Глава 17

Военно-полевой госпиталь, в котором мы с Софи оказались, располагался в бывшем роскошном имении в нескольких километрах от фронта. Здесь всё было пропитано войной, и её присутствие ощущалось на каждом шагу. Время от времени вдалеке слышалась канонада – она была постоянным фоном в нашей жизни. Мы здесь уже четыре месяца, и за это время война стала неотъемлемой частью нашего существования.

Территория госпиталя была огорожена высокой каменной стеной, за которой когда-то были сады, а теперь лишь заброшенные участки с сорняками и опавшими листьями. Деревья вокруг стояли голыми, иссушёнными, словно сами были выжаты войной. Хозяйственные постройки, разбросанные по территории, превратились в склады, морг и имели довольно обшарпанный вид. Война дважды прокатилась по окрестностям и всюду оставила свои следы, которые будут заметны ещё очень и очень долго.

Главное здание госпиталя, когда-то шикарная усадьба, теперь выглядело обветшалым и унылым с множеством заколоченных досками проёмов окон. Каменные стены были потрескавшимися, а из редких уцелевших окон пробивался лишь тусклый свет. Внутри было всё так же серо и безрадостно. Длинный коридор с высокими потолками, с полами, покрытыми потёртыми коврами и выцветшими картинами на стенах, выглядел неприветливо. Люстры под потолком тускло освещали помещения, в которых царила гнетущая атмосфера. И над всем этим витал запах медикаментов, крови, страданий, смерти и безнадёжности. Из-за дверей слышались стоны, крики тех, кто ещё не свыкся с болью, и приглушённые разговоры раненых.

Когда мы прибыли в госпиталь, Софи довольно быстро устроилась работать санитаркой на правах вольнонаёмной. Её добродушие и готовность помочь всем вокруг сразу расположили к ней персонал. Со мной дело обстояло куда сложнее. Формально я всё ещё числился в армии, находясь в отпуске по ранению. Этот статус сильно осложнял моё положение, но решение всё-таки нашлось.

Доктор Грайт, хирург и главный врач госпиталя, изучив мои медицинские документы, уверенно заявил:

– Вас всё равно комиссуют. С вашей контузией, да ещё и с подтверждённой амнезией, максимум, что вам могут предложить, – это служба где-нибудь в тылу. И то вряд ли. Вам нужна реабилитация, а не погоны.

– Значит, военная карьера для меня окончена? – уточнил я, хоть и знал ответ.

– Окончена, – подтвердил доктор, глядя поверх очков. – Сожалею, поручик, но я вам не враг. Мой совет – пройдите обследование в тыловом госпитале, где вас официально признают негодным к военной службе, и возвращайтесь сюда. Мы найдём вам работу. Здесь всегда не хватает рук.

Я кивнул, хоть внутри чувствовал странную пустоту. В этой жизни я всецело посвятил себя службе в армии. Как было сказано в одном фильме из моего прошлого, есть такая профессия, Родину защищать. Да и война стала для меня привычной работой. Хотя я с некоторых пор не испытывал к императору особо тёплых чувств, особенно после того, как он не смог защитить мою семью, семью человека, ценой своей жизни спасшего его от неминуемой смерти, но тем не менее империя стала для меня той самой Родиной, защищать которую я поклялся. Поэтому возможное отлучение меня от армии, пусть даже по такой объективной причине, как ранение, воспринималось довольно болезненно. Но, наверное, это был единственный правильный выход.

Диагноз «амнезия» мне поставили ещё тогда, когда выяснилось, что я ничего не помню о своей жизни. Вернее, о жизни Виктора Орлина. Ни людей, ни событий – всё словно стерлось. Виктор Орлин, со всей его памятью, мыслями и переживаниями, остался навеки на поле боя. А на его месте оказался я.

Через несколько дней с очередной партией раненых меня отправили в тыловой госпиталь на обследование. Там всё прошло быстро: врачебная комиссия поставила окончательный крест на моей военной карьере. Вердикт был однозначен: не годен. Вернулся я уже гражданским человеком.

Доктор Грайт встретил меня сдержанно, но в глазах его было понимание.

– Ну что, мы вас снова принимаем в семью? – полушутя спросил он.

– Похоже, что так, – усмехнулся я.

– Отлично. Здесь работы много, а вы – человек с головой на плечах. Разберёмся, чем вас занять.

Так я, как и Софи, стал вольнонаёмным. Она помогала ухаживать за ранеными, а я в основном занимался хозяйственными делами: что-то ремонтировал, занимался мелкими поручениями, помогал с транспортировкой грузов и переноской раненых.

Однажды вечером, за ужином в маленькой комнате, которую нам выделили, Софи задумчиво сказала:

– Ты знаешь, а я рада, что мы здесь. Конечно, это не самое безопасное место, но я чувствую себя полезной. Только по дочке очень скучаю.

Я посмотрел на неё. Она выглядела усталой, но её глаза светились теплом.

– Я тоже, – ответил я. – Здесь всё просто. Никто не задаёт лишних вопросов, и каждый знает, зачем он тут.

– А ты… – Софи запнулась, но всё же продолжила: – Ты хотел бы что-то изменить? Вернуться к прошлому?

Я задумался, но покачал головой.

– Моё прошлое осталось где-то там, на поле боя. Я не помню его и, наверное, не хочу. Всё, что у меня есть сейчас, – это ты и Полина. И я не собираюсь это терять.

Она улыбнулась, слегка покраснев, но промолчала. Война разрушила наши жизни, но дала нам друг друга. Нет, мы не стали совсем близки, но и чужими друг для друга уже не были.

Сказать, что было тяжело – значит не сказать ничего. Иногда я ловил себя на мысли, что в окопах, на передовой, было легче. Там, по крайней мере, всё было просто: выжить или умереть. Здесь же жизнь продолжалась, но какой ценой?

Хотя в госпитале не стреляли, но шальные снаряды иногда разрывались не так уж и далеко от ограды. Каждый раз, слыша грохот, все невольно вздрагивали. Здесь было другое поле боя – тихое, изматывающее, отнимающее силы и оставляющее на душах шрамы.

Поток раненых казался бесконечным. Операционные работали круглосуточно. Врачи и медсёстры, с ног до головы покрытые кровью и потом, не отходили от столов сутками, спасая тех, кого ещё можно было спасти. Но очень многих всё равно уносила война. И это изматывало сильнее всего.

Мы с Софи тянули свою лямку, как могли. Я помогал разгружать подводы с ранеными, таскал воду, рубил дрова, чинил носилки. Порой уставал так, что казалось, что тело просто отказывается слушаться, но я заставлял себя двигаться дальше.

Софи… Она была сильнее всех нас. Я поражался её выдержке. Казалось, ничто не могло сломить эту женщину. Она не просто выполняла свою работу – она была душой госпиталя. Её неутомимость граничила с чудом: она помогала медсёстрам перевязывать раненых, поила их горячим чаем, кормила тех, кто не мог самостоятельно есть. Её руки были всё время заняты: стирала бинты, кипятила воду, переворачивала на носилках тяжелораненых. И при этом у неё всегда находилось доброе слово для каждого.

– Потерпи, милый, – говорила она истощённому солдату, укрывая его поношенным одеялом. – Всё будет хорошо, ты выберешься. Ты только держись.

Её голос звучал так мягко, так уверенно, что даже те, кто находился на грани отчаяния, начинали верить.

Однажды вечером, когда поток раненых наконец ослаб, мы с Софи остались вдвоём во дворе госпиталя. Я сложил последние носилки у стены, и, облокотившись на неё, вытер со лба грязь и пот. Софи сидела на перевёрнутом ведре и массировала уставшие руки.

– Ты железная, – выдохнул я, бросив на неё взгляд.

– Я? – Она улыбнулась, но её глаза выдали усталость. – Я просто делаю, что могу.

– Нет, Софи, – покачал я головой. – Ты делаешь больше, чем кто-либо здесь.

Она посмотрела на меня, потом перевела взгляд на небо. Там лениво проплывали тучи, укрывая свет звёзд.

– Просто если я остановлюсь, – прошептала она, – мне станет страшно.

В этот момент я понял, что её сила – это не отсутствие страха, а желание его преодолеть ради других. Софи не только держала нас всех на плаву, она была тем самым светом, который не позволял потонуть во мраке войны.

Я старался изо всех сил. Вместе с другими санитарами-мужчинами мы таскали носилки с ранеными, чинили сломанное оборудование, кололи дрова и выполняли бесконечные хозяйственные задачи. Но самым тяжёлым для меня была работа на сортировке.

Раненых привозили прямо с передовой – грязных, покрытых кровью, наспех перевязанных. Их размещали в пристройке, где врачи определяли очередность помощи. Тех, у кого был хоть малейший шанс выжить, отправляли в операционные. Остальных… Остальных относили в отдельное здание из красного кирпича – бывшую конюшню, стоявшую чуть в стороне от основного здания. Там их оставляли умирать. Медсёстры по очереди дежурили там, чтобы хоть как-то облегчить страдания в последние минуты жизни тем, кого спасти было уже нельзя.

Каждый раз, перенося туда очередного раненого, я ощущал тяжесть не только носилок, но и собственного бессилия. Гром канонады звучал фоном, будто напоминая, что это не конец, а лишь эпизод в бесконечной трагедии.

После одной из таких смен я застал доктора Грайта сидящим на скамейке во дворе. Он редко позволял себе такие минуты отдыха. В этот раз он выглядел особенно измотанным: белый халат в пятнах крови, лицо осунувшееся, руки чуть заметно подрагивали от усталости.

– Тяжёлый день, – сказал я, опускаясь рядом.

Доктор взглянул на меня, его глаза были пустыми, как у человека, видевшего слишком многое.

– Самый тяжёлый, – ответил он после паузы. – И так каждый день.

Я молчал, не зная, что сказать.

– Знаешь, что самое сложное в этой работе? – вдруг спросил он, повернувшись ко мне.

Я лишь покачал головой.

– Не оперировать по несколько суток без сна, – продолжил он. – Не стоять по локоть в крови. Самое сложное – это решать, кому жить, а кому нет.

Он опустил голову, будто пытался скрыть боль, которую не в силах больше носить.

– Когда смотришь в глаза парня, которому только что сказал, что помочь ему ничем нельзя… – голос его сорвался, и он провёл рукой по лицу. – Иногда мне кажется, что я уже сам наполовину мёртв.

Я хотел что-то сказать, но слов не находилось. Доктор Грайт встал, его взгляд вновь стал жёстким, собранным.

– Ладно, некогда жалеть себя, – бросил он, выпрямляя спину. – Пошли, работы ещё много.

Он ушёл, а я остался сидеть на скамейке, вглядываясь в вечернее небо, окрашенное багровыми отблесками. Война не щадила никого. И каждый из нас, будь то врач, санитар или солдат, в глубине души уже был ранен, даже если тела оставались целыми.

Безнадёжных раненых было слишком много. Война не знала ни жалости, ни справедливости. Казалось, её единственной целью было разрушать и забирать всё, что ей попадалось на пути. Каждый день из того самого красного кирпичного сарая – некогда конюшни, а теперь приюта для тех, кому уже нельзя было помочь – выносили тела. Тех, чьи мучения наконец завершились.

Софи не могла привыкнуть к этому зрелищу. Даже спустя несколько месяцев, которые мы провели в госпитале, она каждый раз тихо плакала, глядя, как на подводы грузят мёртвых. Иногда я находил её в одном из дальних уголков двора, где она, прижав руки к лицу, беззвучно рыдала.

Я пытался её утешить, но что можно сказать, когда вокруг только смерть и страдания?

– Я просто не могу, – однажды призналась она, дрожащими руками поправляя сбившийся платок. – Эти ребята могли быть нашими друзьями, соседями. У них ещё вся жизнь впереди. Кого-то из них дома дети ждут… а они теперь не вернутся. Никогда.

– Мы делаем всё, что можем, – тихо сказал я, понимая, насколько пусты мои слова.

– Но иногда мне кажется, что этого недостаточно, – прошептала она, опуская глаза.

За эти месяцы случалось всякое. Были дни, когда поток раненых был настолько огромным, что госпиталь трещал по швам. Людей укладывали прямо на пол в коридорах, на крыльце, где только находилось место. Были и тихие дни, но тишина тогда становилась гнетущей. Казалось, что война просто собирается с силами, чтобы нанести новый, ещё более разрушительный удар.

Несмотря на всё это, Софи продолжала работать, словно её боль и усталость существовали где-то отдельно от неё самой. Она стирала бинты, помогала врачам, поднимала настроение раненым. Я видел, как она, превозмогая себя, улыбалась кому-то из ребят, рассказывала им истории или тихо напевала старую колыбельную.

– Как ты справляешься? – однажды спросил я, когда мы вместе сидели на крыльце после очередного тяжёлого дня.

Софи устало улыбнулась и, посмотрев на меня, ответила:

– Если я позволю себе сломаться, кто тогда подаст этим ребятам кружку воды? Кто сожмёт их руку в последние минуты? Я должна быть сильной.

Её слова обжигали, как ледяная вода. В её голосе не было пафоса, лишь тихая решимость.

Война забирала всё, что могла. Но она не смогла забрать у нас остатки человечности.

Однажды на операционный стол принесли молодого подпоручика. Его лицо было бледным, губы пересохли, но в глазах горел огонь упрямства. Парня взрывом почти полностью лишило обеих ног, и ему предстояла ампутация. Но он всеми силами отказывался принять реальность.

– Я приказываю! Найдите способ сохранить ноги! – кричал он, хватая врачей за халаты. – Я не калека! Вы обязаны меня спасти!

Доктор Грейт устало вытер лоб и хмуро посмотрел на молодого офицера:

– Парень, мы не боги. Твои ноги уже мертвы. Если их не ампутировать, ты погибнешь в муках от гангрены в считаные дни.

– Нет! – подпоручик выхватил пистолет, который, видимо, спрятал под одеждой перед отправкой в госпиталь. – Не смейте ко мне подходить! Я лучше застрелюсь, чем позволю сделать из меня калеку!

Обстановка в операционной накалилась до предела. Медсёстры застыли на месте, боясь лишний раз шелохнуться. Один из санитаров попытался приблизиться, но подпоручик тут же направил на него пистолет.

Доктор Грейт скрипнул зубами и, отвернувшись к двери, мрачно буркнул:

– Пусть валяет дурака. Если он так хочет умереть, пусть умирает. У нас и без него дел хватает. Отнесите его в красный сарай.

Но в этот момент в операционную вошла Софи. Она быстро оценила обстановку, заметив, как дрожат руки у подпоручика, держащего оружие. Медленно подойдя ближе, она мягким голосом заговорила:

– Вы такой молодой, такой сильный. У вас вся жизнь впереди. Неужели вы хотите всё это выбросить из-за упрямства?

– Я без ног не буду жить! – выкрикнул он, но в его голосе послышалась нотка сомнения.

Софи сделала ещё шаг, её голос оставался тихим и тёплым:

– Без ног вы всё равно останетесь собой. Вы сможете жить, работать, создать семью. Протезы сейчас делают такие, что вы даже танцевать сможете, если захотите. Но для этого нужно одно – вы должны дать нам шанс спасти вас.

Подпоручик посмотрел на неё, его руки дрожали всё сильнее.

– А если… если вы ошибаетесь? – прошептал он, опустив пистолет чуть ниже.

– Я не ошибаюсь, – ответила Софи с уверенностью, которая пробила его сопротивление, как бронебойный снаряд. Она протянула руку. – Дайте мне оружие. Доверьтесь нам. Мы здесь, чтобы вам помочь.

Несколько долгих секунд в комнате царила напряжённая тишина. Затем офицер, сдавшись, протянул пистолет Софи. Она взяла его, как берут что-то хрупкое и ценное, и передала врачу.

– Спасибо, – тихо сказала она, заглядывая парню в глаза. – Вы сделали правильный выбор.

Подпоручика положили на стол, и операция началась. Врач молча кивнул Софи, словно признавая её заслугу. А она, усталая, но довольная, вытерла со лба пот и вышла из операционной.

Позже доктор Грейт сказал ей:

– Я думал, этот парень либо застрелит нас, либо угробит себя. Вы сегодня спасли не только его жизнь, но и мою веру в людей.

Софи лишь улыбнулась. Она не считала свои поступки чем-то особенным. Но каждый день в госпитале она давала людям не только заботу, но и надежду.

Сани резко затормозили у крыльца госпиталя, подняв фонтан снежной пыли. Из них соскочил высокий мужчина в тяжёлой офицерской шинели, усы и брови обледенели, а лицо побагровело от гнева и холода. Это был полковник, судя по всему, только что с передовой. В руке он сжимал пистолет, и его взгляд горел яростью.

– Немедленно! – закричал он, размахивая оружием. – Где здесь главный врач? Где лучший доктор? Срочно сюда!

Его голос гремел, как артиллерийский залп, заставляя замирать всех, кто был поблизости. Через минуту на крыльцо вышел доктор Грейт с глубокими морщинами на лице и глазами, в которых читалась смертельная усталость. Его белый халат был забрызган кровью, а руки ещё тряслись от напряжения после операции.

Грейт подошёл к саням, заглянул внутрь и застыл. На окровавленной подстилке лежал молодой парень, совсем мальчишка, худое лицо которого искажала гримаса боли. Его дыхание было частым и прерывистым. Всё, что ниже груди, было разорвано в клочья, как будто его пропустили через мясорубку.

Доктор горестно покачал головой и коротко бросил санитару:

– В красный.

И уже хотел было уйти, когда голос полковника, сорвавшийся в крик, остановил его:

– Какой красный? Лечи его, слышишь?! Лечи немедленно! Да я тебя пристрелю к чёртовой матери! Всех вас пристрелю! – Полковник вскинул пистолет и выстрелил в воздух.

Доктор Грейт обернулся, его лицо оставалось спокойным, но голос прозвучал твёрдо:

– Я не Бог, полковник. Можете стрелять, если хотите, но легче от этого никому не станет. Смиритесь. Вернитесь к своим обязанностям, вам есть кем командовать.

Он развернулся и, не дожидаясь ответа, ушёл в здание.

Полковник остался стоять на месте. Его лицо побагровело ещё больше, пальцы судорожно сжимали пистолет. Казалось, ещё немного и он начнёт стрелять по всем подряд. Но вдруг что-то внутри него сломалось. Его плечи опустились, ноги подогнулись, и он рухнул на колени прямо в снег.

– Мальчик мой… Прости меня… Не уберёг… – прошептал он, уткнувшись лицом в окровавленную шинель, которой был укрыт раненый.

Я стоял в стороне, но не смог больше смотреть на это и подошёл ближе.

– Полковник, – тихо сказал я, положив руку ему на плечо. – Успокойтесь. Пусть он попрощается с вами.

Полковник поднял голову. Его глаза, налитые кровью и слезами, встретились с моими. Он ничего не сказал, но жестом поблагодарил меня.

Я сделал знак санитарам, чтобы они остановились. Те замерли, словно каменные статуи.

Парень в повозке открыл глаза. Они были серыми, как зимнее небо, и смотрели с какой-то странной ясностью.

– Отец… – прошептал он, голос слабый, почти неслышный.

Полковник бросился к нему, обхватил его лицо руками.

– Я здесь, сынок. Я здесь. Ты держись! Ты слышишь?! Я найду врача, я всё сделаю, только держись!

– Не надо… – Парень с трудом поднял руку и коснулся отцовской щеки. – Я… устал… Всё будет хорошо…

– Нет, ты не умрёшь! Ты слышишь?! Не смей меня оставлять! – закричал полковник, но голос его сорвался, и он зарыдал, как ребёнок.

Мальчишка вдруг улыбнулся. Его улыбка была лёгкой, как снежинка, и на мгновение лицо стало таким умиротворённым, будто никакой боли больше не существовало.

– Отец… спасибо… за всё… – едва слышно прошептал он и, устремив взгляд в небо, замер.

Полковник всхлипнул и уткнулся лицом в грудь сына, зарывшись в его шинель. Я отвернулся, чтобы не видеть этого. В горле стоял ком, а на глаза наворачивались слёзы. Сани, снег, кровь. А над всем этим – тяжёлое, бездонное, зимнее небо.

– Господин полковник, – тихо произнёс я, положив руку ему на плечо. Его шинель была мокрой от снега, но он, кажется, не замечал этого. – Он уже не с нами. Освободите, пожалуйста, проезд. Вы мешаете принимать других раненых.

Полковник замер. Его глаза, покрасневшие и пустые, встретились с моими. Взгляд тяжёлый, как груз, который ни один человек не должен нести. Затем он медленно кивнул вознице, и сани, скрипя, отъехали в сторону, оставляя на снегу кровавый след.

– Сын? – спросил я осторожно, пытаясь говорить спокойно, хотя в груди всё сжималось от боли.

– Сын, – коротко ответил он. Его голос был хриплым, будто слова давались с неимоверным трудом.

Он достал портсигар, потёртый, с вмятиной на крышке, и вытащил сигарету. Руки его дрожали, а спички ломались одна за другой. Он стиснул зубы, бросил остатки спичек в снег и закрыл глаза, будто пытаясь взять себя в руки. Я молча достал зажигалку, щёлкнул колёсиком, и пламя ярко осветило его лицо. Он наклонился, затянулся крепким, горьким дымом, и его плечи чуть расслабились.

– Спасибо, – глухо сказал он, отпустив дым тонкой струйкой в морозный воздух.

Полковник докурил едва до середины, потом бросил сигарету в снег и медленно повернулся ко мне.

– Когда я смогу забрать его? – спросил он тихо, но его голос вдруг сорвался. Он замолчал, сглотнул, а потом добавил: – Чтобы… домой… Ну, вы понимаете.

Я кивнул, стараясь выглядеть уверенным, хотя сам чувствовал ком в горле.

– Приезжайте завтра, господин полковник. Или пришлите кого-нибудь. Мы всё подготовим.

Полковник задержал взгляд на мне на несколько долгих секунд, потом снова кивнул, опустил глаза и повернулся, чтобы уйти. Его шаги были тяжёлыми, как будто каждое движение давалось ему с трудом.

Я проводил его взглядом. Морозный воздух обжигал лицо, а снег скрипел под сапогами. Всё вокруг словно замерло, даже ветер стих. На крыльце, где только что разыгралась эта сцена, теперь было пусто. Лишь кровавый след от полозьев саней тянулся по белому снегу, напоминая о том, что только что здесь произошла трагедия. Кровавый след, который через пару часов будет уже не заметен, погребённый под другими такими же отметинами войны.

Чтобы как-то скрасить тяжёлые будни, персонал госпиталя время от времени устраивал для раненых небольшие импровизированные концерты. Это было нечто вроде спасительной передышки, когда можно хоть ненадолго отвлечься от боли, крови и утрат. Кто-то читал стихи, кто-то рассказывал шутки или анекдоты, а медсестра Валя, например, играла на старенькой скрипке, которая каким-то чудом уцелела.

Я тоже не остался в стороне. Взяв в руки гитару, которую мне подарили в благодарность солдаты, я перебрал пальцами струны, когда из тишины прозвучал чей-то голос:

– Эй, Орлин! Спой что-нибудь наше, фронтовое. Чтобы за душу брало.

На мгновение задумавшись я запел:

Я, конечно, не Марк Бернес, чьё исполнение этой песни всегда меня брало за душу, но тоже получилось достойно. Во всяком случае, слёзы в глазах были и у медсестёр, и у повидавших ту самую смерть солдат. Ну а меня, что называется, понесло. Попаданец я или как? А раз попаданец, то уж без Высоцкого мне ну никак не обойтись. Следующей песней стала «Он не вернулся из боя».

Аккорды стихли, а вокруг стояла оглушительная тишина. Каждый вновь и вновь переживал слова этой песни. Ну а я решил, что хватит о войне. Вспомнились другие песни, те, что в моём мире пела группа «Любэ».

Ну да, есть кое-какие несоответствия, но империя большая и кто его знает, может, в каком-нибудь забытом богом уголке растут и сирень, и смородина. Зато за душу цепляет.

– Виктор! А можете что-нибудь про любовь? – попросила чуть слышно одна из медсестёр.

Я хотел ответить, но тут увидел стоящую в дверях Софи. Она с удивлением смотрела на меня, словно впервые увидела. Впрочем, нет. Было ощущение, что она увидела перед собой не Виктора Орлина, а Эрвина. Не знаю почему, но аккорды сами полились из-под пальцев.

– А «Белой каралии гроздья душистые» знаете? – спросила Валя. Я молча кивнул и заиграл.

Мы пели с Валей на два голоса. Пели красиво, нечего сказать. Вот только я вдруг обратил внимание на Софи. Она внимательно смотрела на меня. Её взгляд был таким глубоким, что я чуть не сбился с мелодии. В этих глазах читались удивление, недоумение и… невообразимые печаль и тоска. Вдруг она закрыла ладонями лицо и рыдая бросилась по коридору. Чёрт! Я совсем позабыл, кто я теперь. А этот романс напомнил Софи об её погибшем муже. Хорошо, что остальные восприняли эту её реакцию просто как излишнюю впечатлительность. В госпитале её знали как Софи Линерс, по девичьей фамилии. Она предъявила свои старые документы, чтобы не афишировать то, что вообще-то является маркизой Вайсберг. Иначе вся эта наша конспирация полетела бы коту под хвост.

Едва закончив исполнять романс, я отложил гитару и выскочил следом за ней. Софи я нашёл стоящую на крыльце и вытирающую ладонью слёзы.

– Софи! Прости… я не подумал, – я пытался подобрать слова.

– Всё в порядке, Виктор. Просто на какой-то миг мне показалось, что это не ты поёшь, а Эрвин. Ты исполняешь этот романс точно так же, как это делал он. Глупо, конечно, но я ничего не могла с собой поделать.

С самого раннего утра фронт загремел, и этот гром оглушал, заставляя с опаской смотреть в сторону наших позиций. Канонада была настолько сильной, что со стен и потолков сыпалась штукатурка. Гул разрывающихся снарядов эхом отдавался в каждом углу, и вот – очередной удар, ещё ближе. Несколько тяжёлых снарядов рванули в пятистах метрах от стен нашего госпиталя, и земля под ногами вздрогнула от этой яростной силы. Ветер ворвался в окна, а небо стало тёмным, как в самом аду.

Врачи, медсёстры и санитары, не обращая внимания на грохот, продолжали свою работу, но в их глазах уже читался страх. Все знали, что ещё немного – и война доберётся до нас. И вот этот момент настал.

Вместе с потоком раненых, которые прибывали с фронта, в госпиталь принесли известия, которые никто не хотел слышать. Калдарийцы начали наступление. Эвакуация была неизбежна. Война приближалась, и все понимали, что теперь нам предстоит борьба не только с ранами и смертью, но и с самим временем, которое теперь играло против нас.

От старших медсестёр до санитаров – все были в движении. Без паники, организованно, мы готовились оставить этот дом, который стал спасением для очень многих. Нам отдали приказ срочно эвакуироваться. Все работали чётко и слаженно. При этом в операционной продолжали оперировать, спасая жизни.

Мы отправили первую партию тяжелораненых. В спешке собирали вещи, которые будут необходимы в тылу, когда вдруг во двор ворвался кавалерист. Он был в изодранной шинели, на его лице отражались страх и усталость. Он кричал, что калдарийцы прорвали фронт, что нам нужно немедленно уходить. Но уходить было невозможно. Мы не могли оставить людей, которые нуждались в нашей помощи. Мы были не просто медиками – мы были единственной надеждой для многих.

– Уходите! Все немедленно уходите! Они уже здесь! – кричал он, хватая всех, кто проходил мимо. И это его поведение очень даже нервировало и раздражало. Наконец, поняв тщетность своих попыток, кавалерист вскочил на своего коня и ускакал дальше в тыл, неся с собой панику. Конечно, по идее, его следовало пристрелить как труса и паникёра, но да Бог ему судья. Однако делать что-то было нужно. Похоже, между нами и калдарийцами серьёзной обороны нет, если вообще есть хоть какая-то. А значит, как говорится, спасение утопающих дело рук самих утопающих.

– Все, кто способен держать оружие, ко мне! – громко отдал я команду, и она как волна прокатилась по двору и коридорам госпиталя. Ко мне начали подтягиваться санитары и те из раненых бойцов, кто мог передвигаться самостоятельно. Все понимали, что время терять нельзя. Мы не могли позволить себе панику. А с оружием у нас проблем не было. Часто с передовой привозили раненых с винтовками, пистолетами, патронами и даже гранатами. Вся эта «добыча» аккуратно складывалась в сарае, где собирались боеприпасы, а потом с каждой партией раненых отправлялась в тыл. На железнодорожной станции это всё сдавалось интендантам. К счастью, эти запасы только собирались отправлять в тыл, но не успели, и вот теперь этот арсенал нам очень даже пригодится.

Добровольцев набралось почти пятьдесят человек – раненых и санитаров, кому предстояло занять оборону на подступах к госпиталю и, насколько возможно, задержать продвижение противника и дать время на эвакуацию как можно большего числа раненых.

Это было больше похоже на картину из фильма «Офицеры», нежели на реальность. Я был до глубины души поражён, когда увидел, как боец, с перебитыми ногами, стиснув зубы, занимает своё место на позиции. Санитары бережно положили его на шинель. Он благодарно кивнул им. Было видно, что его тело было в изнеможении, но в глазах светился огонь.

– Не переживайте, братцы, – проговорил он, раскладывая патроны и пару гранат перед собой. – Я не сдамся. В отличие от остальных, я точно не драпану.

На позиции засмеялись, смех был неловким, но живым, словно он был напоминанием, что не важно, сколько тебе осталось – главное, как ты проживёшь свои последние минуты.

Этот звук пробудил во мне что-то инстинктивное, чего я не мог объяснить. Сердце ускоренно забилось в груди, а волосы зашевелились под шапкой, словно в предчувствии чего-то страшного. Лязг гусениц… Я знал его. Этот звук я слышал раньше. Он был знаком, как ночной кошмар, преследующий тебя наяву.

Поднеся изодранный и потрескавшийся бинокль, я попытался сфокусировать взгляд на линии горизонта. Один… два… три… четыре… пять. Пять калдарийских танков – бронеходов, как их называли здесь, медленно выползали из-за дальних холмов, словно мифические существа-вестники смерти.

Пять! Для нас и одного было бы достаточно, чтобы смешать с грязью. Я видел подобные машины раньше. В тот раз, когда столкнулся с ними под Арцбургом, мы отбились только за счёт того, что я примерно знал, как с ними бороться. Теперь, спустя время, они стали ещё более совершенными. Бронеходы были совсем не такими, как те уродливые, угловатые стальные сараи на узких гусеницах, которые я встретил в самом начале. Нет, теперь это были настоящие чудовища, с широкими гусеницами, охватывающими корпус, и башнями, из которых торчали стволы орудий, готовые уничтожить любого, кто попал к ним в прицел.

Но что меня удивило, так это реакция моих бойцов. В их взглядах не было страха. Я видел только спокойствие и решимость. Похоже, что для них встреча с такими монстрами стала обыденностью. Может, не обыденностью, но вполне привычной. Они деловито разворачивали свои бинты и, используя их, начали связывать гранаты по несколько штук.

Я видел, как бронеходы все ближе и ближе подползают к нам, их лязгающие гусеницы вгрызаются в промороженную землю, будто разрывают её. Но среди этой угрозы была и маленькая искорка надежды. Хорошая новость: калдарийцы были без пехоты. Видимо, сопровождение отстало, или враг ещё не до конца понял, что без пехоты бронеход хоть и может натворить дел, но всё же очень уязвим. Это давало нам хотя бы минимальный шанс. Но не больше. Один бронеход мы могли бы сжечь, с двумя шанс справиться был бы совсем минимален. Уничтожить три было сродни чуду. Но считаться уже поздно. Надо во что бы то ни стало остановить врага.

Калдарийцы подошли достаточно близко, не замечая нашу куцую оборону. И это давало нам хоть мизерную, но надежду. Один из бойцов, с перемотанной головой и подвязанной левой рукой, упорно полз к калдарийскому бронеходу. Он двигался, несмотря на усталость и боль, каждое его движение было наполнено решимостью. Добравшись на нужное расстояние, он поднялся, шатаясь, чтобы бросить связку гранат. Но в тот же миг пулемётная очередь прошила его насквозь. Он рухнул на землю, так и не успев метнуть заряд.

Бронеходы замедлили ход. Их башни плавно двигались, будто стальные хищники, вынюхивающие жертву. Эта пауза дала шанс другим бойцам. Двое раненых, укрывшись в воронках от снарядов, начали подбираться ближе. Они двигались медленно, осторожно. Добравшись до ближайшего бронехода, оба бросили по связке гранат. Раздался грохот, бронеход замер. Из его щелей потянулся густой чёрный дым. Через секунду люки распахнулись, и изнутри стали выбираться члены экипажа. Бойцы, не теряя времени, открыли огонь. Всё закончилось быстро – ни один из калдарийцев не выжил.

Но враг сразу же отреагировал. Остальные бронеходы начали беспорядочный огонь из пушек и пулемётов, нащупывая нашу позицию. Один из бронеходов резко ускорился, нацелившись на госпиталь. Молодой унтер-офицер, раненый, но всё ещё полный сил, быстро схватил три связки гранат. Его взгляд был твёрдым, в нём не было ни страха, ни сомнений. Он рванул вперёд, прямо под гусеницы машины. Раздался мощный взрыв, за которым последовал второй – ещё сильнее. Боекомплект бронехода сдетонировал, и башня взлетела в воздух, перевернувшись, прежде чем рухнуть на землю.

Но расслабляться было рано. Ещё один бронеход с грохотом и треском продвигался к нашей линии, обстреливая всё вокруг из пушек и пулемётов. Он двигался прямо в мою сторону. Я прижался к земле, чувствуя, как её вибрация отдаётся в теле. В руках я держал две связки гранат. Звук гусениц стал оглушающим, машина была прямо надо мной. На миг мне показалось, что я слышу приглушённые команды экипажа внутри. Хотя, возможно, это было просто воображение.

Когда бронеход прошёл, я оказался позади него. Всё вокруг будто замедлилось. Я бросил обе связки гранат на моторный отсек. Два взрыва слились в один. Из машины вырвалось пламя, охватив её мгновенно. Я едва успел понять, что бронеход уничтожен, когда рядом раздался ещё один взрыв. Меня ударило в грудь, взрывная волна отбросила в сторону. Всё смешалось – небо, земля, дым и огонь. А затем всё исчезло в вечной непроницаемой тьме.

Софи не могла найти себе места. Она продолжала помогать с перевязками, доставать инструменты, помогать хирургам укладывать раненых на столы, но её мысли были далеко – там, рядом с Виктором. Она не могла избавить себя от этого ощущения, что всё происходящее вокруг как будто бы не имеет значения, потому что её душа была где-то в другом месте. Где-то с ним. С Виктором. Софи давно заметила странности в его поведении, но не могла найти этому объяснение. Иногда ей казалось, что она снова рядом с тем, кого потеряла.

В его глазах было что-то от того, кого она так сильно любила и потеряла навсегда. Сходство Виктора с её покойным мужем становилось особенно очевидным, когда он играл на концерте. В такие моменты, когда она закрывала глаза, казалось, что Эрвин снова здесь, с ней, как и прежде. Это было странное и мучительное ощущение, которое не отпускало. Но она не могла отогнать его. Софи пыталась не думать об этом, но сердце предательски подсказывало, что она ошибалась, что это, возможно, он – тот самый, с кем она прошла все эти годы.

Она перевязывала раненого, когда на улице раздались взрывы и пулемётные очереди. Весь госпиталь сотрясся от грохота, и даже стены, казалось, готовы рухнуть. Всё продолжалось около получаса, а потом наступила гнетущая тишина, которая, как тяжёлое облако, заполнила пространство. Врачи и медсёстры обменивались тревожными взглядами, каждый понимая, что самое худшее, возможно, ещё впереди.

Через некоторое время в дверях появился один из санитаров. Он был выжат, как тряпка, покрытый грязью и следами крови. Дыхание его было тяжёлым, каждое слово вырывалось с трудом. Он сказал, что атаку удалось отбить, но потери были страшные – много погибших и ещё больше раненых. Софи почувствовала, как холод пробежал по её спине.

Доктор Грейд не терял времени. Он быстро отдал распоряжение отправить единственную оставшуюся упряжку с санями за ранеными. Софи продолжала стоять, не в силах оторвать взгляд от двери, где исчез санитар. Её мысли были там, среди взрывов и крови, рядом с ним – с Виктором, которого она всё ещё не могла понять. Но она знала одно – если он вернётся, она будет рядом. А если с ним что-то случится, она тоже будет с ним до конца. Как тогда, с Эрвином.

Когда сани вернулись, Софи почувствовала, как её сердце сжалось. Она уже знала, что они привезли раненых, но не в силах была сделать хоть один шаг. Ноги стали ватными, а разум отказывался воспринимать происходящее. Она увидела их – истекающих кровью, израненных в этой адской бойне, и среди них был тот, кто привлёк её внимание сразу. Виктор! Он лежал среди других, в окровавленной шинели, с выражением боли и усталости на лице.

Дыхание перехватило, и в глазах потемнело. Всё, что она чувствовала в этот момент – это бездонная пропасть страха. Страх потерять того, кто стал для неё больше, чем просто друг. Но она заставила себя двигаться. Непослушные ноги наконец-то поддались, и она бросилась к саням, почти не осознавая, что делает.

Склонившись над Виктором, она увидела, как его тело слабо дрожит от боли. Она торопливо начала расстёгивать его шинель, но пальцы были настолько дрожащими, что не могли справиться с пуговицами. Слёзы не прекращались. Они стекали по её щекам, словно безудержный поток. Казалось, они не остановятся никогда.

И вот тогда, в этот момент, когда она взглянула на его лицо сквозь слёзы, время словно замерло. Виктор смотрел на неё, но что-то заставило её сердце замереть. В отражении её слёз – это было как сон, как обман зрения – она увидела его. Эрвина. Он был там, на его месте, на месте Виктора. Он смотрел на неё так же, как и тогда, с тем же взглядом, полным тепла и безграничной любви. Это было невозможно, но она увидела его – своего покойного мужа.

Софи не могла отвести взгляд. Её рука, дрожащая, пыталась вытереть слёзы, но они не останавливались. Она встряхнула головой, как бы пытаясь прогнать это наваждение. Но слёзы продолжали течь. Она ничего не могла с этим поделать. Через них она ясно видела его, Эрвина, того, кого она так сильно любила и продолжала любить. Это было невыносимо, но в то же время что-то в душе не позволяло ей это отпустить.

– Эрвин? – чуть слышно прошептала она, её голос едва пробивался сквозь поток слёз. Эти слова казались нелепыми, как будто она спрашивала о чём-то невозможном. Но она не могла сдержать этот вопрос. Это был её внутренний крик. Внутренний зов, который не давал покоя. Её руки, как бы действуя самостоятельно, продолжали расстёгивать шинель. В её голове всё ещё не укладывалась эта странная игра разума, которая заставила увидеть его в Викторе. Всё вокруг казалось затуманенным, расплывчатым, как будто она попала в другую реальность, где границы между прошлым и настоящим были размыты.

Я пришёл в себя от тряски. Было слышно, как снег скрипит под полозьями саней. В груди нещадно жгло адским пламенем. Каждый вдох отдавался дикой болью во всём теле. Вот промелькнули ворота госпиталя. Чуть повернув голову, я увидел стоящую у крыльца Софи. Даже сейчас, с бледным лицом и прижатыми к груди руками она была божественно красива. Рыдая, она склонилась надо мной и начала расстегивать шинель у меня на груди. Наши глаза встретились, и на её лице отразился целый каскад эмоций. Недоумение, удивление, узнавание.

– Эрвин? – прошептала Софи.

– Узнала, птичка? – едва заметно, на сколько хватало сил, улыбнувшись прошептал я.

Птичкой я её называл с первого дня нашего знакомства, когда ещё был Эрвином Вайсом.

– Но… как? Ведь ты же… – Глаза Софи, полные слёз, стали большими, словно у героини анимэ.

– Это я, Софи. Просто я теперь другой, – собрав последние силы, произнёс я и потерял сознание.

Следующий раз я пришёл в себя уже под стук колёс вагона. Я лежал на полке, похоже в отдельном купе. Прямо напротив сидела Софи, откинувшись к стене и закрыв глаза. Словно почувствовав, она встрепенулась и проснулась. Увидев, что я открыл глаза, она тут же бросилась ко мне.

– Виктор?! Или?.. Мне на мгновение показалось… – Глаза Софи были полны тревоги.

– Это я, моя птичка, Эрвин, – чуть слышно произнёс я. Разговаривать было очень больно.

Она, не веря, со страхом посмотрела на меня, будто пытаясь найти хоть малейшее подтверждение моим словам. Пальцы её дрожали, когда она протянула руку, чтобы прикоснуться ко мне, но в её глазах уже читалась борьба между сомнением и надеждой. Она словно не могла решиться, верить ли в это чудо или нет.

– Я не могу в это поверить. Этого не может быть, но я чувствую, что ты мне не лжёшь, – в голосе Софи слышны были нотки тревоги и надежды.

– Я обо всём тебе расскажу. Обещаю.