, державшая маленькую Полину на руках, улыбнулась:

– Они правы, Эрвин. Ты даришь надежду.

Эти слова согрели меня больше, чем горячий чай, стоявший передо мной.

За неделю я успел сделать удивительно много, хотя казалось, что времени всегда не хватает. Конечно, большая часть моих дней была посвящена семье. Я наслаждался каждым моментом, проведённым с Софи и маленькой Полиной. Видеть, как малышка смеётся, было лучшим лекарством от всех тревог и забот. Софи, несмотря на своё спокойствие, тоже явно ценила каждый миг вместе, и в её взгляде я видел ту любовь и поддержку, которые давали мне силы.

Одним из первых дел, которым я занялся, стало посещение фабрики, где когда-то мы начали производство наших первых тачанок. Здесь всё пропитано запахом смазки, металла и пота упорного труда. Рабочие, заметив меня, замерли на мгновение, а потом раздались радостные возгласы. Я подошёл к станкам, пожимая крепкие, натруженные руки мастеров.

– Господа, хочу поблагодарить вас за ваш труд, – обратился я к ним. – То, что создаётся вашими умелыми руками, спасло немало жизней на фронте и помогло нам одержать победы, которые, казалось, были невозможны.

– Полковник, это мы благодарны, – сказал пожилой мастер с седыми висками, вытирая руки о кожаный передник. – Когда знаешь, что делаешь что-то важное, силы прибавляются.

Я покинул фабрику с чувством, что труд этих людей не должен остаться незамеченным. Я пообещал себе, что сделаю всё возможное, чтобы улучшить условия работы и поднять зарплаты.

День за днём к нашему дворцу стекались журналисты, и несколько интервью пришлось дать лично. Вопросы были самые разные: о фронтовых буднях, о бронеходах калдарийцев, о «Фонде Вайсбергов». Я старался быть честным, хотя кое-где приходилось говорить более осторожно, чтобы не подставить своих товарищей или командование.

И я наконец нашёл время написать письмо Саймону. Он, судя по последним новостям, был завален работой на полигонах, испытывая новые пулемёты и улучшенные модели тачанок. Я сел за стол в своём кабинете, взял перо и начал писать: «Дорогой Саймон, надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Я слышал, что ты теперь не покидаешь полигоны. Работаешь, как всегда, на благо империи. Хотел бы я оказаться рядом, чтобы увидеть, как ты с азартом возишься с новыми механизмами.

Здесь в столице жизнь кипит. Фонд Вайсбергов набирает обороты, а император даже выделил средства из своих личных средств. Журналисты не дают покоя, но, думаю, это всё к лучшему – дело должно быть услышано.

Когда закончишь с испытаниями, напиши мне. Было бы здорово увидеться и обсудить, как применить твоё гениальное изобретение на линии фронта».

Подписав письмо, я откинулся на спинку стула. Мысль о том, что мой старый друг так же увлечён своим делом, наполнила меня гордостью. Впрочем, я знал, что наше будущее зависит не только от наших усилий, но и от тех, кто работает в тылу, на фабриках, полигонах и в благотворительных организациях. Всё это казалось звеньями одной цепи, которую мы вместе должны были укрепить ради победы.

В день премьеры с самого утра меня грызло странное чувство тревоги. Казалось бы, всё шло как обычно: слуги суетились, готовили дом, а Софи занималась платьем и выбором украшений для выхода. Но что-то было не так. Какой-то необъяснимый холодок пробегал по спине, заставляя время от времени задумчиво останавливаться и прислушиваться, словно я ждал, что вот-вот произойдёт что-то важное.

Софи тоже заметно нервничала. Её тонкие пальцы то и дело поправляли волосы, хотя причёска была идеальной. Она пыталась улыбаться, но я видел, как взгляд её снова и снова возвращается к Полине, словно она проверяла, что та в порядке.

Крошка Полина, словно чувствуя общее настроение, стала необычайно капризной. Она цепко держалась за меня, прижимаясь маленьким тёплым тельцем к груди, и ни за что не хотела слезать с моих рук.

– Эрвин, – произнесла Софи, когда я в который раз попытался передать дочь няне, – может, останемся дома? Вдруг это знак?

Я ласково коснулся её щеки, глядя в её глаза, в которых смешались тревога и желание избежать возможной беды.

– Всё будет хорошо, милая, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Это просто нервы. Мы слишком долго были в напряжении, и теперь малейший выход из привычной рутины кажется опасным. Да и отказываться от приглашения императора, по крайней мере, невежливо.

Софи кивнула, но я заметил, что её улыбка всё равно осталась натянутой.

Мама, леди Адель, за день несколько раз подходила ко мне, словно случайно оказываясь рядом. Её рука то ложилась мне на плечо, то едва заметно касалась моей ладони.

– Сынок, – произнесла она, когда Полина снова устроилась у меня на руках, – ты ведь не чувствуешь себя плохо?

– Нет, мама, всё в порядке, – заверил я её, чуть крепче прижимая дочку к себе.

Но я знал, что моя ложь видна, как на ладони. Тревога, словно тонкий туман, окутала нас всех. С каждым часом она становилась всё ощутимее, и даже солнечный свет за окнами казался каким-то неестественно блёклым.

«Может, действительно отменить?» – мелькнула мысль, но я тут же отмахнулся от неё. Ведь всё это наверняка было просто игрой воображения.

Перед выходом из дома мы с Софи невольно замерли перед огромным зеркалом, занимавшим всю стену в холле. Взглянув на наше отражение, я не смог удержаться от улыбки. Мы выглядели так, словно сошли с обложки модного журнала или из какого-то светского романа.

Я, высокий и статный, в идеально сидящем мундире, с блестящими золотыми погонами и созвездием боевых наград, которые теперь гордо украшали мою грудь. Взгляд строгий, осанка безупречная – образ настоящего офицера, чьи заслуги перед Отечеством теперь были очевидны каждому.

Рядом со мной стояла Софи, хрупкая, изящная, воплощение женственности. Её нежно-голубое вечернее платье подчёркивало мягкий оттенок кожи и выразительные глаза, в которых сейчас отражалось лёгкое волнение. Время будто замедлило ход, пока я смотрел на неё.

Скромные на первый взгляд серьги и колье сияли в свете люстры, нежно перекликаясь с оттенком её платья. Но я-то знал, как и любой, кто разбирался в этом вопросе, что за этой кажущейся простотой скрывается роскошь. Эти украшения были настоящими шедеврами ювелирного искусства, стоившими целое состояние.

– Эрвин, – тихо произнесла она, поймав мой взгляд в зеркале. – Ты великолепен.

– А ты – богиня, – ответил я, глядя на её отражение.

Софи улыбнулась, и эта улыбка осветила её лицо, словно разогнав тени тревоги, которые сопровождали нас весь день. Я протянул ей руку, и она вложила свою в мою, чуть дрогнув.

– Всё будет хорошо, правда? – спросила она, и в её голосе прозвучала нотка неуверенности.

– Конечно, – твёрдо ответил я, хотя в глубине души сам ещё ощущал тот странный гул тревоги.

Мы стояли перед зеркалом, обретая уверенность друг в друге. А затем я кивнул, и мы направились к выходу. Впереди нас ждал вечер, полный света и музыки.

Театр встретил нас предпремьерной суетой. Дамы в сверкающих нарядах и их кавалеры дефилировали по фойе, раскланиваясь друг с другом, лёгкий шелест платьев и шёлка раздавался повсюду. Наш приезд не остался незамеченным. Едва мы вошли, как пронёсся вздох восхищения. Да, мы были действительно потрясающе красивой парой. Высокий, статный, уверенный в себе молодой офицер и хрупкая, изящная молодая женщина, окружённая аурой утончённости и благородства.

Но я замечал краем глаза многозначительные взгляды. Не все были рады нашему появлению. Возможно, многим казалось странным наше сочетание – мой нынешний высокий статус в армии и моё происхождение. Ведь всем было известно, что я бастард, родившийся и выросший в дальнем поместье. Софи же вообще до замужества была простолюдинкой, а значит, для многих она была человеком второго сорта, по какому-то недоразумению оказавшейся среди сливок общества. Я знал, что за нашими спинами едва сдерживают недоброжелательные шепотки. Но я лишь усмехнулся про себя. Ну и чёрт с ними. Важно не то, как нас видят, а то, кто мы есть на самом деле. В конце концов, важнее быть, чем казаться.

Вскоре нас пригласили в ложу. Пройдя по мягко освещенным коридорам, мы заняли указанные нам места. Ложа была просторной, обитой бархатом глубокого бордового цвета, а изысканные резные детали интерьера говорили о богатстве и статусе. Мы негромко переговаривались, разглядывая зал, который постепенно заполнялся гостями. Шелест шёлковых платьев, негромкие разговоры и лёгкий звон бокалов смешивались в один шум. Публика явно ожидала прибытия Его Величества. Впрочем, мы сами стали объектом пристального внимания. Я ощущал на себе любопытные взгляды, а на Софи смотрели с явной неприкрытой завистью. Редко кому выпадала честь присутствовать на премьере в одной ложе с монархом, и, безусловно, это порождало пересуды.

Прошло около четверти часа, когда в зале началось движение. Все присутствующие встали – в ложу вошёл император. Его шаг был размеренным, осанка – величественной, а взгляд – сосредоточенным, но в то же время дружелюбным. Он направился прямо ко мне, пожал руку, выразив своё приветствие.

– Полковник Вайсберг, рад видеть вас здесь. Прекрасно выглядите. – Его голос был глубоким и проникновенным.

– Благодарю, ваше величество, честь для меня быть здесь. – Я коротко склонил голову в ответ, чувствуя уважение и ответственность за такую привилегию.

Затем он повернулся к Софи, и его лицо озарила лёгкая улыбка.

– А это, должно быть, ваша прекрасная супруга? – спросил он, с интересом разглядывая ее.

– Да, ваше величество, это Софи, моя жена, – ответил я с гордостью.

Император взял её руку и слегка склонился, касаясь её пальцев губами.

– Вы очаровательны, госпожа Вайсберг. Могу лишь восхититься вашим выбором, полковник.

По залу пронёсся гул шепотков. Это был необычный жест со стороны монарха, который редко позволял себе такие выражения благоволения. Софи слегка покраснела, но ответила с изяществом:

– Благодарю, ваше величество, за вашу доброту.

Император прошёл к краю ложи и поднял руку, приветствуя собравшихся. По залу прокатился гром оваций и крики восторга.

Я стоял чуть позади, наблюдая за этой сценой, когда взгляд мой вдруг наткнулся на НЕГО. Человек в дальнем конце зала. Даже на расстоянии он выделялся из толпы своей напряжённой, почти хищной осанкой. Его глаза, неподвижные, холодные, были устремлены прямо на нашу ложу. Это был не просто взгляд – он проникал до самого сердца, вызывая невольный внутренний холод.

Сердце замерло на мгновение, а потом заколотилось в груди с удвоенной силой.

Молодой офицер в форме флотского лейтенанта пробирался через бурлящую ликующую толпу, казалось бы, совершенно обыденно, но что-то в его манерах насторожило меня. Его шаги были быстрыми, взгляд – сосредоточенным, словно весь этот шум и восторг публики не имели для него никакого значения. Однако это был не просто взгляд, а взгляд, полный жгучей ненависти. И этот взгляд был направлен прямо на императора.

Мое сердце сжалось в тревоге, словно предупреждая о надвигающейся беде.

«Кто он? Что он делает?» – пронеслось в голове.

Я шагнул вперёд, уже готовый крикнуть охране, но слова застряли в горле. В следующий миг этот лжеофицер резко вскинул руку, и в его ладони сверкнуло серебристое дуло револьвера.

Секунда. Даже меньше. Все происходило слишком быстро, но каждое мгновение растянулось для меня в вечность. Я не думал, я действовал.

– Софи! – только и успел выкрикнуть, прежде чем сильным движением оттолкнул её вглубь ложи, подальше от линии огня.

В это же мгновение я рванулся вперёд, бросаясь к императору. Его лицо застыло в выражении удивления и непонимания. Я успел, лишь чудом успел прикрыть его собой, когда раздались выстрелы. Грохот разорвал воздух, заглушив крики публики.

Первый удар пришёлся мне под левую лопатку, ощущение было, словно меня сбил молот. Вторая пуля обожгла бок, третья ударила чуть ниже, в поясницу. Каждое попадание отбрасывало меня вперёд, но я продолжал стоять, крепко держа императора, прикрывая его собой.

Боль была жгучей, раскалённой, но я уже не чувствовал своего тела. Мой разум был затуманен, а зрение начало сужаться. Последнее, что я увидел, прежде чем наступила тьма, были глаза Софи. Полные ужаса, страха и боли, они, казалось, кричали мне что-то, но я уже не мог разобрать слов.

И потом – ТЬМА. Абсолютная, непроглядная.