Глава 5

Капитан Альфред Штайнер стоял у окна своего кабинета, задумчиво наблюдая за происходящим на плацу. Его кабинет был обставлен просто, но со вкусом: никаких лишних украшений, всё строго, подчёркнуто функционально. Стены кабинета были выкрашены в насыщенный серый цвет, а на них висело всего несколько предметов – обязательный портрет Его Императорского Величества, карты и крупная чёрно-белая фотография со старой военной кампании, на которой был запечатлён и сам Штайнер, ещё молодой и решительный, но с тем же неуловимым холодом в глазах. На массивном дубовом столе в порядке лежали папки с личными делами новобранцев, среди которых также было и дело Эрвина Вайса. На столе не было ничего лишнего, кроме портсигара с инициалами, немного затёртого, но явно дорогого как воспоминание, и ещё пары справочников по тактике и военному делу, к которым капитан обращался время от времени.

Из окна открывался вид на плац – выложенную плитами тренировочную площадку, вылизанную до блеска. Ни соринки, ни посторонней травинки не виднелось здесь, и за этим строго следили. Это был один из первых символов порядка и дисциплины, которые предстояло усвоить каждому, кто вступал в корпус. Плац видел множество поколений кадетов, и здесь, на ровной поверхности под открытым небом, каждый из них начинал свой путь. Здесь воспитывали не только физическую выносливость, но и внутреннюю силу, и капитан Штайнер как никто понимал, как важны первые шаги на этом пути.

Сегодня плац был занят особенным для него видом тренировки – старшина первого курса второго факультета, Эрвин Вайс, новоиспечённый кадет, проводил строевую подготовку со своими подчинёнными. Штайнер наблюдал, как этот мальчишка с поразительной, даже не по возрасту зрелой уверенностью отдавал команды, подгоняя остальных, и невольно прищурился. В нём была какая-то скрытая сила, умение владеть собой, которое заметно выделяло его среди других. Большинство новобранцев стояли в строю с лёгкой неуверенностью, смешанной с детским интересом, многие ещё не до конца понимали, что и как делать, да и форма на них смотрелась, как на корове седло. Но Эрвин, казалось, знал, что делает, и делал это с неким врождённым чувством долга.

Штайнер вглядывался в эту картину с непроизвольной улыбкой. Лишь редкие новички могли сразу справиться с подобной ролью, но у Вайса это выходило естественно, без излишнего напряжения. Как будто за плечами у него действительно был тот самый жизненный опыт, который обычно приходит с годами службы. Капитан, привыкший учить новичков с нуля, сразу почувствовал, что этот мальчик иной.

«Интересно, откуда у тебя такая уверенность, Вайс? Кто же ты на самом деле?» – Штайнер пристально следил за Эрвином, пытаясь понять, чем же этот новобранец так выделяется среди остальных. Были моменты, когда ему казалось, что перед ним не семилетний мальчишка, а опытный солдат, уже познавший, что значит дисциплина и порядок. Даже манера держаться говорила о многом: никакой суеты, только чёткие движения и команды, которые Эрвин произносил твёрдо, но без лишней резкости. Другие кадеты могли лишь смотреть на него с уважением и даже некоторым замешательством – старшина не давал ни одному из них расслабиться.

С каждой минутой капитан убеждался, что в этом мальчике есть нечто большее, чем просто природная выправка. В нём ощущалась внутренняя сила, которая обычно присуща тем, кто уже прошёл через службу. Сложно было представить, что Эрвин мог обладать таким опытом, но его поведение, собранность и умение брать на себя ответственность заставляли задуматься.

«Это не просто высокий рост и комплекция, – размышлял Штайнер, потирая подбородок, – здесь что-то большее. У этого парня хватит выдержки и силы духа, чтобы справиться с тем, что другим покажется непосильным. Может быть, ему и правда удастся пройти путь, который многие не в состоянии завершить».

Вайс тем временем продолжал строевые упражнения со своими подопечными, и каждый раз, когда кто-то сбивался, он уверенно корректировал их, показывая на своём примере, как должно быть. Его не раздражали их ошибки, он спокойно давал понять, что требуется, и вёл их за собой, словно знал точно, как достичь необходимого результата.

«Если так в первые дни, то что же будет дальше?» – думал капитан, продолжая наблюдать за Эрвином.

Гонять своих подчинённых у мальчишки Эрвина Вайса получалось просто отлично. Штайнер, стоя у окна, не мог не отметить, с каким упорством и эффективностью тот добивался от новобранцев слаженности и порядка. За какие-то несколько дней мальчишка превратил это форменное стадо в некое подобие армейского строя, с чёткими линиями и готовностью слушаться старшину с первого же приказа. Штайнер сдержанно усмехнулся, мысленно отдавая должное этому неожиданному таланту. «Не каждый опытный фельдфебель сумеет за такой короткий срок привести подразделение к такому результату, да ещё и без мордобоя», – пронеслось у него в голове. В его памяти всплыли образы новобранцев прошлых лет, где казалось, что каждый шаг и каждый поворот у них отрабатывались месяцами.

«Если так пойдёт и дальше, – думал Штайнер, не без гордости, – то на церемонии принесения присяги наш второй факультет будет выглядеть не хуже, а, пожалуй, и лучше этих выскочек с первого».

С этими мыслями он отошёл от окна, вздохнул и поймал себя на мысли, что уже начал, как говорится, «болеть» за своих подопечных, за свой второй факультет. Он на секунду застыл, осознавая это. Ирония судьбы – ведь ещё совсем недавно он всеми правдами и неправдами стремился попасть на первый. Задействовав все свои связи и продвигая себя вперёд, Штайнер мечтал о том, чтобы стать курсовым офицером именно первого факультета, и имел на это вполне разумные причины. Там учились дети высшей аристократии, наследники знатных фамилий. Это была элита, и при должном подходе служба на первом факультете могла бы принести ему не только нужные связи, но и, в случае надобности, солидную протекцию.

Вспомнив свои прежние планы, Штайнер в который уже раз горестно вздохнул, глядя на остро заточенный карандаш, который машинально вертел в пальцах. Внутри поднялось лёгкое раздражение: чем дольше он размышлял об этом, тем больше напоминал себе, как обстоятельства вынудили его остаться на втором факультете. «Да, работа тут не так престижна, но есть свои плюсы», – сказал он себе, стараясь подавить разочарование.

Однако как бы ни хотелось ему быть на первом факультете, что-то в этом мальчишке и в других кадетах его курса задело его по-настоящему. Эрвин был единственным кадетом за долгое время, который с первых дней вызывал такой интерес. Этот мальчишка напоминал Штайнеру что-то, что он давно знал и ценил, возможно, те самые качества, которые сам пытался вложить в кадетов первого факультета, но там он встречал лишь пустое высокомерие.

Штайнер, нахмурившись, отшвырнул карандаш на стол и взял папку с личными делами кадетов. Открыв её, он вновь пробежался взглядом по документам Эрвина Вайса. Строчка за строчкой просматривая страницы, он снова и снова задавался вопросом, что за личность перед ним. Чистое личное дело, достойные аттестации от преподавателей. Никаких особых упоминаний о родителях, ничего сверхъестественного в происхождении. Но при этом этот мальчишка выглядел и действовал так, словно уже успел постоять в строю, перенять выправку настоящего солдата и как будто знал, что нужно делать, чтобы завоевать уважение подчинённых.

«Чем-то он мне напоминает… меня самого, – подумал Штайнер, чувствуя, как ускользающее раздражение сменяется странной смесью уважения и интереса. – Разве что у меня такого в его возрасте точно не было».

Приняв решение, Штайнер отложил папку и глубоко вздохнул. «Что ж, если мне не удалось в этот раз попасть на первый факультет, – подумал он, чувствуя, как уходит прежняя горечь, – значит, сделаю всё, чтобы этот второй факультет стал образцовым. С кадетами вроде Вайса у нас есть на это все шансы».

Капитан Альфред Штайнер, сидя в своём кабинете, не ожидал увидеть, как дверь распахнётся, и в его тихий, сосредоточенный мир ворвётся майор Норберт – грузный, потный, словно только что преодолел марш-бросок. Тяжело дыша, он ввалился в комнату и сразу привлёк к себе всё внимание. На лице майора расплылась широченная улыбка, напоминающая маску добродушного весельчака, но Штайнер знал цену этому лицемерию. Норберт был карьеристом до мозга костей – под этой маской скрывалась хищная натура, готовая использовать любой шанс, любой способ, чтобы получить то, чего он жаждал. Именно Норберт подстроил всё так, чтобы место курсового офицера первого факультета досталось ему, а не Штайнеру.

– Везунчик ты, Альфред, – заявил он, ещё не отдышавшись, и усмехнулся, садясь прямо напротив капитана.

Штайнер сдержанно усмехнулся, поднимая взгляд на самодовольного гостя.

– И в чём же я, по-вашему, везунчик, господин майор? – с едва заметным сарказмом поинтересовался он, понимая, что разговор просто так не закончится.

Норберт, будто не заметив тона Штайнера, тяжело опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Он развернулся, оглядел кабинет с видом хозяина и, наконец, произнёс:

– Этот ваш старшина Вайс. Это же настоящая удача, Штайнер. Вот жаль, не сообразил сразу перетащить его к себе.

Капитан нахмурился, сделав вид, что не понимает, о чём идёт речь, и ответил, слегка усмехнувшись:

– И что же вас в нём так заинтересовало? Разве что умен не по годам. Признаться, даже я засомневался в его истинном возрасте.

Норберт, не скрывая ехидной усмешки, вскинул бровь.

– И это всё, что вы заметили, господин капитан? Вы что, ничего не знаете о своём старшине?

Штайнер пристально посмотрел на Норберта, которого ситуация явно забавляла.

– Какой-то гений из провинции, не более. Видимо, принадлежит к захудалому аристократическому роду. Я о таких даже и не слышал, – ответил капитан сдержанно, понимая, что майор явно знает что-то большее.

– А фамилия Вайсберг вам о чём-то говорит? – спросил Норберт, едва сдерживая смешок.

– Герцог?! Вы хотите сказать… – поражённо выдохнул Штайнер, постепенно осознавая, что у него на курсе не просто новобранец, а признанный бастард герцога, сын одной из влиятельнейших фигур империи. Это открытие заставило его напрячься.

Норберт не упустил шанса насладиться эффектом своих слов.

– Именно, друг мой! Парнишка – признанный бастард герцога. И знаете, что? Герцог почему-то решил не давать своему сыночку никаких протекций. Видимо, захотел, чтобы мальчишка сам пробивался. Я сам узнал об этом случайно, но всё же, – он лукаво усмехнулся и вкрадчиво продолжил: – Так что, может, уступите его мне, Альфред? По-дружески, так сказать.

Майор громко рассмеялся, зная, что его предложение нелепо. Хлопнув ладонями по подлокотникам, он со всем своим грузом поднялся с кресла и направился к выходу. Уже на пороге, остановившись на мгновение, он обернулся, и его лицо приобрело абсолютно серьёзное выражение.

– Подумайте, Альфред. Хорошенько подумайте, – сказал он тихо, и, оставив капитана наедине с внезапно обрушившимися мыслями, закрыл за собой дверь.

Штайнер остался в тишине, всё ещё глядя на закрытую дверь и пытаясь осмыслить услышанное.

Он почувствовал, как напряжение скручивает его внутренности узлом, когда дверь за Норбертом закрылась. Он всё ещё стоял, слегка растерянный, осмысливая то, что только что услышал. «Бастард герцога…» Эти слова продолжали звучать у него в голове, не укладываясь в сознании. Как он мог этого не заметить? Обычный, казалось бы, провинциальный мальчишка, которого он считал, пусть и талантливым, но всё-таки просто ещё одним новобранцем, оказался сыном одного из самых влиятельных людей в стране.

Капитан медленно опустился в своё кресло, уставившись на папку с делом Эрвина Вайса. Все бумаги, которые он читал и перечитывал, казались ему теперь пустыми, если не сказать – фальшивыми. Как же мастерски скрыта правда за этим безликим личным делом! Никто не сказал, не намекнул даже… Штайнер и представить не мог, что перед ним стоит сын герцога, и лишь теперь начал понимать, каким неожиданным испытанием и одновременно удачей для него самого станет обучение такого кадета.

«Интересно, почему его сиятельство не составил сыну протекцию?» – подумал он, изучая теперь каждую строчку документа с новым вниманием. Это было нелогично – сыну герцога уготована блестящая карьера, но вместо поддержки и мягкого пути его бросают, как обычного новобранца, в суровые условия кадетского корпуса. Решение казалось жестоким, но Штайнер видел в этом и нечто особенное. Герцог явно хотел, чтобы сын прошёл путь самостоятельно, заслужил своё место и уважение без особых привилегий.

«И что теперь? Уступить его Норберту?» – Штайнер раздражённо поморщился. Видеть, как Вайс перейдёт под начало этого самодовольного, расчётливого карьериста, у него не было ни малейшего желания. Он знал Норберта давно и видел его за годы службы в самых разных ситуациях. Норберт добился своего места в первую очередь благодаря умению находить влиятельных покровителей и подстраиваться под их требования. Если ему попался бы кадет с подобным происхождением, он бы превратил мальчишку в инструмент для своей карьеры, без колебаний поставив его в неудобное положение, лишь бы выжать из этой ситуации выгоду.

– Нет, Альфред, ты не отдашь ему этого мальчишку, – сказал он себе тихо, твёрдо решив, что приложит все усилия, чтобы Вайс остался на втором факультете.

Штайнер взял карандаш и снова принялся крутить его в руках, но на этот раз с гораздо большим вниманием и серьёзностью. Обязанности старшины – это только начало, он даст Эрвину шанс проявить себя ещё больше. Ведь если мальчишка способен за пару дней навести порядок в своём подразделении и заставить его выглядеть не хуже, а может, и лучше, чем первый факультет, то ему действительно можно доверить больше. Теперь перед ним стояла задача сделать всё возможное, чтобы этот курс, возглавляемый сыном герцога, стал самым образцовым, настоящей гордостью всего кадетского корпуса.

«И если мне выпадет шанс показать, что второй факультет не хуже, чем этот норбертовский первый, я его не упущу», – твёрдо решил капитан, чувствуя, как досада постепенно сменяется азартом.

Он вздохнул и выпрямился в кресле. Ему предстояло многое обдумать и ещё больше сделать, но решение было принято: Вайс останется на его курсе, и Штайнер сделает из него лучшего кадета в корпусе.

Капитан Штайнер сидел в задумчивости, не сводя взгляда с закрытой двери, за которой только что исчез Норберт. Он едва слышно побарабанил пальцами по столу, и на его лице появилась едва заметная, удовлетворённая улыбка. Казалось, на этот раз Фортуна действительно была на его стороне – судьба наконец предоставила ему шанс, который даже изворотливый Норберт не сумел вырвать у него из рук. Вайс останется под его началом.

«Пусть этот выскочка обойдётся без моего Вайса», – подумал Штайнер, глядя на папку с делом кадета. Норберту и без того хватало привилегий и внимания высших слоёв. На его первом факультете полно отпрысков знатных родов, которые с раннего детства привыкли к особому отношению и могли, с толикой удачи, сами обеспечить Норберту нужные связи. Но здесь, на втором факультете, каждый кадет был словно необработанный алмаз, который мог либо засиять, либо исчезнуть, если его не направить и не отшлифовать должным образом.

Штайнер вдруг почувствовал необычайный подъём, мысленно представляя, как он, капитан первого курса второго факультета, сможет вырастить из этого мальчишки, бастарда герцога, настоящего офицера.

– Первая шеренга! Равняйсь! Смирно! Пять шагов вперёд, шагом марш! – скомандовал я, наблюдая, как мальчишки стараются выстроиться в линию.

– Отставить! – выкрикнул я, когда один из них, Саймон, начал движение не в ногу. – Саймон! С какой ноги начинается движение?

Он, смущённо почесав затылок и запинаясь, пробормотал:

– Эээ… ммм… с левой, Эрвин? То есть, я хотел сказать, господин старшина.

Вот! Наконец-то. Понемногу удавалось вбить в их головы ту простую, но важную истину, что на плацу нет никакого «Эрвина». Здесь есть только това… в смысле господин старшина, которому все обязаны беспрекословно подчиняться. Каждый день мы возвращались к этому моменту, снова и снова, чтобы наконец привыкли.

Надо отдать им должное – ребята старались. Пусть не всё получалось с первого раза, и строевая у нас пока ещё напоминала не марш, а топтание гусей, идущих к воде, но порой было интересно и даже смешно наблюдать, как эти, по сути, дети стараются изо всех сил быть похожими на бравых вояк. С серьёзными лицами и подтянутыми спинами они топали вперёд, поднимали руки и пытались держать осанку, невзирая на все комичные промахи.

У нас впереди был целый месяц. Это было что-то вроде нашего курса молодого бойца – времени, чтобы освоиться в этих новых реалиях и достойно подготовиться к церемонии принесения присяги. Работы было хоть отбавляй. Каждый день был наполнен одинаковыми командами и повторами, и многие пока с трудом понимали, что и зачем делают. Но мы шли к цели.

Попробуйте заставить толпу детей выполнять команды и подчиняться сверстнику! Это непросто. Каждый раз, как я давал очередную команду, чувствовал, как мне приходится придавать голосу твёрдость и уверенность, хотя внутри хотелось порой просто рассмеяться. На каком-то уровне я понимал их. Большинство до сих пор путали право и лево, некоторые из них сбивались, пытаясь шагать в такт, а кто-то даже не скрывал, что плачет по ночам, тихонько зовя маму.

Одно слово – дети. Но это были мои подчинённые, мой курс, и я был их старшина.

Я ходил вдоль строя – вернее, его слабого подобия – и объяснял прописные истины. О том, что «тяжело в учении – легко в бою», что прежде чем научиться командовать, нужно научиться подчиняться, и что армейский коллектив – это когда «один за всех, и все за одного».

– Хорошо сказано, старшина, – раздался голос с края плаца. Я тут же обернулся и увидел капитана Штайнера с сопровождающим его старшим унтер-офицером. Отдав команду «смирно», я строевым шагом выдвинулся к ним, стараясь держать выправку. Подойдя ближе, чётким движением вскинул ладонь к фуражке.

– Господин капитан! Вверенное вам подразделение занимается строевой подготовкой! Докладывает старшина Вайс!

Штайнер кивнул, и на его лице мелькнуло одобрение. Очевидно, ему понравилось, как я держался, как произнёс доклад. Кивнув, он повернулся к коренастому мужчине, стоявшему рядом, и представил его мне:

– Вайс, знакомься, это старший унтер-офицер Рейхард. Он будет у вас наставником, старшиной, а если потребуется – и нянькой.

Я окинул взглядом старшего унтер-офицера. Это был крепко сбитый мужчина, лет около сорока, с руками, по виду явно знавшими тяжёлый труд и не один бой. На его широкой груди блестели орденские планки и знак ветерана, обладателей которого очень уважали. У него были коротко стриженные седые волосы и аккуратные, как будто вылепленные, такие же седые усы, которые придавали его облику строгость. Но главное – его глаза. В этих серых, будто стальных, глазах светилось что-то одновременно строгое и тёплое. Он смотрел на меня с лёгким интересом и, казалось, оценивал, способен ли я справиться с той задачей, что на меня возложили.

– Рад знакомству, старшина Вайс, – сказал он, протягивая мне руку с сильным рукопожатием. – Видно, что стараешься, но работы ещё предстоит много.

– Так точно, господин старший унтер-офицер, – ответил я, стараясь удержать в голосе спокойствие.

Рейхард с лёгкой усмешкой кивнул, и я понял, что он действительно отмечает мои старания. Но было ясно: он не из тех, кто раздаёт похвалы налево и направо. Этот человек знает службу не на словах, и его похвалу надо было ещё заслужить. Однако его одобрительный взгляд говорил о том, что я на верном пути.

– Что ж, Вайс, – продолжил он, глядя на моё подразделение, старательно стоявшее в строю, – к присяге готовьтесь как следует. Нужно показать, что второй факультет не хуже первого, а, может, и лучше. Работы будет много, но если будете стараться, не подведёте ни меня, ни капитана Штайнера.

Я кивнул, чувствуя, как от слов Рейхарда внутри поднимается уверенность. Он не просто давал указания – он словно вкладывал в них что-то большее, как будто видел в нас потенциал, которого мы и сами не осознавали. Я чувствовал, что перед нами стоит человек, который сможет поддержать и направить, если понадобится. Старший унтер-офицер Рейхард был не просто наставником – он был тем, кто умел поддерживать боевой дух своих подопечных на нужном уровне.

К моменту церемонии присяги благодаря нашим постоянным тренировкам мы были подготовлены лучше, чем я мог мечтать. Плац был наполнен напряжённой тишиной, и каждый кадет из моего взвода знал, что его выход – это не просто формальность, это важный шаг на долгом пути. Под пристальным взглядом капитана Штайнера и строгим, но доброжелательным Рейхарда каждый кадет чётким шагом выходил на середину плаца, произносил слова Присяги и получал значок кадета. Получив свой значок, каждый с уверенностью возвращался в строй, а когда последнему кадету прикололи его значок, наша рота, выровнявшись, прошла парадным маршем перед трибунами, на которых разместились командование корпуса, родители кадетов и приглашённые гости. Мы знали, что выглядели достойно, и в этом была заслуга не только наша, но и тех офицеров, что верили в нас и поддерживали, таких, как старший унтер-офицер Рейхард, чей строгий, но тёплый взгляд сопровождал нас на всём пути.

На присяге среди гостей я увидел Алана. Стоял он в парадной форме гвардейского фельдфебеля, грудь украшали ордена и значок ветерана, символизирующий его заслуги и опыт. Было странно видеть своего наставника и друга в таком виде. До этого момента я и не подозревал о его боевом прошлом – для меня он был просто Аланом, надёжным и мудрым товарищем, который всегда готов поддержать. Теперь же, стоя в мундире, он выглядел совсем по-другому: собранный, сосредоточенный, с чуть прищуренными глазами, он держался как человек, много раз смотревший опасности в лицо. Я заметил, что многие офицеры поглядывали на него с уважением, явно зная его не понаслышке.

Среди гостей я искал глазами свою мать, леди Адель. Но её не было. Горечь потихоньку накатила на меня, хоть я и старался скрыть её за ровным выражением лица. После завершения церемонии, когда кадеты рванули к своим родным, Алан подошёл ко мне, чтобы поздравить. Он крепко пожал мне руку, и я почувствовал в этом жесте ту поддержку, которую он всегда мне оказывал.

– Отлично справился, Эрвин, – сказал он, пожав мне руку. – Всё прошло как надо. Я знал, что ты не подведёшь.

Я ощутил прилив радости от его похвалы, но всё же не удержался и спросил:

– Алан, а где мама? Почему её нет? – слова слетели с губ быстрее, чем я успел их обдумать.

Он на миг отвёл взгляд, лицо его стало серьёзнее.

– Эрвин, ты уже взрослый, и должен понимать, – ответил он, вздохнув. – У леди Адель непростые отношения с семьёй герцога. Её появление в столице… ну, скажем так, крайне нежелательно.

Я молча кивнул, принимая его объяснение. Мы оба знали, что многое остаётся за кадром, что-то он не мог или не хотел мне рассказывать, но о многом я додумался и самостоятельно.

– Она передавала поздравления и гордится тобой, Эрвин, – добавил Алан, видя мои замешательство и разочарование. – Помни, ты здесь не один.

Прежде чем я успел ответить, к нам подошёл старший унтер-офицер Рейхард, с тем же спокойным, уверенным видом, что и всегда. Его парадная форма сидела на нём безупречно, и я заметил, что, как и у Алана, на его груди висели ордена и медали. Они с Аланом встретились взглядами, и я почувствовал, как напряжение в воздухе увеличилось. Это был взгляд двух людей, которые многое видели, многое прошли и понимали друг друга без слов. Они смотрели друг на друга, словно два хищника, встречающиеся на одной территории, и обменялись уважительными кивками.

– Поздравляю с присягой, кадет, – обратился Рейхард ко мне тоном, в котором читалась гордость. – Весь курс достойно показал себя. Видно, что ты много над ними работал.

– Спасибо, господин старший унтер-офицер, – ответил я, ощущая, что его похвала для меня особенно значима.

Алан, с которым унтер-офицер едва обменялся кивком, вдруг вмешался:

– Рейхард, значит? Видно, что держите их в строгих руках.

Рейхард, отвечая на взгляд Алана, усмехнулся уголком губ.

– Мы с тобой, как я вижу, во многом схожи, гвардеец. Кадетам строгость только на пользу, верно? – ответил он, и я заметил, что в его голосе звучала твёрдость и уважение к Алану, к его прошлому.

Они кивнули друг другу, словно дав обещание хранить это молчаливое понимание. После этого Алан, слегка похлопав меня по плечу, простился:

– Эрвин, я всегда рядом, помни об этом. И… поздравляю.

Они оба оставили меня стоять на плацу, наполнив ощущением гордости и уверенности.

Через пару дней после присяги я получил письмо от Лизы. Почерк её был аккуратным, с лёгким наклоном, а первые строчки гласили: «Эрвин, поздравляю с поступлением в корпус! Я так рада за тебя. Надеюсь, ты доволен своим новым положением». Я ощущал её тепло, словно она стояла рядом и говорила это, улыбаясь.

Дальше Лиза рассказывала о своей жизни за границей: «Здесь всё так необычно, Эрвин. В академии мне даже разрешили давать концерты для студентов и профессоров. А знаешь, что самое удивительное? Однажды я сыграла те мелодии, которым ты научил меня. Сначала просто для себя, но они настолько всем понравились, что я получила приглашение сыграть их на одном из студенческих вечеров! Твои мелодии – настоящая сенсация здесь. Некоторые из преподавателей даже не поверили, что их придумал юный композитор, – продолжала она. – Представь, какой фурор они вызвали! Теперь я даже подумываю о том, чтобы сыграть эти мелодии с местным оркестром. Это всё благодаря тебе, Эрвин».

Письмо сестры было наполнено теплом и радостью, и, читая его, я словно видел её лицо, сияющее от волнения.

Учебные будни начались без особых церемоний, и всё шло своим чередом. Нас, новоиспечённых семилетних кадетов, нагрузили рутинными обязанностями, и хотя наряды нам ещё не доверяли, привыкать к воинской жизни всё равно пришлось. Одним из таких обязательств было поддержание порядка в казарме.

Как старшина, я был обязан следить за порядком, и на первых порах это превратилось в настоящее испытание. Простейшее задание – вымыть полы – оказывалось для большинства ребят сложной задачей. Некоторые кадеты умудрялись создать ещё больше грязи, чем её было изначально, и, честно говоря, я порой не мог сдержать смех.

Первый курьёзный случай произошёл с Саймоном, который каким-то образом умудрился обмакнуть тряпку в ведре с водой, но не отжать её. Как только он со всего размаха приложил тряпку об пол, вода брызнула ему прямо на лицо. Саймон моргнул, утираясь и смущённо усмехаясь.

– Саймон, ты пол моешь или себя купаешь? – не удержался я, подшучивая над ним.

Он улыбнулся и отмахнулся, словно ничего не случилось.

В следующий раз отличился Андрей. Он опрокинул ведро воды на пол и, видимо, решив, что чем больше тряпок, тем лучше, намотал на швабру целую охапку и начал бегать по казарме, пытаясь собрать воду с пола. Вода разлеталась во все стороны, и многим пришлось даже прятаться от летящих в них брызг.

– Андрей, ты нас тут всех затопишь! – крикнул я, изо всех сил сдерживая смех.

– Не беспокойся, старшина, я просто… разгоняю воду! – с серьёзным видом ответил он, оглядываясь вокруг.

Но самый забавный случай произошёл с Майком. Он подошёл ко мне с абсолютно серьёзным лицом и спросил:

– Эрвин, а можно я буду мыть пол без воды? Тогда же грязи не будет. Ведь вся эта грязь только из-за воды.

Я не удержался от хохота.

– Майк, это точно сработает, – ответил я, хлопнув его по плечу. – Только представь, как чисто будет, если воды вообще не будет!

– Правда? – на секунду он воспринял мои слова всерьёз, но затем и сам рассмеялся, поняв нелепость своей идеи.

Эти ситуации, хоть и были частью нашей повседневной рутины, дарили моменты настоящего смеха. Семилетние кадеты, с полной серьёзностью исполняя обязанности, пытались выглядеть взрослыми, но их детские привычки и неумения часто вырывались наружу, превращая казарменные будни в нескончаемую череду забавных эпизодов.

Этих детей приходилось учить буквально всему. С утра до вечера я показывал им простейшие, казалось бы, вещи – как начищать сапоги так, чтобы они блестели на солнце, словно зеркала, как правильно пришивать пуговицы и гладить форму, чтобы она выглядела безупречно. Некоторые мои подопечные впервые держали в руках утюг, и первое время это вызывало немало забавных сцен. Постепенно, однако, каждый из них начал осваивать науку, как выглядеть на уровне.

– Эрвин, а правда, что если долго начищать сапог, то можно увидеть в нём своё отражение? – однажды спросил Томас, с сомнением глядя на сапожную щётку в своей руке.

– Конечно, Томас. Особенно если будешь чистить так же, как сейчас, – усмехнулся я. – Давай сильнее, а то даже пыль не убрал.

Томас поморщился, но, собравшись, принялся начищать сапог с ещё большим усердием, и, к моему удивлению, за несколько минут у него действительно появился первый блеск.

Гладить форму оказалось сложнее всего. Один из ребят, Дэниел, как-то даже подошёл ко мне с жалобным выражением лица, показывая на форму, где от его утюжки осталась складка посреди рукава.

– Эрвин, ну почему она всё равно мятая? Я же гладил!

Я едва сдержал смех и положил ему руку на плечо.

– Потому что надо сначала разгладить форму, а потом аккуратно вести утюгом, – ответил я, показывая. – Попробуй так и увидишь, что получится.

Со временем они все стали справляться с этой, в общем-то, нехитрой наукой.

В столовой также произошли большие перемены. Первое время кадеты морщились от любой каши и не могли смириться с простотой армейских блюд. Но всё изменилось после введения утренней зарядки. Каждое утро начиналось с пробежки – это было жёсткое испытание для детей, привыкших к комфортной домашней жизни, где не нужно было бегать по несколько километров. Усталые, порой с полусонными глазами, они выходили на построение и изо всех сил старались поспевать за ритмом.

– Эрвин, мы так каждый день будем бегать? – задыхаясь, спросил Майк в середине одной из первых пробежек.

– Будем, – твёрдо ответил я, подбадривая его кивком. – Зато потом завтрак покажется вкуснее, поверь. И ты сам станешь сильнее.

Через пару недель пробежек и зарядок за столом в столовой я увидел настоящую перемену: ребята ели всё, что им клали, и даже просили добавки, благо проблем с этим не было.

– Ты посмотри на нас, Эрвин, – как-то обратился ко мне с ухмылкой Саймон, никогда не страдающий отсутствием аппетита, когда мы собрались за ужином. – Если так пойдёт и дальше, я стану толще бочонка с водой.

– Только если не будешь лениться на зарядке, – ответил я, смеясь.

– Я на неё и выхожу только ради завтрака, – подмигнул Саймон, и вся группа ребят рассмеялась.

С каждым днём они всё больше и больше втягивались в армейский ритм. Поначалу пробежки казались им мукой, но постепенно, заметив свои достижения, ребята начали относиться к этим утренним испытаниям как к серьёзной части их жизни в корпусе.

На вечернем построении, когда все стояли передо мной, уже без страха в глазах, а с сосредоточенными лицами, я чувствовал гордость. С каждым днём они становились ближе к пониманию того, что значит быть частью корпуса.

С первых дней учебы у меня завязался конфликт с одним из преподавателей. У меня был аттестат об общем образовании, и мне совсем было не интересно сидеть на занятиях по базовым предметам. Однако никто, похоже, не обратил на это внимание, и я оказался в классе, слушая объяснения элементарных задач, которые уже давно были для меня пройденным этапом. От скуки я зевал, изредка поглядывал в окно или иногда просто отвлекался. Именно тогда преподаватель – старший учитель Сорейн, мужчина лет пятидесяти с резкими чертами лица и холодным взглядом – заметил мою незаинтересованность и не замедлил отреагировать.

– Вайс! – рявкнул он, и его голос эхом разнёсся по классу. – Что вы себе позволяете? Почему не слушаете материал?

Я вздрогнул, но постарался ответить спокойно:

– Простите, господин преподаватель. Я всё это уже проходил.

Сорейн нахмурился, глядя на меня с нескрываемым раздражением.

– А это, позвольте узнать, откуда у вас такая уверенность?

– У меня аттестат об окончании общего образования, господин преподаватель, – ответил я, не отводя взгляда. – Если необходимо, могу снова сдать экзамены по всем предметам.

Эти слова его явно разозлили ещё больше. Он скрестил руки на груди и уставился на меня с высокомерной улыбкой.

– Хм. Аттестат, говорите? И каким образом, интересно, такой юный человек, как вы, сумел получить его? И вообще, знаете, Вайс, сейчас за деньги можно сделать что угодно. Думаете, я поверю, что вы всё это знаете? Давайте-ка сосредоточьтесь на предмете и не отвлекайтесь.

– Сдаётся мне, что учёба должна измеряться знаниями, а не тем, сколько уроков я отсидел, – спокойно сказал я, не скрывая, что его намёк меня задел.

– Что ж, вы достаточно наглый, как я вижу, – процедил Сорейн, едва заметно прищурившись. – Однако пока вы находитесь в классе, вы будете подчиняться моим требованиям и посещать занятия, как все. И я не потерплю, чтобы кто-то вёл себя так, словно ему здесь нечему учиться.

Я вздохнул, стараясь не обострять конфликт.

– Я ни в коем случае не хотел вас оскорбить, господин преподаватель. Я просто предлагаю доказать свои знания.

– Ах, доказать знания? – он усмехнулся, скептически оглядывая меня. – Очень интересно. Хорошо, давайте попробуем. Я назначаю вам тест по пройденному материалу. Вы готовы прямо сейчас?

– Так точно, господин преподаватель, – ответил я, встречая его испытующий взгляд.

Сорейн велел мне подойти к доске и взял лист с задачами, которые, по его мнению, были для меня сложными. Я пробежался глазами по заданиям: они были несложные, и через несколько минут я закончил всё, проверяя, не пропустил ли что-то. Он даже не пытался скрыть своего раздражения, когда проверил мои ответы и, к его явному разочарованию, нашёл их верными.

– Ну что ж… – сказал он с заметной неохотой. – Видимо, мне придётся смириться с тем, что вы действительно понимаете этот материал. Однако не забывайте, Вайс, что на уроках всё равно необходимо присутствовать. Это вопрос дисциплины.

– Я бы предпочёл изучать что-то более сложное, господин преподаватель, – ответил я, ощущая, что он не оставит этот разговор без последствий.

Этот обмен лишь усилил его враждебное отношение ко мне, и, после нескольких таких прений, я решил, что нужно поднять этот вопрос выше. Я обратился к капитану Штайнеру, с которым уже наладил хорошие отношения, и изложил ему суть проблемы.

– Господин капитан, у меня уже есть аттестат об общем образовании, – сказал я, когда был в его кабинете. – Ввиду этого мне не требуется посещать базовые уроки, но преподаватель настаивает, что я должен сидеть с остальными и выполнять простейшие задания.

Штайнер с интересом посмотрел на меня и кивнул.

– Звучит логично, Вайс. Вы предлагаете альтернативу?

– Да, господин капитан. Я мог бы посещать дополнительные занятия, например, по иностранному языку, и заниматься в библиотеке, изучая более сложные предметы. Также я хотел бы использовать свободное время для тренировок в спортивном зале.

Капитан на мгновение задумался, а затем кивнул, одобрительно глядя на меня.

– Очень продуманное предложение. Я поддержу твою просьбу, Вайс, и доложу о ней вышестоящему командованию. Думаю, решение будет в твою пользу.

Через несколько дней командование корпуса приняло решение, что я могу не посещать уроки общего образования, а вместо этого изучать дополнительный иностранный язык и работать самостоятельно в библиотеке. Сорейну эта новость не понравилась, но он не мог ничего возразить. Я заметил, что с тех пор его взгляд стал ещё более пронзительным, но конфликт был разрешён.

Теперь, когда я получил разрешение, мне оставалось только приспособиться к новым условиям. Ребята, как только узнали, стали мне завидовать, но я продолжал проводить с ними время, помогая выполнять задания и объясняя сложные моменты.

– Эй, старшина, теперь ты у нас главный знаток, – сказал как-то Дэниел, когда мы сидели в казарме, и он просил меня объяснить одну из задач.

– Не знаток, – улыбнулся я, – просто чуть больше времени уделяю занятиям. Так что давайте решим это вместе. Я объясню, как проще решить эту задачку.

Эти изменения в расписании позволили мне не только развиваться в том, что меня действительно интересовало, но и сблизиться с остальными кадетами.

В библиотеке я всё чаще оказывался за большим столом с разложенными передо мной картами и книгами по географии. На страницах этих книг открывался мир, который до этого мне был почти неизвестен. Политическая карта, карты торговых путей, границы – я изучал их с пристальным вниманием, словно пытался выучить каждую линию и каждое название.

Меня особенно заинтересовали земли на западе, с которыми граничила наша империя. Сразу за границей раскинулось крупное государство под названием Калдарийский Союз. Судя по описаниям, это была мощная страна с сильной армией, развитой промышленностью и системой образования, не уступающей нашей. Я невольно задумался: почему империя всегда держала этот регион под особым наблюдением, и почему столько дипломатических усилий тратится на поддержание нейтралитета с Калдарией. В книгах не было прямых ответов, но можно было предположить, что Союз представляет собой не просто соседа, а потенциального соперника.

Калдария была и тем местом, куда уехала учиться Лиза. Я не раз вспоминал, как она говорила о возможностях за границей, о том, как она стремилась узнать и увидеть что-то новое. Неожиданно для себя я почувствовал лёгкую зависть. Она сейчас живёт в одном из самых развитых и технологически продвинутых мест этого мира, окружённая людьми, которые, возможно, уже успели побывать на нескольких континентах и выучить с десяток языков. Я видел её письма, в которых она делилась впечатлениями от концертов, от выступлений и знакомств. Оказавшись в Калдарии, она, похоже, нашла своё место.

«Интересно, как я бы себя чувствовал в Калдарии? – думал я, переворачивая страницу книги, где шла речь о культурных и научных достижениях Союза. – Смог бы я найти там что-то своё, не только учебу, но и, возможно, ответ на вопросы, которые давно тревожат?»

Меня поразило, как много государств и регионов мне предстояло ещё изучить.

Калдарийский Союз, несмотря на свою показную демократию, был страной, где власть находилась в руках немногих. Хотя правительство заявляло о народном праве и свободе, всем было ясно, что на деле вся «демократия» сводилась к контролю со стороны крупных промышленников и банкиров. Эти магнаты управляли страной в своих интересах, используя законы, которые сами же писали и утверждали. Министры, которых официально назначало правительство, фактически служили тем, кто платил им зарплату. Вся эта система функционировала с единственной целью – обогащение небольшой группы людей, которые контролировали основные отрасли промышленности и финансовую систему.

Именно калдарийский язык я начал изучать, считая его важным для понимания того, что происходит по ту сторону границы. С каждым новым уроком я всё больше задумывался о сути этой страны. Калдария, казалось, была как огромный механизм, работающий ради того, чтобы выбивать из своих людей максимум сил и средств, превращая их труды в золотые горы для элиты. Людям постоянно внушали, что они живут в свободной стране, где каждый может сделать карьеру и добиться успеха, но фактически путь наверх был открыт лишь немногим, кто был достаточно близок к богатым кругам.

Я знал, что наши отношения с Калдарией всегда были напряжёнными, как и с другими соседями. Империя, которой я теперь принадлежал, обладала огромными природными ресурсами, и за их счёт процветала. Эти запасы привлекали внимание многих стран, особенно тех, кто не мог похвастаться собственной добычей или промышленностью. В богатой ресурсами империи было всё – и уголь, и редкие металлы, и леса. Этим запасам завидовали и стремились получить их как можно дешевле. Из-за этого происходили постоянные трения на уровне экономики и дипломатии. Соседние страны жаждали получить доступ к ресурсам империи, причём на таких условиях, которые были выгодны исключительно им.

Иногда дипломатические напряжения достигали такого уровня, что начинались так называемые экономические войны. Это было похоже на шахматную партию, где каждый ход продумывался заранее: Калдария и другие соседи могли ввести запрет на импорт определённых товаров из империи, тем самым пытаясь подорвать её экспорт. Они требовали снизить цены на ресурсы, заявляя, что это – единственный путь к снятию санкций. Всё это превращалось в замкнутый круг, где империя защищала свои экономические интересы, а соседи использовали все возможные политические рычаги, чтобы вынудить её уступить.

Эти санкции иногда заходили так далеко, что калдарийские компании и банки угрожали отказаться от сотрудничества, требуя снизить стоимость ресурсов империи до неприличных низких уровней. Читая о прошлых конфликтах, я не мог не удивляться, насколько тесно переплетены политика и деньги. Калдарийские магнаты давили на своё правительство, продвигая законопроекты, которые, по сути, ограничивали доступ товаров и капиталов из империи. Эти экономические войны были своеобразным способом показать свою силу и напомнить, что не вся торговля в руках империи.

Но несмотря на эти санкции и угрозы, империя не уступала. В книгах говорилось о хитроумных экономических контрмерах, которые вводились нашим правительством в ответ. Меры эти, как правило, также касались ресурсов, торговли и экспортных квот. И каждый раз, когда соседи пытались надавить, они сталкивались с жёстким ответом, который показывал, что империя не позволит обращаться с собой, как с мелкой третьесортной страной.

Когда пришло время сдачи экзаменов, я старался, как мог, чтобы справиться с ними достойно. Год пролетел быстро, и вот все экзамены успешно сданы, и впереди – первый долгожданный отпуск на целых два месяца. Родители и родственники приезжали, забирая кадетов домой, и не прошло и дня, как за мной тоже прибыл Алан.

– Ну что, готов к отпуску, кадет Вайс? – подмигнул он, глядя на меня с лёгкой улыбкой.

– Как никогда, господин гвардеец, – отозвался я, улыбаясь в ответ на его шутку.

Мы направились на поезд, и, сидя в купе, я уже мысленно возвращался домой, предвкушая отдых и возможность снова увидеть маму и знакомые места. Поездка пролетела быстро, и к вечеру следующего дня мы прибыли в наше имение. Я уже видел, как на пороге мелькнула фигура мамы, когда карета подкатила к воротам.

Не успел я выбраться наружу, как она кинулась ко мне, обнимая и целуя, словно я вернулся не с учёбы, а с войны.

– Эрвин! – почти плакала она, притягивая меня к себе. – Как ты вырос… Как же я по тебе скучала! И… ну, разве это нормально? Ты стал таким худым, милый!

Я попытался было возразить:

– Мам, ну… Нас же кормят отлично, правда. Никаких проблем, честное слово.

Но её возмущённый взгляд ясно дал понять, что это – не аргумент.

– Отлично? – фыркнула она, освобождая меня из объятий и окидывая оценивающим взглядом. – Посмотрим на это «отлично»! Ничего, я тебя верну в нормальное состояние.

Алан, стоя рядом, наблюдал за нашей встречей с улыбкой. Он, конечно, знал, что для мамы моё питание и внешний вид – вопрос первостепенной важности, и молча принял это как неизбежность.

С этого дня мама приступила к делу. Куда бы я ни пошёл, дома или во дворе, она появлялась рядом с тарелкой чего-то горячего, ароматного и, как всегда, невероятно вкусного.

– Эрвин, ты ведь помнишь, как ты любишь мои пирожки? – говорила она, появляясь на пороге моей комнаты с полной тарелкой.

– Мам, ну я только что пообедал, правда. Я больше не могу…

– Не могу, говоришь? А ты попробуй, – мягко улыбалась она, ставя тарелку на стол и поправляя мне воротник, как будто мне снова было пять лет.

Попытки возражать оказались бессмысленными: как только я на минуту оказывался один, мамин голос доносился из кухни или столовой:

– Эрвин! Я испекла для тебя свежий хлеб! И не забудь к нему сливочное масло!

Всё это время я, честно говоря, наслаждался свободой. Никаких занятий, никаких проверок. Утром отправлялся на рыбалку, где часами сидел с удочкой у пруда, следя за плавником, мелькающим среди кувшинок. Иногда Алан сопровождал меня верхом в лес, и мы скакали по узким тропам, заглядывая в места, которые я так любил.

Но плохо то, что Лизы дома не было. Когда отпуск только начался, я было представил, как мы снова будем смеяться, придумывать проделки или играть на рояле, но она оставалась за границей, учёба не отпускала её. Иногда по вечерам, когда вся семья собиралась в гостиной, я садился за рояль и начинал играть её любимые мелодии, вспоминая, как мы музицировали вместе, пока не раздавался голос мамы:

– Эрвин, играешь опять те мелодии? Ах, как я рада, что музыка по-прежнему с тобой.

Так прошло два месяца, и время летело быстрее, чем я ожидал. Мне даже казалось, что только успел вернуться домой, как уже пришла пора возвращаться в столицу.

– Уже уезжаешь? – грустно спросила мама в день отъезда, когда мы с Аланом собирали вещи.

– Мам, я же обещал, что вернусь. И обещаю снова хорошо учиться, – попытался я её подбодрить, понимая, что отпуск закончился.

Она обняла меня, и я услышал её тихий шёпот:

– Обещай ещё, что будешь писать почаще. Ведь я так люблю читать твои письма, милый.

– Обещаю, мам, – ответил я, обнимая её в ответ.