Глава 15

Похороны полковника Вайсберга, командира легендарных «Чёрных косцов», стали моментом, который надолго останется в памяти каждого. Люди разных сословий, возрастов и профессий собрались в огромном зале, наполненном тяжестью потери и глухой тишиной. Гроб с телом полковника стоял на возвышении в центре зала, обвитый чёрной бархатной тканью, на которой переливались серебряные гербы и эмблемы. Возле изголовья лежала наградная лента – орден Достоинства с мечами, который был посмертно присвоен ему императором, и другие многочисленные награды. Имперские флаги с чёрными траурными лентами были приспущены. Люди несли цветы, венки, подавали в знак уважения письма с благодарностью и соболезнованиями.

Народ нескончаемым потоком двигался мимо, склоняя головы, сдерживая слёзы. Мужчины и женщины, солдаты и офицеры, простые работники и учёные – все они знали, что ушёл не просто герой войны, а человек, который был настоящим символом чести, стойкости и веры. Каждое лицо выражало боль и скорбь, а каждая рука оставляла цветы и молитвы, как последнее прощание.

Император, облачённый в мундир с чёрной повязкой на рукаве, стоял у гроба, склонив голову, как и многие другие. Он был здесь – в этом зале, среди простых людей, рядом с теми, кто уже так много потерял. Лишь избранные могли видеть, как едва заметная слеза скатилась по щеке монарха, ведь он также был глубоко поражён этой утратой. Полковник был сыном его друга и так же, как и отец, без раздумий отдал свою жизнь, закрыв его собой от верной смерти. Император встал в почётный караул рядом с гробом, соблюдая минуту молчания, как и вся страна. Это не был простой жест – это было выражение глубокой благодарности и уважения.

Мама Вайсберга, леди Адель, сидевшая в первом ряду рядом с Лизой и Софи, плакала молча, не в силах сдерживать слёзы. Её плечи дрожали, когда она прижимала платок к глазам, постоянно поглядывая на гроб с надеждой, что он откроется, что сын снова вернётся. Её тихие всхлипы и беззвучные слова молебна напоминали всем, что за каждым героем стоит живая человеческая душа, настоящая семья, которая потеряла родного человека.

– Он не мог уйти… он не мог нас оставить, – шептала Лиза, крепко взявшись за руку Софи, но голос её едва слышался. Она просто не могла поверить, что её младшего брата, всегда весёлого и жизнерадостного, больше нет.

– Какой же он был молодой… – шептала одна пожилая женщина, протягивая цветы. – Ему бы жить ещё и жить…

Вдруг кто-то из военных, стоявших возле гроба, подал команду. Люди застыли в ожидании. Началась церемония прощания. Плакали мужчины, женщины и даже дети. Толпа затихла, вслушиваясь в звуки труб, мелодию траурного марша, которая разлилась по залу, как последний аккорд скорби. В этот момент казалось, что каждое движение, каждый взгляд, каждая слеза несли в себе частичку того света, который забрал с собой полковник.

Император вновь поднял голову, всё-таки вытерев глаза платком, но лишь те, кто стоял рядом, могли заметить его слёзы. Это был настоящий знак того, что даже власть, даже император огромного государства может испытывать простые человеческие чувства.

Тот день стал днём прощания с легендой, но он также стал началом новой миссии – благотворительного «Фонда Вайсбергов», которому полковник посвятил свои последние дни. И теперь все знали, что дела этого фонда помогут многим и спасут тысячи жизней.

Леди Адель, мать героя, стояла у гроба своего сына, словно воплощение скорби и утраты. Её лицо было осунувшимся и бледным, а глаза, покрасневшие от слёз, казалось, утратили всякую надежду на свет. Чёрное траурное платье подчёркивало глубину боли, которая охватила эту женщину. Она едва держалась на ногах, и лишь пожилой гвардейский фельдфебель Алан Стронг, стоявший рядом, поддерживал ее, осторожно держа за локоть.

Его седая голова была склонена, а грубые, потрескавшиеся пальцы крепко сжимали руку леди Адель, словно пытаясь удержать её от падения в пропасть горя. Алан знал боль войны, он видел много смертей, но никогда – такого отчаяния.

– Ты снова умер, мой мальчик… – шептала Адель, едва слышно, но с такой сердечной мукой, что люди вокруг непроизвольно вздрагивали. – Ты снова оставил меня…

Эти слова она повторяла раз за разом, словно обращаясь не к своему сыну, а к самой судьбе, которая снова и снова разрывала её сердце. Её шёпот был наполнен такой тоской, что казалось, он раздавался эхом в каждом углу зала. Никто не понимал, что она имела в виду, но все чувствовали – это не просто слова. Это крик души, которая больше не могла выдерживать бремя утрат.

– Адель… – осторожно проговорил Алан, склонив голову чуть ближе, его голос дрожал от сострадания. – Он… он не мог поступить иначе. Он спас императора, страну… он стал легендой.

– Легендой? – тихо ответила она, не отрывая глаз от гроба. – А кто вернёт мне сына, Алан? Кто вернёт мне моего мальчика?

Фельдфебель сжал её руку крепче, не найдя слов утешения. В его глазах тоже блеснули слёзы, но он молчал. Что можно сказать матери, потерявшей сына?

Адель сделала шаг ближе к гробу, словно хотела прикоснуться к лицу своего ребенка, но остановилась, боясь нарушить вечный покой. Её губы снова зашевелились, шепча всё те же понятные лишь ей одной слова: «Ты снова умер, мой мальчик. Ты снова оставил меня…»

Люди, стоявшие в зале, отворачивались, утирая глаза. Даже самые суровые мужчины, ветераны боев, не могли сдержать слёз. Они понимали: эта потеря – не просто потеря для семьи. Это утрата для всей страны. Но для Адель это был её ребенок, её мир, который рухнул.

В какой-то момент она приложила руку к груди, будто пытаясь унять боль, разливавшуюся по всему телу. Алан, заметив это, сразу обнял её за плечи, поддерживая:

– Вы дали миру великого человека, леди Адель. Это подвиг, который запомнят навсегда.

Но она лишь покачала головой, всё так же смотря на неподвижное лицо своего сына, и снова прошептала:

– Пусть мир помнит… а мне некого больше любить…

Леди Софи дель Вайсберг, супруга полковника, стояла неподвижно, словно мраморная статуя, потерявшая тепло жизни. Её глаза, широко раскрытые, смотрели куда-то вдаль, но ничего не видели. Словно взгляд её души, выбитой из тела горем, устремился туда, куда ушёл тот, кого она любила больше жизни. Её хрупкие плечи дрожали, хотя она держалась из последних сил, не позволяя себе упасть. Белое как снег лицо, лишённое кровинки, будто застыло в состоянии шока и бесконечной боли.

Рядом с ней стояла Лиза, её золовка, которая одной рукой придерживала Софи за локоть, а другой вытирала бегущие по щекам слёзы. Лиза то и дело наклонялась к Софи, шепча слова утешения, но её голос тонул в бездонной пустоте, в которой пребывала молодая вдова.

– Софи, прошу тебя… держись… – голос Лизы срывался на шёпот, но она продолжала, будто сама боялась, что её слова потеряются в воздухе. – Он верил в тебя… ты должна быть сильной ради Полины… ради нас всех.

Но лицо Софи оставалось неизменным. Она едва заметно кивнула головой, когда к ней подошёл император, чтобы выразить свои соболезнования. Его величество, человек, чьё присутствие всегда внушало уважение и страх, выглядел растерянным перед лицом такой невыразимой утраты. Он слегка склонился перед Софи, бережно взял её холодную руку и сказал:

– Леди дель Вайсберг, ваш муж был величайшим человеком, которого я знал. Его мужество спасло не только мою жизнь, но и жизнь всей империи. Я скорблю вместе с вами.

Софи лишь кивнула, словно механическая кукла, безжизненно, почти незаметно. Она не произнесла ни слова. Весь зал замер, наблюдая за этой сценой, и слышался лишь шум шагов и приглушённые рыдания из толпы.

Она продолжала стоять, и лишь когда к гробу подошли гвардейцы, чтобы поднять его на орудийный лафет, её ледяная маска слегка дрогнула. Она сделала шаг вперёд, будто хотела остановить их, удержать гроб, вернуть мужа. Но Лиза тут же обняла её, крепко прижав к себе, чтобы не дать ей рухнуть.

– Нет… – прошептала Софи так тихо, что слова могли расслышать только Лиза. – Нет… это не может быть правдой… он обещал вернуться… он обещал…

– Он с тобой, Софи, всегда… в твоём сердце… в наших сердцах и нашей памяти, – прошептала Лиза, утирая свои слёзы и сдерживая рыдания.

Когда гроб подняли, Софи не выдержала. Её ноги подкосились, и если бы не Лиза и стоящий рядом гвардеец, она бы упала на холодный мрамор пола.

Зал замер, когда гвардейцы медленно несли гроб к орудийному лафету. Шаг за шагом, под звуки траурного марша, они двигались вперёд, неся на своих плечах человека, чьё имя отныне будет жить в веках.

Император, стоя в центре, приложил руку к сердцу, следуя взглядом за процессией. Его лицо, обычно непроницаемое, теперь выражало неподдельную скорбь.

Когда лафет покинул зал, по нему словно прокатилась волна молчания. Люди стояли в тишине, а затем кто-то из толпы выкрикнул:

– Слава полковнику Вайсбергу!

Этот крик подхватили десятки голосов.

– Слава!!!

И, как будто эхом, эти слова разнеслись по городу, где тысячи людей стояли вдоль траурного пути, провожая своего героя в последний путь.

– Подождите! – внезапно раздался голос маркизы, прерывая тяжёлое молчание. – Отойдите все. Дайте мне минуту проститься с ним!

Её слова, полные боли, прозвучали так властно и отчаянно, что никто не посмел ослушаться. Гвардейцы, распорядитель церемонии и остальные присутствующие почтительно отступили, оставив леди Софи наедине с покойным.

Она сделала шаг вперёд, медленно, словно её ноги едва слушались, и остановилась перед гробом. Её руки дрожали, когда она коснулась холодной древесины. Несколько долгих мгновений она стояла так, словно собиралась с духом, а затем склонилась над телом мужа.

Её тонкие пальцы дрогнули, когда она нежно провела ладонью по его холодной щеке.

– Ты все такой же красивый, милый… – прошептала она, и её голос дрожал, срываясь на рыдания. – Но почему ты так холоден? Ты всегда был тёплым… всегда.

Слёзы катились по её лицу, падая на парадный мундир полковника, украшая его тёмными каплями. Она не могла остановить их, да и не пыталась. Это были слёзы, которые прожигали сердце, но одновременно приносили хоть немного облегчения.

Софи медленно сняла с пальца своё обручальное кольцо, то самое, что когда-то подарил ей он, стоя перед ней, полный жизни, любви и надежд на будущее. Она прижала кольцо к губам, словно прощалась с частичкой их счастья, и бережно вложила его под руку мужа.

– Моё сердце навеки с тобой, любимый, – произнесла она, и её голос был полон любви, отчаяния и безграничной преданности.

Затем она наклонилась и нежно коснулась губами его губ – тех самых, которые раньше дарили ей тепло, ласку и уверенность. Но теперь они были холодны, как мрамор.

Этот последний поцелуй разорвал ту невидимую стену, что удерживала её эмоции. Софи громко зарыдала, рухнув на грудь мужа. Её плечи содрогались от рыданий, которые невозможно было сдержать.

– Почему… почему ты оставил меня? – кричала она сквозь слёзы, уткнувшись лицом в его грудь. – Как мне жить без тебя?

Её крик, полный горя, эхом отозвался в сердцах всех присутствующих. Люди, стоявшие неподалёку, не могли сдержать слёз, глядя на эту сцену. Даже самые стойкие из мужчин отворачивались, чтобы не выдать своего состояния.

Император, наблюдая за этим, тихо сказал стоящему рядом распорядителю:

– Пусть она простится. Никто не вправе отнять у нее этот момент.

Софи продолжала рыдать, повторяя, словно молитву:

– Ты был всем для меня… всем… Я буду любить тебя вечно… слышишь? Вечно…

Она оставалась там ещё несколько долгих минут, пока её не обняла Лиза, аккуратно поднимая с колен.

– Софи, хватит… ради Полины… ради его памяти… – прошептала она, с трудом сдерживая собственные слёзы.

Но в глазах Софи отражалась только бездна утраты, и эта боль, казалось, навсегда останется с ней.

Гроб с телом полковника Вайсберга, накрытый имперским флагом, медленно везли через всю столицу. Катафалк, окружённый почётным караулом гвардии, двигался под звуки траурного марша, который эхом разливался по улицам. Гулкие аккорды, казалось, проникали прямо в души людей, разрывая их сердце на части.

Серое небо нависло над городом, как тяжёлое одеяло скорби. Казалось, что даже солнце, обычно гордо сияющее над столицей, решило скрыться, уступив место густым облакам, из которых временами срывался мелкий, пронизывающий дождь. Каждая капля, падая на мостовую, словно повторяла: «Он ушел… он ушёл навсегда».

Мостовые, вымощенные тёмным камнем, блестели от влаги, а листья на деревьях, ещё недавно такие зелёные и живые, казались потускневшими. Город словно затих, прислушиваясь к шагам тех, кто шёл за гробом.

Император, несмотря на свой солидный возраст, шёл пешком весь путь, неся свою утрату с непокрытой головой. Чёрная траурная лента на его рукаве, развеваясь на ветру, добавляла этой процессии ещё больше трагизма. Его величество шагал с прямой спиной, но каждый его шаг был наполнен тяжестью, которую трудно было не заметить. Это была не просто траурная процессия – это был последний путь героя, чья жизнь была отдана за своего монарха и свою страну.

Толпы людей заполнили улицы. Никто не кричал, никто не разговаривал громко – столица словно затаила дыхание. Люди стояли, укрываясь зонтами от дождя, или, как император, не обращая внимания на холодную влагу, смотрели, как проезжает артиллерийский лафет с установленным на нём гробом. Женщины прикрывали лица платками, мужчины низко склоняли головы. Даже дети, обычно такие шумные, стояли молча, чувствуя что-то огромное и непоправимое.

На главной площади, где обычно кипела жизнь, царила гнетущая тишина. Окна домов были украшены чёрными лентами, флаги на зданиях приспущены. На балконах стояли люди, сложив руки на груди, провожая гроб взглядами.

Деревья вдоль центральной улицы, покрытые каплями дождя, выглядели как плачущие стражи, склонившие свои кроны перед тем, кто ушёл. Где-то вдалеке, среди звуков траурного марша, раздался слабый плач ребенка – и этот звук разрезал тишину, как нож.

Император остановился у центрального собора, куда внесли гроб, чтобы совершить последнюю молитву и упокоить в семейном склепе Вайсбергов. Его величество на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь удержать в себе всю ту боль, что разрывала его сердце.

– Мы потеряли не просто офицера, – произнёс он, обращаясь к собравшимся. Его голос, хотя и негромкий, разносился по площади. – Мы потеряли человека, который своей жизнью доказал, что такое честь, что такое верность. С самого юного возраста он честно служил империи. Это был гениальный композитор, изобретатель и храбрый офицер. Мы будем помнить о нём всегда!

Кто-то не выдержал и громко всхлипнул, женщины прижимали платки к лицам, мужчины стояли с каменными лицами, но глаза их блестели от слёз.

Чёрт! Как же больно! Боль прожигала все моё существо, будто тысячи раскалённых игл впивались в самую суть моей души. В прошлый раз, когда я умер, все было иначе. Быстрее, тише, словно уходил во сне. А сейчас… эта боль, пронизывающая все вокруг.

И всё же я знал: я умер. Без сомнений. Мой дух парил среди мутно-серой хмари, вязкой и тяжёлой, как густой туман, освещаемой редкими далёкими вспышками, словно молнии где-то за горизонтом. Никаких форм, никакого движения, только бесконечное, неосязаемое НИЧТО.

«Я снова здесь, – подумал я. – Интересно, это конец? Или судьба опять сыграет со мной свою игру?» В глубине души я хотел верить, что это ещё не финал. Нет, с тем, что я умер, я в общем-то смирился. Как говорится, с кем не бывает. Но пожить ещё было бы неплохо. Очень даже неплохо. Пусть даже ради ещё одного дня, одного мгновения, в котором можно чувствовать, любить, мечтать.

Время здесь текло странно. Или вовсе не текло. Мгновение растягивалось до бесконечности, а вечность могла обернуться лишь секундой. Я не знал, как долго висел здесь, в этой пустоте, лишённой звуков, запахов, ощущений. Только я и эта бескрайняя серая мгла.

И вдруг… Я почувствовал, как всё меняется. Тело, которого уже не было, как будто снова стало мне принадлежать, но только на мгновение, словно воспоминание о нём. А потом – ужас. Я начал распадаться. Моя личность, мои мысли, воспоминания, то, что делало меня собой, – всё это таяло, растворялось, словно льдинка под безжалостным солнцем.

«Нет! Чёрт возьми, нет! Не так!»

Я метался, хотя не имел тела, я кричал, хотя не было голоса. Меня разрывало на части. Паника, отчаяние, страх – всё смешалось, захлестнуло меня, погружая в бездну ужаса. Я не мог исчезнуть, не мог позволить себе раствориться в этом сером забвении.

И вдруг я почувствовал это. Нечто новое. Призрачный зов, едва уловимый, как слабый ветерок в душной комнате. Оно тянуло меня, манило, дарило проблеск надежды.

Я сосредоточился. Впервые за всё это время я почувствовал, что могу управлять хоть чем-то. Вдалеке, в бесконечной дали, мелькнула искорка света. Крохотная, почти неуловимая, она мерцала, как звезда на ночном небосклоне.

«Туда!» – подумал я. Всем своим существом я потянулся к этой искорке.

Путь был долгим. Бесконечно долгим. С каждой секундой я чувствовал, как силы покидают меня. Но я не мог остановиться. Это была моя единственная надежда.

Искорка становилась ярче, больше, превратилась в звёздочку, затем – в пылающий свет. С каждым мгновением она увеличивалась, заполняя собой всё пространство. И вот передо мной появилось огненное кольцо. Ослепительно яркое, пульсирующее, оно словно жило своей жизнью. Это кольцо я уже видел однажды. Моё спасение, мой шанс.

«Жить! Ради чего угодно. Ради шанса почувствовать тепло. Ради ещё одного взгляда на тех, кто дорог. Ради борьбы. Просто ради того, чтобы быть».

Не раздумывая, я бросился в это кольцо, словно отчаянный пловец, рвущийся к берегу через бушующий океан. Свет окутал меня, горячий, обжигающий, но живой. И вдруг тьма исчезла.

В провинциальном военном госпитале, затерянном на бескрайних просторах империи, царила зловещая тишина. Скромное кирпичное здание, со старыми оконными рамами, доживало свои дни, служа последним пристанищем для тех, кого война не смогла убить на месте, но забирала медленно, в муках и боли.

В одной из палат для тяжелораненых, где едва пробивался свет через занавешенные простынями окна, стояли четыре койки. Все они были заняты теми, кто едва цеплялся за жизнь. Воздух пропитался запахом лекарств, сырости и чего-то металлического – крови и железа. Единственная электрическая лампа тускло освещала комнату, отбрасывая дрожащие тени на стены.

На крайней койке лежал молодой поручик. Лицо его, некогда, возможно, красивое и юное, теперь было обескровлено и побледнело до серого. Он лежал неподвижно, лишь изредка его грудь слабо поднималась, словно неуверенно, в последний раз пытаясь вдохнуть жизнь.

Пожилой врач, невысокий, сгорбленный человек с грубыми натруженными руками и усталыми глазами, стоял рядом. Его некогда белый халат давно потерял свежесть, а седые волосы были небрежно спрятаны под мятую шапочку. Он сжал губы, глядя на поручика. Он уже давно привык к смертям. К ним в госпиталь свозили тех, у кого не было никаких шансов на жизнь. Впрочем, изредка и им удавалось вытащить кого-то из раненых из лап смерти, но это случалось крайне редко и было настоящим чудом.

– Неужели ничего нельзя сделать, доктор? – спросила медсестра, стоявшая позади. Она была молода, с уставшими, но ещё не потухшими глазами.

– Мы сделали всё, что могли, – устало ответил он, слегка покачав головой. – Контузия тяжёлая, внутренние повреждения… Чудо, что он прожил столько.

Молодой человек на койке вдруг вздохнул – длинно, прерывисто. Врач наклонился ближе, стараясь уловить малейший признак жизни, но глаза поручика остались закрыты. Грудь больше не поднималась.

Доктор тихо выпрямился. Его лицо стало ещё мрачнее.

– Всё, – коротко произнёс он, кивнув санитарам. – Накройте.

Санитары, привыкшие к подобным сценам, медленно подняли белую простыню, аккуратно укрывая тело.

– Совсем ещё мальчишка, – горестно пробормотал врач, снимая свои очки и протирая их тканью. В его голосе слышались боль и усталость человека, который слишком часто видел смерть.

Он собирался покинуть палату, но что-то удержало его на месте. В этот момент из-под простыни раздался едва различимый, хриплый звук – стон.

Доктор резко повернулся.

– Что за?!. – Его голос прозвучал громче, чем он ожидал.

Санитары остановились как вкопанные, а медсестра ахнула, поднеся руки ко рту.

– Быстро! – закричал доктор, сорвав простыню. – Он жив! Немедленно готовьте кислородную подушку, шприцы, всё что есть!

Врач наклонился над поручиком, стараясь найти пульс. Он почувствовал слабый, почти незаметный удар крови под пальцами.

– Он цепляется! – с отчаянием прошептал доктор, словно в разговоре с самим собой. – Черт возьми, мальчишка, ты должен выжить! Ты слышишь меня?!

В его голосе звучала настоящая, неподдельная надежда, смешанная с решимостью. Ведь каждая спасённая жизнь была для него как победа в личной войне с бездушной смертью.

Осеннее солнце ярко светило в ясном небе, словно пыталось согреть мир с запасом перед долгой и холодной зимой. Его золотистые лучи, пробиваясь сквозь ажурные кроны деревьев, играли на мокрой после недавнего дождя земле, будто танцуя в прощальном вальсе уходящего тепла. Листья, окрашенные в багрянец и золото, шуршали под ногами, создавая мелодию осени – мелодию, которая звучала как гимн жизни.

Я поправил вещмешок на плече, чувствуя, как ремень слегка давит на плечо, но это было ничто по сравнению с лёгкостью, которая разливалась по всему телу. Живой. Я снова живой.

– Живой! – произнёс я вслух, не сдерживая радостной улыбки. Слова прозвучали громче, чем я ожидал, но мне было все равно.

Я шагнул за ворота госпиталя, оставив позади это угрюмое здание с его запахом лекарств и тихими стенаниями раненых. Ласковый ветерок подхватил мои слова, закружил их и, казалось, унёс куда-то вдаль, в бескрайнее пространство. Он нежно гладил мои волосы, ещё короткие после госпитальной стрижки, но уже успевшие немного отрасти, и приятно холодил разгорячённое лицо.

Вдыхая полной грудью свежий осенний воздух, я почувствовал запах влажной земли, пожухлых листьев и далёкого дыма костра. Всё это напоминало мне, что жизнь вокруг идёт своим чередом, независимо от войн, страданий и смертей. А я – часть этой жизни.

Мой новый облик, отражение которого я не раз разглядывал в старом потускневшем зеркале в госпитале, был молодым, но уже отмеченным печатью трудностей. Не знаю, как так получилось, но внешне я стал отчасти похож на себя прежнего. Примерно такой же рост, схожие черты лица. Только цвет волос теперь был пепельно-серым, словно последствия той страшной контузии всё же не прошли бесследно.

Полтора года прошло с того момента, как я умер. Нет, не совсем так – как меня убили в театре. Я помню этот миг, эту боль, эту тьму. И вот я снова здесь. Живу. Дышу. Ощущаю.

Полгода назад я очнулся в этом теле. Меня теперь зовут Виктор Орлин, сирота, пехотный поручик, который чудом выжил после тяжелейшей контузии на фронте. Душа Виктора покинула это тело, а я, с моим безудержным стремлением жить, каким-то чудом занял его место.

Как это произошло? Почему именно я? У меня не было ответов на эти вопросы. Но мне и не нужны были ответы. Сам факт того, что я снова мог стоять на своих ногах, смотреть на этот мир и чувствовать его всеми своими клетками, был чудом, за которое я благодарил каждый миг.

– Вперёд, Виктор Орлин, – пробормотал я, поднимая голову и оглядывая пейзаж перед собой.

Деревья вдоль дороги, по которой я шёл, выстроились в почётный караул, словно приветствуя моё возвращение к жизни. Где-то вдалеке мелькнула повозка, а за лесом виднелись крыши домов.

Теперь у меня была новая жизнь. Новое имя. Новый путь. И, главное, новая надежда. Я не знал, что ждёт меня впереди, но впервые за долгое время я был уверен, что готов встретить всё, что судьба приготовила для меня.

Из газетных полос, потрёпанных и зачитанных буквально до дыр, я узнал, что имперские войска стремительно продвигались вперёд. Линии фронта ежедневно смещались в нашу пользу, и почти вся захваченная врагом территория уже была возвращена. С каждой победой в сражениях наша армия вытесняла калдарийцев, вплотную подходя к их границам.

В маленьком городке, в котором находился госпиталь для безнадёжных раненых, где новости доходили с опозданием, слухи всегда обгоняли официальные сводки. Люди шептались, что в Высшем Совете ведутся ожесточённые дебаты. Многие советники считали, что на достигнутом успехе стоит остановиться.

– Нужно заключить перемирие, – якобы говорил кто-то из них. – Мы освободили свои земли. Дальше – их территория, а значит, нам нужно остановиться на линии границы. Мы же не хотим стать захватчиками чужой земли.

Но эти предложения не находили отклика у императора. Его образ, вырисовывавшийся в воображении даже самых простых солдат, становился символом твёрдости и дальновидности. Он прекрасно понимал, что перемирие с калдарийцами будет лишь короткой передышкой перед новой, ещё более жестокой войной. Калдарийский Союз, известный своей воинственностью, не смирится с поражением. Их обиды будут копиться, а силы восстанавливаться.

Решение императора, как рассказывали, было однозначным и твёрдым:

– Мы не остановимся. Враг должен быть уничтожен в его логове, чтобы угроза никогда больше не омрачила наши земли.

И это было мудрое решение. Даже раненые, лежащие на койках с перевязанными головами и изуродованными руками, кивали, соглашаясь.

– Если оставить их в покое, – говорил старший капрал с перебитым носом и повязкой на одном глазу, – через год или два они накопят силу и опять ударят, и тогда мы снова будем хоронить своих детей.

С этими словами трудно было спорить. Я и сам чувствовал гордость за наш народ и за нашего императора, чья воля не дрогнула перед усталостью и чередой тяжёлых поражений начального периода войны.

Калдарийский Союз, чья агрессия принесла столько страданий, должен был быть повержен. Только уничтожив эту угрозу, империя могла подарить своим гражданам мир, не омрачённый страхом нового вторжения.

В газетах я наткнулся на статью, посвящённую моим собственным похоронам. Честно говоря, у меня даже что-то сжалось в груди. Оказывается, хоронить героев умеют с размахом. Подробные описания происходящего, траурная процессия, слёзы толпы, слова императора – всё это выглядело как сцена из какого-то возвышенного трагического романа. Я долго смотрел на строки, перечитывая их снова и снова, и против своей воли почувствовал, как глаза слегка защипало.

Смешанное чувство гордости и горечи наполнило меня. Я ведь действительно погиб для них – для всех, кто меня знал и любил. Кого я знал и любил. А значит, прежней жизни больше нет. Есть только новая.

Когда я только пришёл в себя в этом теле, первое, что я хотел сделать, – написать письмо Софи. Хотел сообщить ей, что жив, что вернулся, что всё это ошибка или даже чудо. Моя рука уже тянулась к бумаге, но я вовремя остановился.

Для нее, как и для всего мира, полковник маркиз дель Вайсберг погиб, закрыв императора от пуль убийцы. Герой, павший в ореоле славы и мужества. И разрушить этот образ ради собственного возвращения? Нет. Это было бы эгоистично и неправильно.

Софи заслуживает правды, но не такой, которая перевернёт её жизнь вновь. Я видел её лицо на похоронах, на фото и по описаниям очевидцев. Её боль, слёзы… И если я сейчас объявлюсь, то она примет меня, по крайней мере, за самозванца или сумасшедшего.

Я вздохнул, убрал перо и бумагу.

– Все не так просто, – прошептал я самому себе, глядя в окно.

Если судьба дала мне второй шанс, значит, я должен завоевать сердце моей Софи заново. Постепенно, шаг за шагом. Вернуться не как призрак прошлого, а как новый человек, достойный её любви и доверия.

Время придёт, и я расскажу ей всю правду. Но сейчас… сейчас я должен быть терпеливым. Впереди новая жизнь и, возможно, ещё более сложный путь, чем тот, что я прошёл до этого.

Из газет я узнал и о том, кем был человек, покушавшийся на жизнь императора. Как ни странно, это был не калдариец и даже не калдарийский шпион, как можно было бы ожидать. Стрелявший оказался выходцем из довольно состоятельной семьи, чьи корни уходили в старую аристократию. Его отец владел несколькими заводами и считался одним из столпов местного общества.

Но, как гласили слухи, в юности он уехал учиться в Калдарию, где насквозь пропитался духом демократии и либерализма. Там, под влиянием своих новых друзей и учителей, он превратился в ярого противника монархии, считая, что только революция способна привести к «подлинному просветлению» общества и «всеобщему счастью».

По возвращении на родину он не только сохранил свои убеждения, но и начал активно их продвигать. Его страсть к идее демократического строя превратилась в фанатизм. Он был уверен, что только поражение империи в войне способно разрушить «гнусный авторитарный режим» и принести стране светлое будущее. В своей извращённой логике он решил, что убийство императора станет катализатором перемен, и не остановился ни перед чем, чтобы воплотить этот план в жизнь.

Как завершилась его история, знали все. Несостоявшегося «спасителя Отечества» повесили на дворцовой площади. Приговор был приведён в исполнение под гром оваций огромной толпы. Люди, собравшиеся там, видели в нём не революционера, а предателя, готового продать свою родину за мечты о чуждой идеологии.

В чём-то стрелявшему даже повезло. Если бы гвардия не сдержала разъярённую толпу, то его просто растерзали бы на месте. Люди были в ярости, а горечь недавних утрат только подливала масла в огонь.

Я сидел, читая строки об этом человеке, и чувствовал странную смесь отвращения и… жалости. Разве он не хотел добра, пусть и через крайнее зло? Но как можно назвать добром поступок, приведший к крови и страданиям? Его вера, его идеалы, его «великая миссия» – всё оказалось ложью, обернувшейся крахом и его собственной смертью.

«Интересно, – подумал я, – понимал ли он, стоя перед палачом, насколько ошибался? Или до конца оставался верным своей иллюзии?»

Эти мысли остались без ответа, но в одном я был уверен: таких, как он, будет ещё немало. И не все их планы удастся пресечь вовремя.

Я обернулся и помахал на прощание рукой стоявшим на крыльце госпиталя медсестрам, которые скромно улыбнулись в ответ. Они уже привыкли видеть меня выходящим из этого места. За полтора года я научился без труда различать их взгляды – сочувствие, тревогу, иногда даже удивление. Но на этот раз я уходил действительно живым, с твёрдой уверенностью в том, что впереди – новая жизнь, новая возможность исправить ошибки.

Мой путь лежал на вокзал и далее в столицу. Впереди у меня были три месяца отпуска для восстановления после ранения. Это время я решил посвятить только себе – чтобы заново обрести самого себя, чтобы найти путь к той единственной, что когда-то принадлежала мне, и вернуть её сердце. Я не мог смириться с тем, что похороны навсегда закрыли для меня двери её жизни.

В ожидании поезда я зашёл в небольшой ресторан на вокзале. Кухня была, если честно, посредственной, но по сравнению с больничными харчами, которые мне приходилось есть все эти долгие месяцы, всё было невероятно вкусно. Я заказал себе отбивную и справился с ней быстро.

Когда я доел, вдруг на небольшую сцену поднялись музыканты. Сначала они подхватили простенькую мелодию, но вскоре певица запела. Она начала исполнять романс «Белой каралии гроздья душистые».

Я усмехнулся про себя, удивлённый такой случайностью. Заметил, что в зале стало тише, люди за столиками замерли, заслушавшись. Может, это был знак? Знак того, что все у меня получится.

Я закрыл глаза на мгновение, представив, как шаг за шагом я снова приближаюсь к своей цели – к тому, чтобы вернуть себе ту любовь, что когда-то была утрачена. И знал – это не будет легко, но ведь и цель была велика.

В глубине души горела надежда.