Глава 7

Меня вызвал в кабинет наш курсовой офицер, теперь уже майор Штайнер. За годы службы он наконец-то получил следующий чин, и гордость читалась в его взгляде, хоть он и старался держать себя в руках. Когда я вошёл, в кабинете также находился старший унтер-офицер Рейхард, сидящий с озабоченным видом и привычно сложивший руки на груди.

– Вайс, – начал майор, расправив плечи, – ты наверняка уже слышал, что скоро в столице будет большой парад в честь юбилея нашего императора. Но, пожалуй, ты не знаешь, что нам, нашему курсу, как лучшему, выпала великая честь – представлять на нём Императорский кадетский корпус.

Я почувствовал, как сердце радостно сжалось. Возможность представлять корпус на таком важном событии – это было огромной честью и возможностью заявить о себе.

– Господин майор, это великолепно, – сдержанно ответил я, стараясь не выдать слишком бурных эмоций.

– Да, но мы с Рейхардом понимаем, что ответственность на нас лежит огромная, – продолжил он, а унтер-офицер кивнул, всё так же серьёзно глядя на меня.

Рейхард в этот момент добавил:

– Вайс, мы должны показать, на что способен наш корпус в целом и наш курс в частности. И ты, как старшина курса, должен приложить все силы, чтобы мы не ударили в грязь лицом.

– Так точно, господин старший унтер-офицер, – ответил я, уже обдумывая в голове, как лучше организовать подготовку.

Тут Штайнер усмехнулся и посмотрел на меня с чуть хитрым блеском в глазах.

– Ещё мы хотели бы услышать, – произнёс он, – что мы можем сделать, чтобы не просто пройти на параде, а по-настоящему удивить императора. Как думаешь, Вайс? У тебя светлая голова и в ней должно быть много интересных идей.

В этот момент словно что-то щёлкнуло у меня в голове, и мысли посыпались одна за другой.

– Господин майор, господин унтер-офицер, – начал я, не скрывая улыбки, – у меня есть идея. Почему бы нам не устроить, назовём это, плац-парад? Это когда кадеты показывают синхронные строевые приёмы с оружием и перестроения. Мы можем заранее отработать это до идеала, и кадеты будут выполнять приёмы одновременно, чётко и красиво.

Штайнер и Рейхард переглянулись, и майор одобрительно кивнул.

– Интересное предложение, – согласился он. – Что ещё?

– А ещё я бы предложил пройти с примкнутыми штыками и оружием наперевес, – продолжил я, – это придаст колонне дополнительную мощь и торжественность, господин майор, – добавил я, вспомнив кадры военной хроники. – Смотреться будет грозно и впечатляюще.

Рейхард, который до сих пор молча слушал, тут усмехнулся и слегка кивнул.

– Надо же, парень, а мысль-то у тебя интересная, – произнёс он. – Это придаст нашему курсу серьёзности, да и отличит от остальных. Думаешь, кадеты справятся с синхронным показом?

– Конечно, господин унтер-офицер. Нам потребуется много тренировок, но я уверен, что мы сможем отточить эти приёмы до идеала.

Майор Штайнер одобрительно хмыкнул, явно довольный моими предложениями, но тут же добавил:

– Этого уже достаточно, чтобы произвести впечатление, но, может, есть ещё что-то, Вайс?

В этот момент «Остапа понесло», и я почувствовал, как новая идея проносится в голове.

– Если позволите, господин майор, я бы предложил два марша для парада. Один – для самого торжественного прохождения колонны, и другой – для нашего показательного плац-парада.

Штайнер удивлённо приподнял брови.

– Это весьма… амбициозно, Вайс. Какие марши ты предлагаешь?

– Первый марш – это тот, что я называю «Кадетским маршем». Он будет звучать во время прохождения колонны с примкнутыми штыками. Для плац-парада у меня тоже есть мелодия, пока без названия. Уверен, оба марша добавят параду торжественности.

Штайнер, знавший о моих музыкальных навыках, оживился.

– Вайс, что ж, раз ты берёшь на себя такую задачу, можешь быть уверен, что руководство корпуса поддержит тебя. Я лично переговорю с руководителем оркестра, чтобы он подготовил твою музыку для парада.

Я едва сдержал радостную улыбку. В этот момент Рейхард внимательно посмотрел на меня и с одобрением произнёс:

– Вот это подход. Ты, парень, настоящий кадет. Теперь только остаётся приложить все усилия, чтобы не ударить в грязь лицом. Ну что, за дело?

– Так точно, господин майор, господин старший унтер-офицер. Я приложу все усилия, чтобы каждый кадет знал приёмы как свои пять пальцев.

Майор Штайнер утвердительно кивнул.

– Тогда приступай, Вайс. Парад – это не просто почёт. Это наша возможность показать, чего стоит Императорский кадетский корпус. Что мы здесь готовим элиту.

Мы с майором Штайнером и старшим унтер-офицером Рейхардом прошли в офицерский салон, где стоял рояль. Я сел за инструмент, вдохнул и, едва коснувшись клавиш, начал исполнять первый марш, который назвал Кадетским. Ну не называть же мне его «Прощание славянки», каким он и являлся. Вторым маршем был «Преображенский марш». Штайнер с Рейхардом стояли неподалёку, и я видел, как по мере развития мелодии их лица менялись: от лёгкого интереса до явного восхищения.

Когда я закончил, Штайнер какое-то время просто молчал, затем с трудом выдавил:

– Вайс… это… Это настоящий гимн для наших кадетов! – Он поспешно встал. – Погоди-ка, я сейчас найду Вальденса, пусть он сам это услышит.

Он едва ли не выбежал из зала, а Рейхард, оставшийся со мной, одобрительно кивнул.

– Ты удивляешь меня, парень. Как на духу скажу, не ожидал услышать такую музыку от кадета, – признался он, кивая на рояль. – Ты будто бы душу вложил в эти звуки. Я слышал другие мелодии, написанные тобой, но эти… Это совсем другой уровень.

Я улыбнулся, возвращая руки на клавиши. Уж мне-то как никому другому было известно, какие струны души могут затронуть эти мелодии.

– Наверное, так оно и есть, господин старший унтер-офицер, – ответил я. – Каждая нота словно сама находила своё место.

Через несколько минут в зал вошли майор Штайнер и руководитель оркестра, майор Вальденс. Это был человек, которого я видел редко, но знал, что он был настоящим фанатиком музыки. Когда Вальденс увидел меня у рояля, в его глазах читалось нетерпение.

– Это вы написали, юноша? – спросил он, пожимая мне руку.

– Да, господин майор. Пожалуйста, позвольте сыграть для вас, – ответил я, возвращаясь к роялю.

– Я весь внимание, старшина Вайс, – сказал он и устроился на стуле рядом, сцепив пальцы и прикрыв глаза.

Я сыграл Кадетский марш сначала один раз, затем, по его просьбе, повторил ещё раз, и каждый раз Вальденс слушал, не двигаясь, с полным вниманием. После последнего аккорда он резко открыл глаза и, будто бы опомнившись, сказал:

– Прекрасно, Вайс. Этот марш заставляет почувствовать гордость и дух единства. Но ты говорил о втором марше?

– Да, господин майор. Это марш для нашего плац-парада. Если позволите…

– Конечно, играй, – ответил он с восхищённым нетерпением.

Я снова коснулся клавиш, начав исполнять второй марш. Преображенский был более решительным, строгим, но не менее воодушевляющим. Вальденс слушал не прерывая, но я уловил, как он едва заметно кивал в такт музыке. Когда я закончил, он на мгновение остался сидеть с закрытыми глазами, а затем произнёс:

– Вайс… это невероятно. Ты знаешь, что ты создал?

Я улыбнулся, чувствуя, как приятно было видеть одобрение в глазах настоящего знатока.

– Надеюсь, это достойно нашего парада, господин майор, – ответил я.

– Достойно? – переспросил он, и в его голосе звучала неподдельная радость. – Это поднимет парад на новый уровень, Вайс. Позволь мне записать ноты, я хочу как можно скорее расписать партии для оркестра и начать репетиции.

Мы принялись вместе записывать ноты, работая вдвоём за роялем, иногда споря о том, как должна звучать та или иная часть. Вальденс, словно воодушевлённый мальчишка, то и дело повторял:

– Браво, Вайс! Это то, что нужно!

Три месяца наш курс буквально жил на плацу, оттачивая каждое движение. В любую свободную минуту мы тренировались, совершенствуя синхронность и точность до мельчайших деталей. Майор Штайнер был с нами практически всегда, его напряжённый взгляд не пропускал ни одной ошибки. В последний месяц тренировки стали ещё более впечатляющими: оркестр репетировал с нами, и под звуки наших маршей тренировки обретали настоящее величие. Под руководством майора Вальденса, а также с моим участием оркестр добился той каноничности звучания, которую я помнил из своей прошлой жизни.

Когда оркестр впервые исполнил Марш славянки, или, как мы его называли теперь, Кадетский марш, я ощутил, как что-то в груди сжалось. Я стоял по стойке «смирно», чувствуя, как слёзы сами текли по щекам, сжимая кулаки так, что ногти врезались в ладони. Музыка, полная силы и духа, касалась каждого в этом строю, и я не мог удержаться.

Унтер-офицер Рейхард заметил моё состояние и подошёл, положив тяжёлую руку мне на плечо.

– Знаешь, парень, – тихо произнёс он, глядя прямо перед собой, – ты написал великую музыку, которая будет жить в сердцах многих поколений. Признаюсь, я, как и ты, тоже едва сдержал слёзы, а в груди будто бы всё сжалось в комок. Но я не стыжусь этого. Это правильные слёзы.

Я молча кивнул, сдерживая эмоции.

– Как это у тебя получилось, Вайс? – продолжил он, всё ещё не убирая руку с моего плеча. – Такая музыка… как будто ты открыл нам что-то давно забытое и важное.

Я усмехнулся, глотая комок в горле.

– Скажу честно, господин унтер-офицер… я и сам не знаю, как получилось. Но, когда пишешь от души, оно… само идёт.

Он кивнул, словно понимая мои слова.

– Идёт-то оно, да не у всех так выходит. У тебя, Вайс, душа-то – шире многих взрослых людей. Будет мне, старому солдату, чем гордиться на этом параде.

Я посмотрел на него, чувствуя, как слова Рейхарда попадают в самую точку.

– Спасибо вам, господин старший унтер-офицер. Это… для меня очень важно, – ответил я тихо.

Мы оба молча стояли, слушая, как оркестр вновь начал исполнять марш, и я знал: мы добились того, чего хотели, и на этом параде наш кадетский корпус покажет себя достойно.

Настал день генеральной репетиции. Всё командование корпуса собралось на трибуне, в строгих мундирах, с сосредоточенными выражениями лиц. Рядом стояли несколько офицеров в чине полковников – люди, которых я видел впервые. Как тихо шепнул мне Рейхард, это были представители Генерального штаба, ответственные за подготовку парада. Именно они были главными гостями сегодняшнего смотра.

Мы стояли на плацу, ровные ряды кадетов в чёрной форме и начищенных сапогах. В руках у нас – карабины с примкнутыми штыками, и каждый кадет, затаив дыхание, готовился пройти перед строгой комиссией. Раздалась команда и пространство наполнилось звуками Кадетского марша, и это послужило сигналом к началу.

– Ну, с Богом, ребята, – тихо бросил я, а рядом кто-то едва слышно повторил за мной. Мы тронулись, шаг за шагом, печатая каждый шаг с идеальной синхронностью, как единый механизм.

Проходя мимо трибун, я едва сдерживал волнение, но взгляд мой оставался прямо перед собой. Уголком глаза я видел, как офицеры на трибуне выпрямились, наблюдая за нами, а их взгляды были полны неподдельного восхищения.

– Рейхард, гляди-ка, – пробормотал майор Штайнер на трибуне, едва скрывая гордость. – Наши ребята – словно настоящий гвардейский полк.

Рейхард, стоящий позади него, коротко кивнул, не отводя глаз от стройных рядов.

– А ты думал, господин майор, – тихо ответил он. – Всё как надо, ровно, шаг в шаг, эти парни знают, что делают. А старшина Вайс – голова, что надо.

Штайнер сдержанно усмехнулся и пробормотал:

– Таких как этот парень – один на миллион.

Когда Кадетский марш стих, на смену ему зазвучал Преображенский. Под его звуки мы начали выполнять синхронные перестроения и отточенные приёмы с оружием. Переходы от строя к строю, движения оружия, блеск штыков – всё было рассчитано до секунды, и каждый кадет знал своё место в этой хореографии. Главное, не было ни одной команды. Мы проделывали все движения синхронно, сливаясь в единое целое, словно музыка сама руководила нами.

Кульминацией стало прохождение «строй сквозь строй». Кадеты, с винтовками наперевес и блеском штыков, в ходе перестроений разделились на две группы, и проходили друг сквозь друга, так, что штыки едва не касались плеч. Это была филигранная точность, без которой проходить такой строй было бы просто опасно.

Когда мы, взяв винтовки «на плечо», в завершение снова прошли мимо трибуны, мне показалось, что всё проходит как во сне. Едва мы закончили, как в следующее мгновение раздался гул аплодисментов. Эти аплодисменты были настоящими, взрывными, и я удивлённо посмотрел на трибуну. Офицеры встали, некоторые даже слегка улыбались. Один из полковников подошёл к генералу и сказал:

– Сэр, если эти кадеты так пройдут на параде, это будет лучшее выступление, что видела империя.

Генерал, с виду строгий и неприступный, также слегка кивнул, обратившись к Штайнеру.

– Майор Штайнер, ваши кадеты показали достойную дисциплину и воинский дух. Считайте, что Генеральный штаб впечатлён. Выражаю вам нашу благодарность и уважение.

Штайнер, слегка смутившись, ответил:

– Благодарю, господин генерал. Это всё заслуга этих парней, и особенно старшины Вайса.

– Похвально, господин майор, что вы так воспитываете своих кадетов. Это будет отмечено в приказе. Пригласите сюда этого вашего старшину Вайса.

Меня вызвали на трибуну. Генерал окинул меня взглядом и произнёс:

– Кадет Вайс, я уверен, на вас вся страна будет смотреть с восхищением. Отличная работа, юноша.

В день юбилея императора погода была идеальной: солнце светило ярко, но было совсем не жарко – именно то, что нужно для парада. Мы выстроились в указанном нам месте, и хотя старались держаться спокойно, напряжение и волнение читались на каждом лице. Это было не удивительно: участвовать в параде с лучшими из лучших подразделений армии и флота – мечта для любого кадета. Наверное, каждый из нас запомнит этот день на всю жизнь.

Под развёрнутым знаменем Корпуса мы вышли на центральную площадь столицы. Едва наш строй ступил на брусчатку, как грянул гром «Прощания славянки». Этот мир ещё не знал такой энергетики, какая шла от этой мелодии. Мы печатали шаг и, казалось, весь мир содрогается от слитных ударов наших подошв по брусчатке. Окружающее словно померкло, все эмоции исчезли. Мы были единым целым, единым организмом, живущим этой энергией, этой музыкой. Штыки перед нами горели холодным пламенем. Вся площадь, все эти тысячи собравшихся на ней смотрели на нас затаив дыхание.

После прохождения всех участников парада на площадь выехали императорские гвардейцы на своих вороных лошадях. Их церемониальные кирасы и блестевшие на солнце начищенные шлемы идеально гармонировали с мастью лошадей. Гвардейцы неспешно проехали туда-сюда по площади строем, покрутились и покрасовались перед восторженной публикой, посылая отдельным дамам воздушные поцелуи, и так же неспешно уехали под восторженные крики толпы.

Как гром среди ясного неба раздался БУМММ – слитный удар больших барабанов, заставивший всю площадь и её окрестности погрузиться в полное молчание. За ним ещё один, потом ещё. Темп убыстрялся, пока не достиг 120 ударов в минуту. Внезапно барабаны смолкли и на секунду стало слышно, как где-то далеко заплакал ребёнок. Мы стояли в парадном строю на краю площади, там, куда совсем недавно продефилировали гвардейцы. Несколько секунд тишины, показавшиеся нам вечностью, и вот раздались первые аккорды Преображенского марша.

Я не мог знать, как наше выступление смотрится со стороны, но я прекрасно чувствовал каждого из кадетов, словно мы были единым организмом. Все наши движения были безупречны, все перестроения выполнялись чётко и слитно. При прохождении «строй сквозь строй» я краем глаза увидел, как несколько особо впечатлительных дам просто упали в обморок. Наконец мы вновь выстроились в парадную коробку и, вскинув карабины на плечо, так, что по остриям штыков словно молния пробежала от отражённых лучей солнца, под «Прощание славянки» покинули площадь. А за нашей спиной раздался гром оваций. Сам император, сидевший на трибуне, медленно встал, поднял руки и несколько раз хлопнул в ладоши.

Мы покинули площадь, и только тогда я ощутил, как по спине побежали струйки пота, а сердце всё ещё билось, будто от изнурительного бега. Едва я сделал несколько шагов, как ко мне подлетел майор Штайнер, сияющий, словно начищенная пряжка. Он махал кулаками по воздуху, лицо раскраснелось, он едва сдерживал свои эмоции.

– Вайс! Это было… это было… Ы-ы-ы! – промычал он нечто нечленораздельное, явно не в силах подобрать слова, но от переполнявших чувств выпалил с восхищением, тряся головой: – Чёрт возьми, вы превзошли все ожидания!

Я коротко кивнул, улыбаясь, но волнение не отпускало.

– Спасибо, господин майор, – ответил я, стараясь говорить ровно, но голос выдавал все переживания. – Мы просто сделали то, к чему долго и упорно готовились.

Штайнер махнул рукой, всё ещё не веря в случившееся.

– Сделали? – он захохотал, хлопнув меня по плечу. – Вайс, вы превратили парад в настоящее зрелище! Император стоял, понимаешь?! Стоял!!

Рядом с нами остановился старший унтер-офицер Рейхард, улыбаясь и кивая.

– Отличная работа, парни, – произнёс он, бросая на меня и остальных кадетов довольный взгляд. – Весь кадетский корпус вами гордится. Скажи, Вайс, когда ты писал эти марши, думал, что они так зазвучат на площади?

Я улыбнулся, пожимая плечами. Ещё бы я не представлял.

– Честно, господин унтер-офицер, даже представить не мог, – ответил я, чувствуя, как сердце вновь наполняется гордостью.

Штайнер ещё раз воскликнул, подняв руку в приветственном жесте.

– Ладно, мне нужно срочно к начальству, – сказал он, на мгновение остановившись. – Да, на доклад… Будут, наверное, ещё и награды, так что ждите, парни, вас ещё удивят!

С этими словами он, сияя, устремился вперёд, оставив нас, полных ощущения триумфа и гордости, которые мы, вероятно, запомним на всю жизнь.

– Эрвин!

Я обернулся на такой знакомый и давно не слышанный голос. В нескольких шагах от меня стояла Лиза, в точности такая, какой я её помнил. За эти годы, что мы не виделись, она почти не изменилась, в отличие от меня. Я, в свои нынешние пятнадцать лет, был уже выше её. Сделав пару шагов ей навстречу, я прищёлкнул каблуками и слегка поклонился.

– Мадемуазель, – произнёс я с лёгкой улыбкой, – безмерно рад видеть вас. Вы, как всегда, великолепны.

Лиза замерла в замешательстве, удивлённо глядя на меня. Она явно не ожидала такого формального приветствия с моей стороны. Но, заметив блеск в моих глазах, вдруг взвизгнула и, забыв обо всех приличиях, бросилась мне на шею.

– Эрвин, ты как всегда в своём репертуаре! Я чуть было и правда не поверила, – рассмеялась она.

Я крепко обнял её, улыбаясь:

– Лизка, как ты здесь? Я действительно рад тебя видеть, – признался я, не скрывая своей радости.

Но тут раздался строгий голос позади нас:

– Молодые люди, вы вообще-то здесь не одни. Соблюдайте хотя бы видимость приличий.

Мы оба одновременно обернулись. Перед нами стоял герцог, его взгляд был суров, но глаза чуть улыбались. Я вытянулся по стойке смирно, мгновенно отдав честь и прищёлкнув каблуками.

– Ваше сиятельство, – проговорил я почтительно.

Герцог кивнул, переводя взгляд на Лизу:

– Дочка, я украду ненадолго твоего брата. У нас с ним есть кое-какие дела.

Лиза оглядела нас обоих и, явно скрывая улыбку, сделала вид, что возмущена:

– Ну уж нет, только мы встретились, и сразу дела! Отец, это не честно!

Герцог слегка покачал головой, сдерживая улыбку.

– Честно или нет, моя дорогая, – сказал он с лёгким укором, – но и ты, и Эрвин знаете, что долг и дело – прежде всего.

Я снова улыбнулся Лизе, на мгновение придержав её руку.

– Лизка, обещаю, что скоро вернусь, – подмигнул я, – и расскажу тебе обо всех своих приключениях.

Она закатила глаза и чуть улыбнулась:

– Вот уж не сомневаюсь, что приключений у тебя было немало. Ладно, отец, забирайте его, но обещайте вернуть целым и невредимым!

– Верну, обещаю, – ответил герцог, кивнув ей. – Пойдём, Эрвин.

Герцог повел меня по широкой мостовой в сторону императорского дворца. Пока мы шли, он достал из-под плаща небольшой, богато украшенный футляр, и протянул его мне.

– Я из-за дел не смог поздравить тебя с пятнадцатилетием и поэтому хочу исправить это. Здесь мой подарок для тебя. Надеюсь, тебе понравится.

Я замер, смутно догадываясь, чего ожидать, и, открыв крышку, увидел подарок, вызвавший во мне приступ сдерживаемого смеха: на бархатной подушечке покоилась авторучка, инкрустированная золотом и серебром, со сложным орнаментом на корпусе. Я сразу заметил выгравированные на ней буквы «ПВ».

Герцог, заметив мою реакцию, чуть нахмурился.

– Что-то не так, Эрвин? Ты явно ожидал чего-то другого, – спросил он с лёгким удивлением.

Я, чуть усмехнувшись, достал авторучку, повертел её в руках, указывая на две буквы, и спросил:

– Отец, а вы знаете, что значат эти буквы?

Он внимательно взглянул на гравировку и пожал плечами:

– Думаю, это название компании, которая их производит. Наверное, какой-то известный ювелир или мастер?

Удерживая улыбку, я ответил:

– Эти буквы – не что иное, как «патент Вайса». Эта самая авторучка – моё изобретение, и производится она на фабрике, где мне принадлежит значительная часть акций.

Герцог удивлённо посмотрел на меня, приподняв брови.

– Погоди, ты хочешь сказать, что это – твоё изобретение? Ты в свои годы уже смог изобрести такое?

– Да, именно так, – ответил я, спрятав авторучку обратно в футляр. – Видимо, империя уже оценила её по достоинству.

– Эрвин, ты никогда не перестаёшь меня удивлять, – произнёс герцог, пока мы поднимались по мраморной лестнице во дворец.

Мы вошли внутрь и оказались в просторном зале, где сияли огромные хрустальные люстры, освещая гладкие мраморные стены и пол, украшенный сложным узором из разноцветного камня. От звука наших шагов по полу разносилось гулкое эхо. Из зала нас провели дальше, вдоль высоких колонн, украшенных резьбой, и залов, где по стенам висели портреты членов императорской династии и богатые гобелены с изображением величественных битв и событий прошлого.

– Дворец всегда впечатляет, особенно когда ты в нём впервые – отметил герцог, заметив, как я разглядываю роскошное убранство вокруг.

– Это точно, – согласился я, слегка восхищённо оглядывая позолоченные орнаменты вдоль стен и сводов. – Он словно живое воплощение силы и величия империи.

Мы миновали несколько коридоров, ведущих нас к приёмной зале. Ковры под ногами были столь мягкими, что шаги не издавали ни звука. Всё вокруг – от мебели до мелких деталей в украшении – кричало о статусе и власти.

Наконец, мы остановились перед огромной дверью, обитой тёмной кожей и украшенной бронзовыми узорами. Рядом стояли гвардейцы в парадной форме, неподвижные, как статуи. Герцог сделал жест, указывая мне войти.

– Эрвин, от тебя требуется лишь быть абсолютно честным. Император давно хотел встретиться с тобой, и твоё выступление на параде окончательно убедило его.

Я кивнул, готовясь войти в приёмную, и ещё раз взглянул на герцога, который тихо добавил:

– И не забывай: твоё будущее только начинается, и оно зависит от каждого твоего решения, от каждого слова.

Мы оказались в большой приёмной, где на стульях уже сидело несколько генералов в парадных мундирах, некоторые из них обменялись с герцогом формальными приветствиями. Окинув взглядом присутствующих, я сразу заметил: не все из них были рады видеть его здесь. Их взгляды, полные сдержанной, но почти открытой неприязни, сказали больше, чем любые слова. На меня, стоящего по стойке смирно, смотрели как на диковинку, и дружелюбия в этих взглядах тоже было немного.

Через пару минут герцог выглянул из дверей, ведущих в кабинет, и кивнул, приглашая меня войти. Я шагнул в просторный, но удивительно скромный кабинет. Всё здесь было просто и функционально: удобный рабочий стол, массивное кресло без лишних украшений, рядом большой стол для совещаний, а в углу стоял низкий столик с шахматной доской, где фигуры были расставлены, будто кто-то прервался в разгар партии. На столе императора лежало несколько бумаг, авторучка, карандаши – всё в порядке, отточено до минимализма.

Сделав пять строевых шагов от двери, я замер по центру кабинета и чётко произнёс:

– Здравия желаю, ваше императорское величество!

Император, сидевший за столом, поднялся и, подойдя ко мне почти вплотную, внимательно оглядел меня, его взгляд был пронизывающим, но одновременно мягким. Улыбнувшись, он произнёс:

– Похож… Похож, – он усмехнулся своим мыслям.

Затем он вернулся к своему столу, взял в руки альбом с нотами и, перелистывая его, сказал:

– Мне доложили, что идея такого необычного выступления на параде принадлежит тебе, юноша. И оба марша, которые прозвучали на параде, ты тоже написал сам. Верно?

– Так точно, ваше императорское величество, – ответил я, стараясь скрыть охватившее меня волнение.

Император кивнул, и его лицо озарилось тёплой улыбкой.

– Я также слышал, что это не единственные твои труды, – он похлопал по альбому. – Мне сообщили, что ты создал и эти мелодии. Верно?

– Так точно, ваше императорское величество. Это тоже моя работа, – подтвердил я.

Стоящий неподалёку герцог усмехнулся и добавил с лёгкой ноткой гордости:

– ваше величество, это ещё не всё. Шахматы, шашки, домино, бильярд, а также разборные чугунные печки, которые армия закупает в больших количествах, – всё это его изобретения.

Император удивлённо приподнял брови, а герцог продолжил:

– Даже эта авторучка, как я узнал буквально только что, – он кивнул на ручку, лежащую на краю стола, – это тоже его изобретение.

Император улыбнулся, посмотрев на меня с лёгким восхищением.

– Что ж, ты, Эрвин, явно одарённый юноша. Империя может гордиться такими подданными. А что касается маршей, они действительно впечатлили меня. Как, ты говоришь, называется первый?

– Кадетский марш, ваше величество, – ответил я.

Император на мгновение задумался, затем продолжил:

– А как называется второй?

– Пока никак, ваше императорское величество, я ещё не придумал названия.

Император поджал губы, словно обдумывая, затем его лицо озарилось идеей:

– Что ж, – он остановил на мне взгляд, – я предлагаю назвать его «Гвардейским маршем». И как шеф гвардейского полка прошу у тебя, юный автор, разрешения использовать его в качестве парадного марша для нашей гвардии.

Я почувствовал, как внутри у меня что-то ликующе дрогнуло. Ощущение гордости едва не захлестнуло меня, и, сдерживая волнение, я коротко кивнул:

– Для меня это великая честь, ваше императорское величество. Конечно, я согласен.

Император улыбнулся и взял в руки колокольчик, звон которого раздался по всему кабинету. Вскоре вошёл офицер в чине полковника, приветствуя императора.

– Подготовьте два указа, – велел ему император. – В первом укажите, что за создание марша для императорской гвардии мы награждаем кадета Эрвина Вайса званием почётного гвардейца с правом ношения знака гвардии.

Полковник почтительно склонил голову.

– Будет исполнено, ваше императорское величество.

Император продолжил:

– Второй указ: за его заслуги перед империей и изобретения, принёсшие большую пользу, наградить кадета Эрвина Вайса медалью «За заслуги».

Полковник кивнул, готовясь выйти, и, посмотрев на меня с уважением, тихо произнёс:

– Поздравляю вас, юноша. Это большая честь.

Император подошёл ко мне ближе и, положив руку мне на плечо, тепло сказал:

– Вайс, пусть этот день станет началом великих свершений для тебя.

Когда я вернулся к однокурсникам с медалью и гвардейским знаком на груди, они буквально осыпали меня вопросами, толпясь вокруг и норовя потрогать медаль.

– Эрвин, откуда у тебя это? – удивлённо спросил Саймон, дотрагиваясь до знака гвардии.

– Да так вот получилось, – ответил я сдержанно, хотя было приятно поделиться хоть маленькой частью того, что произошло.

Тут в коридоре раздались шаги, и появился майор Штайнер. Он тут же приказал:

– Построиться!

Кадеты быстро заняли свои места, а я оказался перед строем, пока Штайнер, держа в руках бумаги, громко и чётко зачитал императорские указы. Удивление на лицах ребят сменилось восхищением, и, казалось, все вопросы сами собой отпали. В глазах некоторых можно было прочитать нескрываемую гордость. Но вот чего в их глазах, к моей радости, не было, так это зависти.

После того, как майор отошёл, ко мне снова подошли Саймон и Андрей, глаза которых светились любопытством.

– Ладно, так что там было во дворце? – Саймон наклонился ближе, как будто ждал какого-то невероятного признания.

– Да, расскажи, как там? И что за император у нас, строгий или нет? – добавил Андрей, толкая меня в бок.

Я усмехнулся, вспоминая встречу.

– Во дворце всё очень красиво, но в каждой детали чувствуется мощь и сила империи. Сам император… – я немного подумал, подбирая слова, – он внушает уважение, и в его присутствии чувствуешь себя совсем маленьким, даже если вроде бы он общается с тобой на равных.

Андрей и Саймон переглянулись, и Андрей, заметив мой взгляд, вдруг смутился.

– Слушай, Эрвин, тут такое дело… – Он немного помедлил, неуверенно почёсывая затылок. – Ты не хочешь поехать со мной и Саймоном на день рождения моей кузины? Понимаешь… там будет её подруга, и…

– Которая Андрею, похоже, нравится! – подколол его Саймон, смеясь.

Андрей покраснел, и, неловко махнув рукой, попытался объясниться:

– В общем, она действительно мне симпатична, и, думаю… ну, присутствие друзей меня подбодрит, что ли.

Я рассмеялся, похлопав его по плечу.

– Помочь другу в амурных делах – дело святое, – ответил я. – Конечно, я согласен.

– Вот спасибо, Эрвин! – обрадовался Андрей. – С вами-то мне будет проще.

Мы отправились к майору Штайнеру, чтобы попросить увольнение. Как только мы вошли в его кабинет, он, отложив бумаги, вопросительно посмотрел на нас.

– Итак, в чём дело, господа?

Я сделал шаг вперёд и пояснил:

– Господин майор, мы хотели бы попросить увольнение. Повод – посещение дня рождения родственницы Андрея.

Штайнер изучающе посмотрел на нас, а потом кивнул:

– Вы трое отличники и дисциплину не нарушали. Хорошо, разрешаю. Но чтобы никаких приключений! Я надеюсь на ваше благоразумие, господа.

Андрей стоял с едва заметной улыбкой, а Саймон легонько толкнул его локтем.

– Слышал? Без приключений, – шепнул он, еле сдерживая смех.

– Разрешите идти, господин майор? – спросил я.

– Идите, и помните, что к вам теперь будет повышенное внимание. Не уроните честь нашего корпуса, господа кадеты, – с едва скрытой усмешкой ответил Штайнер.

Мы дружно покинули кабинет, и едва оказавшись за дверью, Андрей воскликнул:

– Всё! Теперь уж точно всё получится!

Мы ехали в поместье на карете, и, судя по виду из окон, оно находилось в живописной местности примерно в десяти километрах от столицы. Леса и поля, словно акварельный фон, сменяли друг друга за окном, и я заметил, что Андрей стал немного нервничать, поглядывая на нас с Саймоном и потирая руки.

– Ты чего такой взволнованный? – спросил его Саймон, подмигивая. – Готовишься к встрече?

Андрей покраснел и пробормотал:

– Просто хочу, чтобы всё прошло… ну, как положено.

Когда мы прибыли, нас встретили очень радушно. После застолья и вручения подарков имениннице, молодёжь решила оставить старших и перебраться в музыкальный салон для более непринуждённого общения. Вначале мы играли в фанты, и мне было интересно наблюдать за Андреем, который всякий раз смущённо краснел, когда предмет его симпатий, подружка кузины, поглядывала в его сторону.

– Андрей, а ты чего весь такой напряжённый? – не выдержал я, наклоняясь к нему. – Расслабься, мы здесь для удовольствия.

– Эм, да, да… Я просто… ну, понимаешь, – начал он, снова смутившись.

– Ох уж эта романтика, – вздохнул Саймон, весело подталкивая его локтем. – Если хочешь, мы поможем.

Через некоторое время именинница предложила показать свои музыкальные таланты. Она села за рояль, сказала, что исполнит новомодный романс, и заиграла, затем начала петь: «Белой каралии гроздья душистые…» Её исполнение было трогательным, и многие слушали, затаив дыхание. Когда она закончила, повернулась ко мне и, улыбнувшись, сказала:

– Знаете, Эрвин, говорят, автор этого романса – ваш однофамилец. Какое совпадение!

Я едва сдержал улыбку, но Андрей чуть ли не подпрыгнул на месте, не выдержав. Он вопросительно посмотрел на меня, ёрзая, и словно говоря глазами: «Ну, можно? Можно?» Я вздохнул и кивнул ему, понимая, что рано или поздно он всё равно проболтается.

– Никакой это не однофамилец, кузина! – с гордостью сказал он. – Это Эрвин сам написал! Многие мелодии, которые ты слышала, – его авторства.

Все разом удивлённо посмотрели на меня, а я, смутившись, кивнул:

– Ну… да, это правда. Я и написал.

Тут посыпались восторженные возгласы и хлопки, кто-то попросил меня сыграть что-нибудь ещё, и вечер неожиданно превратился в мой сольный концерт. Подойдя к роялю, я улыбнулся и под звуки одобрительных аплодисментов сыграл несколько мелодий. Публика была в восторге, и через некоторое время даже взрослые гости, услышав музыку, подтянулись к нам.

Пока я играл, поглядывал на Андрея – кажется, его план сработал. Подружка кузины, к которой он явно питал симпатию, была возле него, и в какой-то момент они пошли танцевать. Когда я закончил, Саймон усмехнулся и шепнул мне:

– Слушай, кажется, наш парень попал. Гляди-ка, как они вертятся! Ещё чуть-чуть, и свадьба, как думаешь?

Я усмехнулся в ответ:

– Ну, не будем загадывать, но начало, скажем так, многообещающее.

Когда Андрей наконец вернулся к нам, счастливо улыбаясь, Саймон не удержался и подколол его:

– Ну что, дружище, как оно – танцевать с музой?

– Прекрати, – засмеялся Андрей, смахивая с лица остатки смущения. – Я ведь не единственный здесь, кому кто-то нравится!

– Ну, мы-то скромнее, – ответил я, хлопнув его по плечу. – Ладно, наслаждайся моментом, это твой вечер.

Время пролетело незаметно, и наконец, когда празднование подошло к концу, мы попрощались со всеми, поблагодарили за тёплый приём и направились к карете. Пока мы ехали обратно, Саймон, уставившись на Андрея, спросил:

– Слушай, так ты с ней ещё встретишься? Какие планы?

Андрей, сияя, пробормотал:

– Надеюсь. Она вроде сказала, что тоже хочет увидеться снова. Спасибо, ребята, что поехали со мной.

Я улыбнулся, глядя на ночное небо за окном:

– Мы всегда рядом, если надо.

Садясь в карету, я заметил, что кучер как-то странно переглядывается с одним из слуг, но особого значения этому не придал – мало ли, может, он просто попросил привезти ему из столицы бутылку вина или что-то ещё.

Мы ехали уже приличное время, когда вдруг раздался выстрел, и карета резко остановилась. Дверцы с обеих сторон распахнулись, и нас троих буквально вышвырнули на землю. Не успел я подняться, как мне в грудь упёрлось острие клинка. Рядом сражённые этим же внезапным нападением лежали Андрей и Саймон, каждый из них в таком же положении, как и я.

В тусклом свете я заметил, что с другой стороны кареты происходила какая-то возня. Через пару минут оттуда появился здоровенный громила, грубо выталкивая нашего кучера. Руки у того были связаны за спиной, а под глазом красовался фингал.

– Сидеть тихо, и тогда ни один из вас не пострадает, – прорычал громила. – Как только за вас заплатят выкуп, вернётесь домой целыми и невредимыми.

– Да ну? Прямо все целыми? – язвительно пробормотал я, бросая взгляд на Андрея и Саймона, которые смотрели на меня в ожидании.

– А ну замолчать! – рявкнул бандит, явно раздражённый моими словами. – Встать и руки за спину, сейчас вас свяжут.

Меня вся эта ситуация совершенно не устраивала. Неизвестно, знали ли эти бандиты, кто я, но если узнают, что я сын герцога, они могут продать меня кому-то, кому будет выгодно использовать меня против отца. Надо было срочно действовать.

Нас грубо, буквально за шкирку, поставили на ноги. Пока бандит, стоявший рядом со мной, отвлёкся, распутывая верёвку, он на миг потерял бдительность. Свой клинок – длинный, с явными чертами японской катаны – он воткнул в землю, так же, как и те, кто связывал Андрея и Саймона. Грех было не воспользоваться этим шансом. Секунду спустя я резко сместился в сторону, выхватывая клинок из земли, и молниеносным движением снизу вверх и в сторону резанул бандита по животу. Тот издал хрип и повалился, схватившись за рану. Уроки Алана очень даже пригодились.

Продолжая движение, я нанёс сильный удар сверху и сбоку следующему бандиту, почти снеся ему голову. Третий, опомнившись, вскинул клинок в мою сторону, но я отбил его выпад и вонзил клинок прямо в его грудь. Он всхрипнул и рухнул на землю спиной вперёд.

На какой-то миг я потерял из виду громилу, который, видимо, был их главарём, и это чуть не стоило мне жизни. Тот выстрелил в меня из монструозного револьвера, но, к счастью, третий бандит, падая, потянул меня за собой, и пуля просвистела над моей головой. Выпрямиться я не успел: расстояние между мной и главарём было слишком большим, чтобы атаковать его клинком, и он мог легко нашпиговать меня свинцом.

В этот момент Саймон с громким криком бросился ему под ноги, сбив его с ног. Громила выстрелил, но промахнулся, и пуля угодила в одного из его уже мёртвых людей.

– Саймон, прикрывай! – выкрикнул я, пытаясь освободить застрявший клинок.

Не успел я что-то предпринять, как Андрей, подняв здоровенный камень, с размаху опустил его на голову главаря. Тот дернулся и затих, распростёртый на земле.

– Держи ему руки, пока я его связываю, – сказал я. Андрей, обессиленно выдохнув, кивнул, прижимая главаря к земле.

Среди всего этого хаоса я заметил кучера, который глядел на меня с ужасом. Кучер был в шоке – только что он видел, как какой-то «пацан» за какую-то минуту разделался с его, в этом у меня почему-то не было никаких сомнений, дружками и сейчас направляется к нему, неся окровавленный клинок в руке.

– С-сэр… пожалуйста… я не… – заикаясь, начал он, пятясь назад и глядя на моё оружие.

– Говори. Всё как есть, – тихо приказал я, приближаясь к нему, и, для устрашения поднёс острие клинка к самому носу кучера.

Его колени задрожали, и в полумраке я увидел, как спереди на штанах у него расплывается тёмное пятно.

– Мы… мы думали только выкуп… потом за границу… слуга в имении помогал, подал сигнал, когда мы выехали, – пролепетал кучер, глядя на клинок. – Они… они бы никому ничего не сделали!

– Не сделали? Вы только что собирались связать нас и не факт, что отпустили бы потом, – холодно ответил я, едва удерживаясь, чтобы не отметелить его, словно тряпичную куклу. – Ты знаешь, на кого вы руку подняли?

– Прошу, я… я не думал, – забормотал он, с ужасом отводя взгляд.

Я кивнул Андрею и Саймону, стоявшим с обалделым видом, всё ещё не осознав, что вокруг них трупы и эти трупы стали результатом действия их товарища:

– Свяжите его надёжно, чтобы на этот раз он не сбежал.

После того как мы крепко связали его и остальных, я решил, что действовать надо быстро.

– Андрей, ты возвращайся в имение и скажи, чтобы задержали того самого слугу. Саймон, тебе в столицу, до ближайшего полицейского участка. Двигайтесь без задержек.

– Эх, поработали на славу, – выдохнул Андрей, поправляя воротник и кивая.

– Что ж, бывает и такое, – мрачно добавил Саймон, переглянувшись со мной. – Удачи, Эрвин. Будем надеяться, что они не успели сообщить кому-то ещё.

Я кивнул, наблюдая, как они выпрягают пару лошадей из упряжки и, лихо вскочив на них, скрываются в темноте, и сел ожидать, пока прибудет подкрепление.

Ждать пришлось почти два часа под непрерывный скулёж кучера. Сидя на скамейке этого водителя кобылы среди поверженных бандитов, я поочерёдно осматривал дорогу, надеясь увидеть свет фонарей. Андрей и Саймон выполнили свою часть задания: из тьмы показался отряд полицейских. Прежде чем я успел их окликнуть, они заметили нас и направились к месту схватки.

– Это те самые? – спросил командир, услышав наши короткие ответы и взглянув на связанные тела.

– Да, – кивнул я, показывая на кучера и главаря. – Главарь получил удар по голове, но ещё дышит. А этот… – я кивнул на кучера, который съёжился под их взглядами, – признался, что они готовили похищение ради выкупа.

Полицейские переглянулись, и командир недовольно качнул головой:

– Не ожидал такого от наших «порядочных кучеров». Столица их, видать, испортила. Ну что ж, забираем их.

Подойдя к пленным, полицейские быстро и умело проверили их узлы, убедившись, что ни один не развяжется.

– Вы трое сами управились с этой шайкой? – с уважением спросил один из полицейских, бросив взгляд на меня.

– Да, пришлось, – ответил я, пожимая плечами. – Другого выхода у нас не было.

Кучера и главаря отвели, а затем, так сказать, по горячим следам, начался допрос. Мы трое, уставшие, но держась с достоинством, пересказали всю историю, объяснили обстоятельства схватки. Командир записал наши показания, после чего с облегчением заметил:

– Отлично справились, юноши. Отдохните, а завтра поговорим ещё раз.

Мы вернулись в казарму лишь на следующий день, усталые, но довольные, что наконец-то завершилась эта опасная история.