Глава 6

Последующие годы в кадетском корпусе проходили размеренно, почти без происшествий. Учёба шла своим чередом, и кадетская жизнь постепенно становилась для меня повседневной. К учебной нагрузке я привык, и у меня оставалось немного больше свободного времени, чем у других. Благодаря тому, что у меня была индивидуальная программа обучения, мне не нужно было присутствовать на всех занятиях, и я мог заниматься самостоятельно.

Используя это преимущество, я потихоньку начал осваивать курс университета. В библиотеке корпуса я находил учебники и материалы, которые открывали передо мной знания, выходящие за рамки обычной программы. Я изучал местные основы философии, математики, механики и физики – всё, что казалось интересным и полезным. И всё это было мне действительно интересно. И пусть законы математики и механики одинаковы во всех мирах, но вот их толкование, объяснение и доказательства хоть незначительно, но в некоторых моментах всё же отличались. Что уж говорить о философии. И этот выбранный мной самостоятельный путь был верным способом подготовиться к будущему, он подталкивал меня углубляться в такие сферы, о которых мои однокурсники даже не задумывались, но которые были важны для меня.

Каждое утро я начинал с пробежек и упражнений на спортивной площадке, чтобы поддерживать форму. Вечерами после обязательных занятий по самоподготовке и ужина у меня оставалось время для чтения или работы в спортивном уголке, оборудованном в казарме. Этот ритм жизни стал настолько привычным, что я чувствовал себя вполне комфортно, совмещая строгую дисциплину с самообучением. Кстати, кое-кто из моих сокурсников начал следовать моему примеру. Те же Саймон с Андреем с удовольствием занимались со мной по вечерам на спортивных снарядах.

На втором году обучения кадетов начали приобщать к оружию. Это была новая, важная ступень на нашем пути, и ожидания были высоки. Кадеты буквально тряслись от нетерпения в ожидании, когда им дадут в руки оружие. Когда нас впервые вывезли на стрельбище и вручили по мелкокалиберному карабину, я видел, как многие из моих товарищей заметно нервничали. Оружие было самое настоящее, боевое, пусть и не пехотная винтовка, которая с её отдачей могла бы запросто отбросить любого из кадетов в ближайшие кусты. Нам выделили по три патрона, и под надзором старшего унтер-офицера Рейхарда мы готовились сделать свои первые выстрелы. Но перед этим мне пришлось наводить порядок. Некоторые из кадетов банально расшалились. Джордан начал целиться в своих товарищей и громкими «ты-дыщь» изображать выстрелы. Кое-кто начал ему отвечать, «стреляя» в ответ.

– Отставить! – рявкнул я. – Становись!

Кадеты благодаря уже усвоенным воинским инстинктам быстро построились. При этом карабины они держали в руках кто как.

– Кадет Лебовски! Выйти из строя!

Джордан, недоумённо глядя, сделал три шага вперёд и застыл, держа карабин двумя руками словно палку.

– Кру-гом!

Джордан, всё ещё не понимая ничего, выполнил команду.

– Кадет Лебовски, расскажите, в кого вы только что целились и стреляли?

– Я? – Джордан удивлённо обернулся ко мне. – Ни в кого. Я просто играл. И не стрелял. Патронов же нам ещё не дали.

– Ах, вы играли, господи кадет? – с сарказмом поинтересовался я. – По-вашему, оружие вам выдали для того, чтобы играть? А если бы вам выдали и патроны, то вы вот так играючи начали бы стрелять в своих товарищей? – последнюю фразу я практически прорычал, заставив почти всех кадетов вздрогнуть.

– Вы знаете, кадет Лебовски, что за ваши действия в имперской армии полагается трибунал? Не знаете? Так я вам об этом сообщаю. И вам повезло, что вы пока ещё не доросли до этого самого трибунала. А потому объявляю вам три наряда вне очереди сразу по возвращении в казарму. И спаси вас все боги мира, если краны и раковины в умывальнике не будут сиять ярче солнца. Вам всё понятно, кадет Лебовски?

– Так точно, господин старшина, – буркнул Джордан.

– Не слышу радости в вашем голосе, кадет. Вам только что суд военного трибунала заменили безобидным мытьём раковин, – не удержался я от сарказма.

– Теперь то, что касается каждого! Запомните как самую святую молитву: НИКОГДА не направляйте оружие на кого бы то ни было, если это не враг! Даже если это самое оружие не заряжено! Запомните, и палка раз в год может выстрелить. На стрельбище ваша винтовка должна находиться либо в положении «на ремень», – я закинул ремень винтовки на плечо, – при этом ствол направлен вверх. Либо направлена стволом в направлении мишеней, если вы находитесь на огневом рубеже. Любое другое положение оружия недопустимо. Всем всё ясно?

– Так точно! – дружно ответили кадеты.

– Сейчас все аккуратно расположите свои винтовки так, как требуется. По возвращении в расположение мы займёмся отработкой приёмов строевой подготовки с оружием. Лебовски, займите своё место в строю.

Закончив воспитательную речь, я почувствовал пристальный взгляд и обернулся. Старший унтер-офицер Рейхард чуть прищурившись с интересом смотрел на меня, словно увидел какую-то диковинку. Кивком он подозвал меня к себе.

– Ты откуда всё это знаешь, кадет? Я только хотел сказать то же самое, но ты меня опередил.

– Господин старший унтер-офицер, вы же знаете, кто был моим наставником. Вот от него и научился. Он давал мне палку вместо винтовки и показывал разные строевые приёмы с оружием.

– Ну тогда это многое объясняет, – хмыкнул наш усатый нянь. – Сейчас разбей роту на пятёрки и организуй получение боеприпасов каждой пятёркой по очереди. Проследи, чтобы сразу не вздумали снаряжать винтовки. Думаю, ты с этим справишься. Действуй!

В целом стрельбы прошли нормально. Не обошлось, конечно, без различных курьёзов. Томас долго примерялся к винтовке и всё никак не мог решиться выстрелить.

– Давай, Томас, нажимай! – подбодрил его кто-то из ребят.

– Я… я стараюсь, просто оно… громко, наверное, – пробормотал Томас, сосредоточенно прищурив глаза.

В этот момент он, наконец, собрался с духом и выстрел, хотя и едва слышный, прозвучал. От неожиданности Томас аж подпрыгнул. Увы, но как бы он ни старался, пуля ушла далеко за пределы мишени, и мы все дружно рассмеялись, видя, как он виновато взглянул на Рейхарда.

– Хорошо, Томас, – усмехнулся унтер-офицер, – но в следующий раз держи крепче, иначе рискуешь выстрелить в небо.

Андрей, помня о промашке товарища, наоборот сжал винтовку в руках что было силы. Это его и подвело. Не успел он прицелиться, как раздался выстрел, и пуля впилась в землю в паре метров от него.

– Эй, Андрей! Мы здесь не кротов отстреливаем! – засмеялся я, не удержавшись.

– Очень смешно, старшина, – огрызнулся Андрей, виновато опустив глаза.

– Ничего страшного, кадет, – подбодрил его Рейхард. – В следующий раз оружие держи уверенно и крепко, но не настолько, как это сделал ты. Всё у тебя получится.

Когда очередь дошла до Саймона, он выглядел чересчур уверенно. Подмигнув мне и вальяжно взяв оружие, он вышел на огневой рубеж. Он решил не повторять ошибку Андрея и взял винтовку в руки излишне расслабленно. Следствием этого стало то, что винтовка просто вылетела у него из рук после выстрела. Отдача, хоть и небольшая, но всё же была и её вполне хватило для того, чтобы Саймон выронил оружие.

– Самоуверенность часто подводит, – строго сказал Рейхард. – Запомните это все.

Отстрелялись все, ну, так скажем, нормально. Главное, как сказал наш наставник, все живы, а остальное дело наживное. Конечно, было смешно смотреть, как некоторые пытались стрелять, крепко зажмурив глаза или отвернув лицо в сторону. Но, как говорится, лиха беда начало.

Ну а после стрельб нас ждало следующее увлекательное занятие – чистка оружия. Для стороннего наблюдателя это может показаться простой процедурой, но для каждого военного чистка оружия – это нечто особенное, почти ритуальное, самое настоящее священнодействие. Это была целая наука, требующая внимательности, точности и понимания того, что делаешь.

Я смотрел, как ребята с любопытством разглядывают свои карабины, не совсем понимая, почему к этому занятию столько внимания. Но мне приходилось объяснять им, что это не просто привычка – это часть воинской жизни.

– Слушайте внимательно, – обратился я к ним, положив перед собой карабин на стол для чистки оружия и показывая, как его разбирать. – Запомните: даже если вы просто подержали оружие в руках, вы должны его вычистить. Это не обсуждается.

Саймон, стоявший рядом, с сомнением посмотрел на меня.

– Но, старшина, если я только взял карабин, зачем его чистить? Я же даже не стрелял…

Я усмехнулся, понимая, что для многих из них это кажется излишним.

– Саймон, – сказал я, стараясь говорить спокойно, – а если ты в бою и из-за грязи или ржавчины твой карабин даст осечку? От чистоты и исправности оружия зависит твоя жизнь и жизнь твоих товарищей. Оружие должно быть всегда готово к бою.

Ребята переглянулись, наконец поняв серьёзность слов. Каждый взялся за чистку, но для многих из них это была совсем новая задача, и не у всех получалось гладко.

– Томас, давай ещё раз покажу, как правильно прочищать ствол, – подошёл я к нему, видя, как он с усилием проталкивает шомпол, будто пробку в бутылку. – Не спеши и не дави, а работай аккуратно. С оружием нужно обращаться нежно, можно сказать, с любовью и уважением, и тогда оно ответит вам тем же.

Постепенно все освоились с этим процессом. Каждый шаг был важен: от чистки ствола до смазки деталей. Я объяснял, что чистка оружия – это как своего рода проверка, как если бы ты каждый раз убеждался в его надёжности и готовности.

– Вот так, ребята, – сказал я, когда все закончили, – теперь ваше оружие готово. Запомните, что в следующий раз, когда снова возьмёте его в руки, вы будете знать, что оно в порядке – и это ваша заслуга.

Для кадетов это было открытием, и я видел, как в их взглядах появлялось уважение к этому простому, но важному делу.

Я часто писал письма матери и Лизе, рассказывая им о своей жизни в кадетском корпусе, об учёбе и непростых армейских буднях. В письмах я делился всем – от простых бытовых моментов до впечатлений от первых учений и выездов на стрельбище. В ответ я получал письма, наполненные заботой и теплотой, которые напоминали мне о доме и тех, кто всегда ждёт моего возвращения.

Письма от матери были всегда особенно трогательны. Она подробно описывала, что происходило у них в имении, как менялся сад с приходом нового сезона, как росли посаженные ещё весной цветы. Она писала о том, как исправно заботится о хозяйстве и о том, что у нас на кухне теперь новый повар, который умудряется готовить блюда так, что все слуги в доме вечно просят добавки. Её строки были пропитаны заботой, и, будто чувствуя, что я там один среди холодных казённых стен, она каждый раз просила меня хорошо кушать, напоминала, что важно тепло одеваться и беречь себя.

«Эрвин, дорогой, ты ведь знаешь, как важно заботиться о своём здоровье. Не забудь надевать шарф и шапку, особенно в зимние холода», – писала она, и каждый раз я чувствовал, как где-то внутри растапливается налёт кадетской строгости, наполняя меня теплом и нежностью.

Каждое её письмо возвращало меня в имение, где так уютно и по-домашнему. Я буквально слышал её голос, будто она стояла рядом, напоминая мне, что для неё я всегда остаюсь её мальчиком, независимо от того, сколько испытаний я прошёл. Это было не просто письмо – это был кусочек дома, который она присылала мне.

Письма от Лизы были совсем другими. Она писала из далёкой Калдарии, где училась и погружалась в жизнь, полную новых впечатлений. Её описания жизни за границей были увлекательными и порой даже немного завораживали. Лиза рассказывала о своих лекциях и учёбе, о том, как она впервые попробовала национальные блюда калдарийской кухни, удивляясь необычным вкусам. Она описывала долгие беседы со студентами, которые приезжали туда со всех уголков света, и как каждый вечер их общежитие оживлялось разговорами на самых разных языках.

«Эрвин, ты бы точно оценил здешние театры! Здесь я нашла столько старинных нот и произведений, которых никогда не видела дома», – писала Лиза, и я ощущал её восторг и энтузиазм. Она описывала даже, как однажды исполнила мои мелодии перед местной публикой, и, по её словам, они вызвали настоящий фурор.

Читая её письма, я каждый раз испытывал что-то сродни гордости, но и лёгкую грусть, как будто её мир становился для меня чем-то далёким и недоступным. Я представлял, как она, с горящими от волнения глазами, рассказывала о своих успехах и о том, как её исполнение музыки впечатлило её новых друзей. Порой мне казалось, что Лиза в этих письмах жила совсем иной жизнью, полной света и веселья, от которой я был чуть в стороне. И всё же её слова согревали меня, напоминая, что наш мир и наше прошлое по-прежнему связаны.

Каждое её письмо возвращало меня в наши дни в имении, когда мы вместе играли на рояле и весело спорили о том, какая мелодия звучит лучше. Письма от Лизы были тем мостиком, который связывал меня с её новым миром, но и позволял мне вспоминать наши детские проказы и дружбу, которая была и остаётся самым важным, что у нас есть. Эти письма, такие разные, но такие важные для меня, наполняли каждый день ожиданием, что где-то там есть те, кто всегда со мной, независимо от расстояний и времени.

Если честно, то я не совсем понимал герцога, решившего отправить свою дочь для обучения за границу и особенно в Калдарийский Союз. Ведь даже слепец отчётливо видел, как калдарийцы относятся к империи. Да и касаемо уровня образования тоже были вопросы. В империи университеты готовили ничуть не хуже, а пожалуй, и получше, чем где-либо за границей. Я много думал об этом и выводы, к которым я пришёл, меня не обрадовали. Лиза была своего рода заложницей и гарантом того, что империя не предпримет каких-либо жёстких шагов по отношению к калдарийцам и их союзникам. Что ни говори, а герцог в первую очередь был государственным человеком и уже потом отцом. Уверен, что и кое-кто из детей руководства Калдарии учится в наших учебных заведениях. Так сказать в качестве взаимного обмена заложниками.

Конечно, армия есть армия, и, как оказалось, наш кадетский корпус тоже не был исключением – та самая «дедовщина», о которой говорят, нашла здесь своё место. Некоторые наши сверстники с первого факультета, пользуясь не столько своими заслугами, сколько положением родителей, решили, при полном попустительстве со стороны своего курсового командира майора Норберта, что могут устроить себе из других кадетов своего рода личную прислугу. Среди них оказались и те, кто считал, что раз уж они сыновья аристократов или чиновников, то вправе командовать и другими кадетами, чьи родители стоят пониже на иерархической лестнице. Несколько раз я наблюдал, как кадеты нашего факультета носили за ними учебники, выполняли мелкие поручения или даже чистили за них обувь, едва скрывая унижение и смирение в глазах.

Однажды я застал Андрея, который склонился над блестящими чёрными сапогами старшего кадета с первого факультета – по его выражению лица было понятно, что он делал это не по своей воле. Мой кулак сжался ещё до того, как я к ним подошёл.

– Андрей, что ты тут делаешь? – спросил я спокойно, но твёрдо, глядя прямо в глаза высокомерному кадету, стоящему рядом и весело наблюдающему за происходящим.

– Я… я просто… мне сказали помочь, – пробормотал Андрей, опуская взгляд.

– Что ж, а мне кажется, что это не твоё дело, чистить чужие сапоги, – ответил я, подходя ближе и не сводя глаз с парня, заставившего его это делать. – У тебя что, своих рук нет, чтобы за собой ухаживать?

Кадет из первого факультета усмехнулся, глядя на меня с откровенным презрением.

– Ты что, тоже решил поиграть в защитника? Знаешь ли, Вайс, не твое дело, как мы тут на первом факультете живём, – проговорил он, добавив с ухмылкой: – Ты ведь не знаешь, кто мой отец, так что лучше оставь эти нравоучения себе.

Моя рука дернулась, но я сдержался, лишь холодно ответив:

– А твой отец, должно быть, научил тебя, что ты имеешь право унижать других?

Не дав ему шанса ответить, я крепко взял его за плечо и, склонившись, тихо добавил:

– Ещё раз увижу, что ты заставляешь кого-то работать за тебя, – получишь «урок» по печени лично от меня. Уяснил?

Он взглянул на меня, нахмурившись, и едва заметно кивнул, понимая, что моё терпение на исходе. Андрей поднялся, и, хоть его лицо всё ещё было красным от унижения, я видел, что он оценил мой жест.

В другой раз я увидел, как трое кадетов первого факультета обступили Майка, приказывая ему тащить кучи учебников из библиотеки в их казарму. Майк, видимо, пытался возразить, но один из них, явно старший, взял его за воротник и с издевательской усмешкой произнёс:

– Ты ведь не хочешь проблем, так? Умный парень, послушный парень – это значит, будешь делать всё, как положено.

Я подскочил к ним, глаза пылали от злости, и от одного моего вида их ухмылки поблекли.

– А ты попробуй ко мне так обратиться, – сказал я, глядя прямо в лицо старшему из них. – Или зазнался настолько, что решил, что здесь все для тебя слуги?

– Да как ты смеешь?! – начал он, краснея. – Ты даже не представляешь, кто я и как быстро это может закончиться для тебя!

Я усмехнулся, даже не подумав отступить.

– Если ещё раз ты или твои друзья решат, что мои ребята здесь для того, чтобы прислуживать, всё для тебя закончится ещё быстрее. И твой папаша тебе не поможет. Понял?

Сильнее его задело не то, что я сказал, а то, что я сказал это прямо и без страха, глядя ему в глаза, как равный или даже как вышестоящий. Несколько секунд он смотрел на меня, а затем неуверенно кивнул, понимая, что переоценил свои возможности.

Ну и самый вопиющий случай произошёл с Паулем. Этому парнишке с ярко-рыжими волосами доставалось больше всех. И если в своей казарме над ним лишь беззлобно подшучивали, то вот соседи отрывались по полной. И он всё это безропотно терпел. Однажды дошло до того, что перед самым увольнением его затащили в казарму первого факультета и заставили вымыть своей чистой и выглаженной формой полы у них в туалете.

Это меня просто взбесило, и я рванул разбираться. Не знаю, что бы я устроил всей этой кодле, что училась на первом факультете, если бы не вцепившийся мне в руку Пауль.

– Эрвин, прошу, не надо!

– Ты понимаешь, что если их сейчас не остановить, то это будет продолжаться бесконечно? – вздохнув, спросил я. – Или тебе нравится такое отношение с их стороны?

– Нет конечно, не нравится, – парнишка с каким-то облегчением вздохнул и наконец-то отпустил мою руку. – Просто мой отец должен в скором времени получить повышение в департаменте, а сам знаешь, кто отец этого Фитца. Поэтому конфликт с ним может отразиться на моём отце и на всей нашей семье. Это тебе бояться нечего, а в моём случае всё по-другому. Так что я лучше потерплю немного. А там их компашка, глядишь, найдёт себе новое развлечение с кем-нибудь другим.

– Тьфу! – я плюнул себе под ноги и пошёл в обратном направлении. Кулаки отчаянно чесались от желания врезать кому-нибудь по морде.

Впрочем, я всё же подловил этого самого Фитца и его компашку в укромном уголке и как следует сделал физические замечания каждому в область печени. Думаю, вполне доходчиво, так как к Паулю они больше не подходили и даже не смотрели в его сторону. Уж не знаю, нажаловался ли Фитц своему папашке на меня или нет, но ему явно кто-то шепнул, чей я сын. В один из дней он подошёл ко мне и извинился за своё поведение. При этом в его глазах явно был виден страх.

С каждым таким случаем у меня нарастало чувство негодования и отвращения к этим надменным кадетам, которые считали, что могут командовать и унижать других. Я не мог понять, как, не имея ещё никаких заслуг, они считали, что могут требовать безоговорочного подчинения. Мне приходилось каждый раз напоминать им и себе, что военный – это человек чести и достоинства, а значит, всё, что мы делаем, должно основываться на уважении к себе и другим.

Время от времени находились ещё те, кто пробовал завести себе «слуг», но постепенно они поняли, что со мной и моими подчинёнными лучше не связываться. Ибо это больно.

По окончании каждого учебного года я с нетерпением ждал отпуска и отбытия в родное имение. Долгожданный путь домой, а затем первые шаги по знакомым дорожкам, возвращали меня к спокойствию и свободе, которых так не хватало в учебных стенах. Здесь не было строгого распорядка, построений и команд – лишь мягкое солнце, зелёные луга и леса, что окружали наше имение, наполняя его тишиной и уютом.

Рыбалка на нашем старом пруду стала моим любимым занятием. Сидя на берегу с удочкой, я часами мог наблюдать за тихой гладью воды, за плавными кругами от ленивых рыб, порой высовывающихся из воды. Это было время, когда можно было остаться наедине с мыслями, вспомнить прошедший год и просто погрузиться в покой. Я внимательно следил за поплавком, наслаждаясь редкими моментами тишины и покоя, которые здесь, в окружении тихой природы, обретали особый смысл.

Каждое утро начиналось с прогулки верхом, а после я снова возвращался к пруду, где ждал терпеливой рыбалки. В эти минуты я чувствовал, как силы возвращаются ко мне.

Конечно, я не мог провести все каникулы, бездельничая и развлекаясь на рыбалке. Всё-таки у меня была одна цель, к которой я давно стремился, и именно сейчас у меня наконец появилось время взяться за неё всерьёз. Дело в том, что ещё до поступления в кадетский корпус я понял, что есть одна вещь, которой в этом мире мне катастрофически не хватает, – шариковая ручка. Писать пером, окуная его каждые несколько слов в чернильницу, было занятием не для слабонервных. Конечно, за годы учёбы я освоил это дело и пишу вполне прилично. Но хватит с меня этих средневековых мучений! Шариковая ручка – вот что я решил подарить этому миру.

Отдохнув несколько дней и насладившись покоем имения, я отправился в Лидорн. Там, среди всех мастеров, был мне нужен только один – ювелир. Ведь кому, как не ювелиру, можно доверить создание наконечника и крохотного шарика для будущей ручки? Это ведь не сапоги чинить и не мебель точить – нужна аккуратность, точность и особая тщательность.

Зайдя в первую же мастерскую, я огляделся и заметил, как мастер внимательно приглядывается ко мне. Мы обменялись приветствиями, и я постарался приступить к делу прямо.

– Мне нужен наконечник и маленький металлический шарик, очень аккуратно сделанные строго по указанным размерам, – начал я.

Мастер посмотрел на меня и нахмурился. Похоже, он решил, что я из тех кадетов, а я был в форме, что от безделья выдумывают всякую ерунду, лишь бы занять время. Наконец он спросил:

– И зачем, если не секрет, вам понадобилась такая диковинка?

– Пока это секрет. Так вы возьмётесь за работу?

– Молодой человек! – ювелир даже несколько повысил голос, но, как говорится, в пределах приличий. – Я ювелир в двенадцатом поколении. Мои предки создавали шедевры, которые считали за честь носить высокопоставленные особы. И вы хотите, чтобы я испачкал свои руки неблагородным металлом? НИКОГДА!

Ещё трое мастеров, к которым я обратился, посмотрели на меня так, будто я предложил им сковать из грязи золотой браслет. Они с категорическим видом отказались работать с чем-либо, что отличается от золота или, на худой конец, серебра и даже не пытались скрыть недовольства. Лишь последний мастер, в задумчивости почесав затылок, посмотрел на меня и сказал:

– Знаете, молодой человек, что-то в этом есть. Что-то крутится в голове, какая-то мысль. Я ведь не только ювелир, но и немного механик. И я понимаю, что этот шарик должен свободно вращаться внутри наконечника и при этом достаточно плотно прилегать к его стенкам, словно препятствуя протеканию какой-то жидкости. И при этом шарик не должен ни проваливаться вовнутрь, ни слишком сильно выпирать наружу, чтобы не выпасть. Вы, юноша, загадали мне интересную загадку, на которую я не могу найти правильного ответа.

– А если представить, что наконечник вставлен в полую тонкую трубку, в которую налиты чернила? – с улыбкой задал я наводящий вопрос. Было понятно, что передо мной настоящий энтузиаст, готовый взяться за что-то новое, до сих пор неизведанное.

– Гениально, – чуть слышно произнёс ювелир-механик. – Это настолько просто, настолько элементарно, что должно сработать. Юноша, вам говорили о том, что вы гений?

– Говорили, и не раз, – усмехнулся я. – Так вы берётесь за мой заказ?

– Конечно, – воскликнул мастер. – Только у меня вопрос, а что делать, когда чернила в трубке закончатся? Залить их туда будет очень не просто.

– А для этого случая мы изготовим ещё одну штуку. Это цилиндрический тюбик, заправленный чернилами. В нём будет что-то вроде поршня с маленьким отверстием посередине. Отверстие должно быть чуть меньше диаметра трубки, которую я назвал стержнем. А дальше аккуратно снимаем со стержня наконечник, устанавливаем стержень точно над отверстием и слегка нажимаем. Поршень под давлением выдавит в стержень нужное количество чернил. Всё просто.

– Просто, – опять прошептал ювелир. – Всё гениальное – просто. Но почему я до такого не додумался?! – воскликнул он.

– Когда сможете приступить к работе и когда мне ожидать первые образцы?

– Я примусь за работу немедленно! – горячо ответил мастер. – Потребуется несколько дней и точные расчёты, чтобы всё состыковать. Но предупреждаю, если это чудо-изобретение не заработает, возвращать ничего не стану, – добавил он, лукаво усмехаясь.

– Договорились! – ответил я, уверенно кивнув.

Работа над авторучкой превратилась в настоящее приключение, и я понял, что без химика мне не обойтись. Стержень авторучки будет металлический, так как нефтепродуктов здесь почти не было, а значит, о пластиковом стержне, как и о корпусе, и речи быть не могло. А этот самый стержень нужно было чем-то заправлять. Обычные чернила тут не годились. Они были слишком жидкими и просто вытекли бы сразу. Я решил пойти другим путём и обратился к учителю химии из местной гимназии – господину Вельдену, которого все знали как энтузиаста и большого любителя своего предмета.

Как только я объяснил ему задачу, он мгновенно загорелся идеей. Его глаза загорелись так, будто перед ним открылась настоящая лаборатория, полная неизведанных тайн. Он оказался человеком весёлым, с постоянной улыбкой на лице и любящим отпустить шутку.

– Значит, чернила для особенной ручки, говоришь? – спросил он, крутя в руках пробирку. – Ну, Эрвин, раз уж ты хочешь что-то новое создать, то предупреждаю сразу: за каждой великой находкой всегда идёт пара ящиков разбитых пробирок и сотня сожжённых манжет.

– М-м-м… надеюсь, мои манжеты не пострадают, господин Вельден, – усмехнулся я, разглядывая его приборы и оборудование.

– Это ты можешь надеяться на лучшее, юный изобретатель! А я как знаток химии скажу: первый закон нашего ремесла – не верь ничему до второго опыта, – подмигнул он. – Ладно, начнём с вязкости. Тебе нужно, чтобы чернила не вытекали, но текли достаточно плавно, чтобы этот твой шарик мог их ловить. Так? Ну, наберись терпения, Эрвин, химия – вещь неспешная.

Мы с ним провели много опытов, пробуя различные комбинации. И каждый раз, когда очередной состав был слишком жидким или слишком густым, Вельден традиционно отпускал новую шутку:

– О, новый рекорд! На этот раз чернила сами побежали из колбы. Видишь, Эрвин, вот это, как говорится, «чернила с характером».

Я смеялся, глядя, как он продолжает мешать состав, не обращая внимания на чёрные пятна, появляющиеся у него на пальцах.

– Может, они просто не хотят работать на меня? – усмехнулся я, глядя на разбегающиеся чернила.

– Ах, нет, нет, мой юный друг! – серьёзным тоном ответил он, но глаза его смеялись. – Это мы просто ещё не показали им, кто здесь главный. Поверь мне, когда мы добьёмся нужной вязкости, чернила будут на нашей стороне.

Так, после множества экспериментов и шуток, нам, наконец, удалось создать нужный состав. Чернила теперь были достаточно густыми, чтобы не вытекать, и при этом достаточно текучими, чтобы шарик захватывал их на поверхность. Получив этот состав, мы решили попробовать создать чернила разных цветов, и вскоре у нас были готовые пробирки с чёрным, красным и зелёным красителями.

– Вот теперь я понял, как чувствуют себя художники, – произнёс господин Вельден, смешивая зелёные чернила. – Правда, картины у нас, Эрвин, получаются скорее абстрактные!

Мы оба смеялись, наблюдая, как наши руки покрываются пятнами разных цветов. Однако синий цвет нам так и не дался, сколько бы мы ни пробовали разные смеси.

– Эх, ну что ж, Эрвин, видимо, синих чернил у нас не будет. Как говорится, синь – она не для всех, – подмигнул Вельден, глядя на пустую пробирку, в которой должна была быть синяя смесь.

– Ну, и ладно, – сказал я, довольный нашими успехами. – Пусть будет так, как есть. Мне кажется, теперь мы готовы!

– А теперь, – с торжественным видом произнёс господин Вельден, – скажу тебе, Эрвин: когда кто-то когда-нибудь спросит, где тут у нас была создана первая шариковая ручка, пусть помнят – именно в этих стенах мы с тобой работали ради великой цели и на благо науки!

Мы оба рассмеялись, глядя на готовые чернила, и я почувствовал, что, благодаря этому весёлому и изобретательному человеку моя идея превратилась в нечто реальное.

Получив в руки первую готовую авторучку, я ощутил прилив гордости и удовлетворения, которые трудно передать словами. Эта маленькая вещь, казалось бы, была только началом, но для меня она стала подтверждением, что даже идеи из моего прошлого могли принести пользу здесь и сейчас. Вертя её в руках, я подумал: «Пора использовать её на полную и, возможно, заработать на этом».

Я рассказал маме о своём замысле и заручился её поддержкой.

– Мам, я хочу оформить патент на эту ручку и чернила, – сказал я, подбирая слова, чтобы объяснить, как серьёзен мой настрой.

– Патент? – Она удивлённо подняла брови, а потом улыбнулась. – Ты, как всегда, удивляешь меня, сынок. И как ты собираешься этим заниматься?

– Ну, для начала мне нужен поручитель, чтобы официально оформить документы, – начал я осторожно. – И я думал, что ты могла бы мне помочь…

Она замолчала на мгновение, а затем взяла ручку у меня из рук, внимательно осмотрев её.

– Конечно, помогу, – сказала она наконец с мягкой улыбкой. – Ты, видимо, очень серьёзно к этому относишься, раз так всё продумал. Значит, действуем.

Мы обратились к поверенному, который оказался человеком солидным и деловым. Он поначалу слегка удивился, увидев меня в качестве инициатора, но быстро оценил серьёзность наших намерений. Он бегло просмотрел черновики и задумался.

– Значит, авторучка, которая не нуждается в чернильнице? Могу сказать одно – это будущее. Уверен, что ваша идея окажется успешной, – сказал он, быстро пробегая глазами по наброскам, подробному описанию и чертежам.

– Так что, как скоро смогу продавать? – не удержался я, ощущая азарт.

Он рассмеялся, покачивая головой.

– Юный изобретатель, не торопитесь. Придётся немного подождать – все документы должны пройти через соответствующие инстанции, но, как только всё будет готово, считайте, что ваш счёт начнёт пополняться.

Я едва сдержал ликование, и мама с улыбкой положила руку мне на плечо.

Через несколько недель я получили подтверждение на оформление патента. Теперь с каждой проданной авторучки и тюбика чернил мне на счёт в банке капала небольшая сумма. Это были сущие гроши, но они показались мне целым состоянием.

«Только представь, – думал я с улыбкой, разглядывая квитанции с первым доходом, – когда народ распробует новинку, это станет чем-то большим, чем просто идея».

Ювелир и химик, воодушевлённые успехом и перспективами, решили объединить свои усилия и, предварительно спросив у меня письменное разрешение, организовать небольшое предприятие по производству авторучек. Это была совершенно новая для них идея, но, судя по первым результатам, блестящая. На каждой ручке красовались две буквы «ПВ» – знак «патент Вайса». Таким образом мой патент стал не просто документом, а настоящим символом нового времени.

Первые образцы, которые ювелир создал, больше походили на произведения искусства. Корпус каждой ручки был покрыт тончайшими узорами из золота, сверкающими завитками, а некоторые ручки инкрустировали мелкими драгоценными камнями. Когда я увидел одну из них, стоя рядом с мастером, не удержался от вопроса:

– Это что, для особого случая? – с улыбкой спросил я, разглядывая сверкающие рубины на ручке.

Ювелир рассмеялся, любуясь своим творением.

– Нет, мой юный друг, это для того, кто готов заплатить за уникальность. Видишь ли, – он показал на тонкие линии и завитки на корпусе, – когда твоя авторучка становится символом статуса, в дело вступает искусство.

Я удивлённо вздёрнул бровь, а он добавил:

– Настоящая роскошь. С такой ручкой хоть сразу на бал, под руку с дамой.

– Но не все могут позволить себе такое… – осторожно заметил я, не отрывая взгляда от сверкающего корпуса.

– Эрвин, ты планируешь сделать свою авторучку массовой и доступной многим? – спросил Вельден.

– Верно, господа. Если мы хотим, чтобы авторучка стала действительно популярной, нам нужны модели подешевле, – предложил я, обращаясь к ювелиру. – Сделайте несколько без украшений, из обычного металла, без инкрустаций. Главное – чтобы каждый мог позволить себе такую.

Ювелир нахмурился, глядя на свою шикарную работу, но, видимо, идея ему всё-таки приглянулась.

– Ладно, попробуем, – ответил он. – Это будет просто, но со вкусом. Пусть ручка останется стильной, но без драгоценностей.

Через некоторое время первые образцы «простых» ручек были готовы. Они были выполнены из полированного металла, серебристые и гладкие, с гравировкой «ПВ» на корпусе, но без украшений и узоров. Лаконичные, удобные и в то же время такие, что держать в руке было приятно.

– Вот, Эрвин, это и есть твой новый народный продукт для широкого пользования, – с усмешкой сказал ювелир, вручая мне одну из таких ручек. – Не думал, что буду работать с таким простым металлом, но знаешь, эта вещица смотрится ничуть не хуже.

– Да, мне тоже нравится, – ответил я, пробуя писать ручкой на бумаге. – Главное, что теперь каждый сможет позволить себе такую.

Спустя короткое время новинка попала и в столицу, и вскоре владеть авторучкой стало не просто удобством, а символом престижа. Те, кто мог позволить себе дорогую, украшенную ручку, приобрели их, как символ статуса, а те, кто был поскромнее, становились обладателями простой и лаконичной версии.

А мой банковский счёт тем временем начал пополняться с удивительной скоростью, и каждый раз, проверяя его, я лишь улыбался, думая: «То ли ещё будет, когда авторучка действительно завоюет всех».

Полевые занятия в предпоследний год обучения обещали быть настоящим испытанием. Обычно нас отправляли на учения летом или ранней осенью, когда было тепло, но в этот раз, в декабре, нам предстояло провести три недели в учебном центре за городом, в палатках и прямо среди зимы. В день отправки нас снабдили тёплым обмундированием, парой тёплых одеял и заверили, что всё предусмотрено и о нас позаботились.

Когда наступила первая ночь, наши иллюзии быстро рассеялись. Мороз пробирал до костей, и ни тёплая форма, ни одеяла не спасали от холода. Кадеты ёжились на узких койках, заворачиваясь в одеяла, как в коконы, но всё равно не могли уснуть. Лёгкие начали гореть от ледяного воздуха, и к утру все выглядели так, будто провели ночь не в палатке, а на открытом ветру.

– Черт, ну и ночь! – пробормотал Саймон, кутаясь в своё одеяло и едва открывая глаза. – Чувствую себя, как замороженный тюлень.

– Да уж, неслабо, – поддакнул я, шевеля онемевшими пальцами. – Как, интересно, они рассчитывают нас обучать, если мы тут заболеем все до одного?

Не сказать, что палатки совсем не отапливались. Какое-то подобие печки всё же было, вот только система эта работала, мягко говоря, не идеально. В центре палатки находилась подвешенная на треноге металлическая жаровня, по краям обложенная камнями для сохранения тепла. В ней жгли уголь и дрова. Сверху, прямо на треногу, устанавливался конус с небольшой трубой в верхней части. В теории это должно было согревать палатку и отводить дым, но на деле большая часть тепла уходила в дымовое отверстие в крыше, унося с собой и часть нашего душевного равновесия. А вот изрядная часть дыма, как назло, никуда уходить не собиралась, создавая в палатке настоящую дымовую завесу.

– Кто это придумал? – выругался Андрей, откашливаясь после очередной попытки вдохнуть. – Похоже, если не простынем, так от дыма точно задохнёмся.

Каждое утро половина взвода начинала с «гимнастики» по очистке лёгких, и вскоре по лагерю зазвучали отнюдь не бодрые разговоры. Сначала у кадетов появились лёгкие простуды, но уже через пару дней многие начали ходить с красными носами, а по ночам доносились хрипы и кашель. Ситуация усугублялась, и я отчётливо понимал, что нужно что-то менять.

Я вспомнил о печках-буржуйках из моего прошлого. Ещё когда я ездил с друзьями-реконструкторами на различные мероприятия, которые, бывало, проходили и в холодное время года, то мы всегда возили с собой пару-тройку удобных советских разборных чугунных печек ПОВ-57. Вещь удобная, а зачастую просто незаменимая. Эти маленькие печки прекрасно справлялись с задачей обогреть палатку или блиндаж, потребляя всё, что может гореть. И места занимали мало, зато имелась возможность приготовить или подогреть на них нехитрый обед, вскипятить воду. Если мне не изменяет память, то высотой они были сантиметров 60, диаметр что-то около 35–40 сантиметров и весили килограммов 50 при толщине стенки 10–12 миллиметров. Нагревалась такая печка очень быстро и тепло держала долго. Самое то было бы для нас сейчас.

Не знаю, почему до сих пор никто о такое удобной и крайне простой и полезной штуке не додумался. Скорее всего, это связано с тем, что в этом мире было не принято воевать зимой. Да и основные театры военных действий находились в районах с умеренным климатом, где не было суровых зим. Кроме того, этот мир не знал больших кровопролитных мировых войн, когда противоборствующие стороны зарывались в землю и война превращалась в позиционный кошмар и приходилось проявлять изобретательность даже в мелких бытовых вопросах, чтобы создать хоть какую-то видимость уюта в окопах и землянках. Так что тех самых жаровен вполне хватало. Ещё и нам так «повезло», что зима в этом году была одной из самых холодных за всё время наблюдений.

Ну а раз никто ещё не изобрёл буржуйку, то у меня появилась прекрасная возможность исправить это, а заодно неплохо подзаработать. В своём блокноте я набросал чертёж знакомой мне печки, состоящей всего из нескольких деталей. Собственно из самого корпуса печи с топочной дверкой и дверкой зольника, верхней съёмной крышки с отверстием для трубы дымохода, днища и колосника. Всё чугунное, литое.

«Конечно, можно было бы использовать пустую железную бочку, – подумал я, – да вот только железных бочек в этом мире практически нет». Дело в том, что ни нефть, ни бензин тут почти не добывали, так что и бочки здесь были в основном деревянные, предназначенные для хранения вина и других напитков. Железные бы здесь тоже пригодились, но в силу обстоятельств оказались достаточно дорогими.

Благодаря многолетним привычкам к закаливанию, простуда, которой заболела почти половина взвода, обошла меня стороной. Возвращение в город стало для меня возможностью наконец-то заняться делом, и первым шагом был визит к капитану Штайнеру с просьбой об увольнении. Штайнер, взглянув на меня, поджал губы, видимо, понимая, что причина у меня была серьёзная, и, к моему облегчению, разрешил.

– Господин капитан, – начал я, чётко встав перед ним, – прошу разрешения на увольнение.

Штайнер взглянул на меня исподлобья, но, кажется, понимал, что у меня есть серьёзные причины.

– И что ж ты собираешься делать в увольнении, Вайс? – спросил он, сложив руки на груди.

– Личные дела, господин капитан, – ответил я, стараясь удержать тон строгим. – Нужно посетить мастерскую на окраине. Есть кое-какие задумки.

Он хмыкнул, но, к счастью, разрешение дал, хотя на прощание бросил:

– Смотри, чтобы твои «личные дела» и задумки не обернулись к утру выговором, – добавил он с лёгкой усмешкой.

Я сразу отправился в сторону промышленных окраин столицы. Но по дороге заметил вывеску юридической конторы и решил зайти – настала пора оформить патент на новое изобретение, благо возраст теперь позволял это сделать без поручителя из взрослых. Я всё же аристократ. У меня были на руках точные чертежи печки с описанием всех размеров и особенностей конструкции. Устроившись за столом у стряпчего, я изложил суть дела.

– Вы уверены, что хотите патент на печь? – переспросил стряпчий, внимательно оглядев чертежи. – Честно говоря, патенты на отопительные приборы у нас редкость. А эта конструкция… как бы сказать, необычная.

– Полностью уверен, – подтвердил я. – Печь разборная, эффективная, а главное, идеально подходит для полевых условий. Думаю, она найдёт своё применение.

Он кивнул, и я оставил письменное поручение на оформление патента, довольный тем, что один шаг уже сделан. Теперь оставалось главное – найти литейную мастерскую.

На промышленных окраинах я намеренно избегал крупных заводов, прекрасно зная, что такие предприятия не любят связываться с небольшими заказами. Но среди массивных ворот и высоких труб завода мелькали скромные строения с небольшими вывесками мастерских. Мне повезло: вскоре я наткнулся на литейную мастерскую, казавшуюся именно тем местом, где смогут понять мою задумку.

Я поднялся по ступеням скромного каменного здания и вошёл в мастерскую. Внутри царил стойкий запах горячего металла и копоти. Хозяин мастерской, низенький коренастый человек с хитрым взглядом, оглядел меня и, судя по выражению лица, пытался понять, насколько он может облегчить мой кошелёк.

– И чего тебе нужно, парень? Заблудился? – хриплым голосом проговорил он, отряхивая руки.

– У меня есть для вас заказ, – ответил я, разложив чертежи на столе. – Здесь все размеры и детали. Сможете выполнить?

– Работа специфическая, – начал он, прищурившись, – и дорогая. Придётся заплатить. Не каждый возьмётся за такое.

– У меня достаточно средств, – ответил я сдержанно, хотя уже начал понимать, что с этим человеком связываться не стоит.

– Гм, могу попробовать, – протянул он, чуть усмехнувшись. – А вдруг и кому-то другому потом понадобится такая штука… что ж, добавим пару монет, за то, что чертежи-то тоже надо приберечь, а?

Я почувствовал, что мне не по себе. Его наглый тон и этот выраженный интерес к чертежам подсказали мне, что здесь что-то не так. Похоже, этот пройдоха решил в будущем воспользоваться моими идеями и хорошо подзаработать на этом. Понятно, что после оформления патента я его затаскаю по судам и оставлю в буквальном смысле слова без штанов, но время терять на разные глупости не хотелось. Быстро свернув свои бумаги, я ответил:

– Благодарю за интерес, но, пожалуй, продолжу поиски.

Он вздохнул, словно понимая, что выгоды не получит, и отвернулся.

В следующую мастерскую я зашёл с некоей долей опасения. Впрочем, впечатление сразу с порога было очень хорошим. Маленькое помещение выглядело скромно: тусклый свет ламп освещал ряды аккуратно разложенных инструментов, чистых и явно любимых мастерами. Стены были украшены чертежами изделий, а возле входа стоял аккуратно вычищенный верстак, который, казалось, видел лучшие времена, но не потерял своего достоинства. Видно было, что это место, хоть и не приносит огромной прибыли, но наполнено любовью к делу, которое здесь делают.

Меня встретил хозяин мастерской – высокий, крепкий мужчина лет пятидесяти. Он с интересом глянул на меня, сдержанно поздоровался, улыбнулся и предложил помощь.

– Добрый день, – обратился я к нему, раскладывая чертежи на столе. – Мне нужно изготовить вот такой заказ. Всё необходимо сделать вот по этим чертежам.

Он внимательно смотрел на чертежи, ничего не говоря, но в его глазах уже читался профессиональный интерес. Затем он поднял взгляд, и мне сразу стало ясно, что этот человек – настоящий мастер.

– Интересная идея, – наконец сказал он, поглаживая подбородок. – Вижу, что ты знаешь, что делаешь. Я таких конструкций ещё не видел, но всё это можно сделать. Думаю, понадобится несколько дней для изготовления форм для отливок и для обработки самих отливок.

– Я вас не тороплю, – ответил я, понимая, что нашёл нужного человека, – Мне важно качество. Но и сильно затягивать с изготовлением тоже не хотелось бы.

Мастер кивнул, одобрительно покачав головой.

– Знаешь, парень, – сказал он, пододвигая чертежи к себе ближе, – мы работаем тут не так давно. Мастерская небольшая, клиентов не всегда хватает, и за такие заказы я с радостью берусь. Подобные вещи делают для настоящего дела, и я рад, что смогу помочь.

Мы обсудили детали, и я сразу почувствовал, что с этим человеком можно иметь дело. Ещё при разговоре он несколько раз взглянул на инструменты и с искренней заботой поправил что-то на верстаке, будто напоминая себе, что к делу нужно подходить ответственно и честно.

– Тогда приступаем. Не часто встречаются такие заказы, но они того стоят. Задаток сможешь оплатить?

Я кивнул, довольный, что наконец нашёл подходящего мастера, который понимает, чего я хочу добиться.

– Договорились. Дней через пять, думаю, всё будет готово. Заказ доставлю куда скажешь.

Заплатив задаток, я вышел из мастерской, и меня охватило чувство лёгкости. Наконец дело было в надёжных руках, и вскоре кадеты получат то, что спасёт их от этих проклятых жаровен.

Через неделю, как и обещали, меня вызвали на КПП, чтобы принять груз. На улице было холодно и ветрено, поэтому известие о прибытии моей печки буквально согрело меня. На КПП стоял массивный ящик с крепкими деревянными стенками и металлическими уголками, видимо, чтобы не повредить печь при перевозке. Старший унтер-офицер Рейхард, увидев меня, присвистнул, разглядывая ящик.

– Так, Вайс, что у нас здесь? Новое секретное оружие? – подмигнул он, подойдя к ящику и попробовав его приподнять. – Ого, тяжеловато для мамкиных пирожков.

Ящик действительно имел довольно приличный вес. Сама только печь весила килограммов пятьдесят, плюс комплект труб для дымохода к ней, да и сам деревянный ящик тоже не был лёгким. Так что о том, чтобы в одиночку поднимать его и тем более куда-то тащить не могло быть и речи.

– Можно сказать и так, господин унтер-офицер, – ответил я. – Думаю, это решит нашу проблему с холодом.

– Вот как? Ну, посмотрим, что ты там изобрёл, – сказал Рейхард, чуть прищурившись.

В ангаре, куда мы при помощи ещё двоих помощников притащили посылочку, мы с унтер-офицером начали распаковывать ящик, вынимая детали. Под каждой оказалась небольшая деревянная подпорка, которая обеспечивала идеальное положение частей печки в ящике. Рейхард поглядывал на части с интересом, разглядывая её детали и конструкцию.

– Ну, Вайс, ты тут постарался. Такую конструкцию впервые вижу, – признал он, кивая в сторону чугунных деталей. – Вот только что-то очень уж маленькое всё. Ты уверен, что это будет нормально греть?

– Дело за малым – собрать и испытать, – ответил я, и мы вдвоём взялись за работу.

Вскоре печка стояла на своём месте в ангаре, а я установил трубу дымохода, выведя её в отверстие наверху. Рейхард внимательно следил за процессом, иногда помогая подать или подержать части печки, а затем подошёл ближе и посмотрел на всю конструкцию.

– Ладно, растопим? – предложил он, и я кивнул в ответ. Мне самому было интересно увидеть, получилось у меня или нет. Впрочем, на первый взгляд печка не отличалась от виденных мной в прошлом. Даже ручки по бокам для переноски были точно такими же.

Я заложил несколько поленьев в печку, сверху положил пару брикетов угля, подложил щепу и чиркнул протянутыми мне спичками. Огонь быстро перекинулся на сухие щепки и вскоре пламя весело гудело, пожирая дрова. Печка быстро нагрелась, и несколько минут спустя волны тепла начали распространяться от неё в разные стороны, согревая пространство вокруг нас. А я стоял и с лёгкой улыбкой смотрел на две отлитые буквы «ПВ» на дверце топки. Интересно, как их расшифруют? Я помню, как мы в своё время спорили, что означает маркировка той, советской печи ПОВ-57.

– Эх, Вайс, – хмыкнул Рейхард, сложив руки на груди, – даже не верится, что такая маленькая печка может дать столько тепла. Греет она знатно! С таким теплом и зимой в палатке ночевать не страшно.

– Рад, что она работает, – ответил я, чувствуя гордость за своё изобретение. – Теперь кадетам точно станет проще на полевых занятиях.

Рейхард внимательно осмотрел печку, оценивая её работу и конструкцию. Он был явно впечатлён.

– Думаю, пора рассказать о твоей печке капитану Штайнеру. Вещь она нужная и, главное, полезная, – сказал он, добавив с усмешкой: – Вдруг прославишься, Вайс?

Я стоял перед массивным столом начальника корпуса, ощущая лёгкий холодок волнения. В кабинете, кроме начальника, сидели несколько офицеров в чине полковников и один незнакомый мне генерал с суровым взглядом и внушительными орденскими планками на груди.

Первым заговорил полковник, сидевший справа от начальника корпуса. Он смотрел на меня с вежливым интересом:

– Кадет Вайс, не каждый день видишь, чтобы кто-то в твоём возрасте создавал что-то подобное. Признаюсь, даже наши инженеры были впечатлены конструкцией твоей печи. Что ж, расскажи, как ты к этому пришёл.

Я на мгновение замялся, но затем уверенно ответил:

– Идея появилась во время последних полевых занятий, господа. Мы едва не замёрзли, а обогрев палаток имеющимися средствами оказался… неэффективным и, откровенно говоря, вредным для здоровья. Тогда я и подумал, как можно более эффективно и безопасно согреть зимой палатку или, например, блиндаж. Составил чертежи и заказал первую модель.

– М-да, впечатляюще, – кивнул другой полковник, разглядывая меня с лёгким прищуром. – А откуда ты взял средства на разработку и изготовление?

Я сдержанно ответил:

– У меня есть доход от патентов на некоторые изобретения, которые я ранее разработал, господин полковник.

С этого момента разговор начал приобретать до боли знакомое направление. Генерал, который всё это время сидел молча, слегка постукивая пальцами по столу, наконец подался вперёд и, чуть приподняв уголок рта, произнёс:

– Вайс, должен тебе сказать, что империя гордится такими кадетами. Печка действительно… практичная вещь. Нам бы хотелось видеть твоё изобретение на службе армии, а ты, я уверен, как истинный патриот, поддержишь империю в этом без лишних условий.

Я уже понял, к чему он ведёт, но продолжал держать лицо. Генерал открыл папку с документами и вытянул лист, пододвинув его ко мне:

– Вот, подпишешь это, и твоя печка станет стандартом для армейского обогрева. Не сомневаюсь, ты горишь желанием отдать её на благо войскам империи, как истинный патриот.

Я взял лист, бегло прочитал, как я и ожидал, это был документ о безвозмездной передаче прав на печь армии. Положив лист обратно на стол, я спокойно сказал:

– Прошу прощения, господин генерал, но на печь уже оформлен патент, и я не могу просто так передать права на изобретение.

Лицо генерала чуть напряглось, а затем он откинулся назад, с лёгким смешком, будто услышав дерзость.

– Патент? – произнёс он, прищурившись. – Молодой человек, вы, видимо, ещё не до конца понимаете, что значит служить империи. Ваш патент – это лишь бумажка. Настоящий патриотизм – это умение отдать то, что можешь, на благо державы.

Он взглянул на меня так, будто проверял, дрогну ли я. Я же просто молчал, глядя на него спокойно.

Генерал продолжил, сменив тактику, уже более жёстким тоном:

– Как вы думаете, кадет, что значат для нашей великой империи деньги и патенты, когда речь идёт о безопасности страны? Сейчас в ваших руках находится способ помочь тысячам солдат, и вы хотите за это получить деньги?

– Я лишь хочу, господин генерал, чтобы мой труд, мои идеи были по достоинству оценены, в том числе в денежном выражении. И в этом нет никакого пренебрежения своим долгом перед нашей Родиной. Мы, военные, давали присягу на верность империи, мы все истинные патриоты, но тем не менее получаем за свою службу денежное вознаграждение. И от этого менее патриотами мы не стали.

– Мы ценим и разделяем вашу… точку зрения, Вайс, – сухо ответил генерал, игнорируя мой намёк. – Но вы ведь понимаете, что армия и империя нуждаются в безвозмездной поддержке.

Я чуть наклонился вперёд и спокойно ответил:

– Господин генерал, я полностью поддерживаю армию и готов предоставить ей право на использование печи. Но, если позволите, империя – богатая страна, и уж наверняка сможет позволить оплатить хотя бы часть затрат на разработку и производство.

Генерал, стиснув зубы, молча кивнул. Остальные офицеры переглянулись, и, наконец, начальник корпуса, оценив мои слова, сказал:

– Думаю, мы сможем договориться о взаимовыгодных условиях, генерал, если вы не возражаете. Кадет Вайс, ваше изобретение уже показало свою эффективность, и империя высоко ценит ваши усилия.

С облегчением кивнув, я попрощался и покинул кабинет, зная, что мои идеи и мои права останутся при мне.