Все происходит четко и последовательно по сценарию Екатерины. Без двух минут она появляется на пороге моего кабинета, а ровно в час мы обе уже одетые выходим из здания.

Погода радует солнечным погожим денёчком, отсутствием дождя и порывистого ветра. Потому неторопливо, нога за ногу, прогуливаемся по липовой аллее в сторону пруда, где запасливая подруга достает несколько кусков батона, завернутых в целлофан, и кормим пузатых уток. Чуть позже с комфортом устраиваемся в небольшом, всего на пять маленьких круглых столиков, кафе и заказываем по огромной чашке горячего шоколада и по три больших, обсыпанными сахарной пудрой пончика.

– Мм-м, Машунь, как же я их обожаю, – делится впечатлениями Ионова и, совершенно не обращая внимания на посторонних, откусывает за раз треть булочки и закатывает в восторге глаза, – когда их вижу, обо всем на свете забываю, даже о диете. Выпечка – моя слабость.

– Какая диета? Ты же тощая, словно весь месяц на хлебе и воде сидела, – подкалываю ее для порядка и тоже отправляю в рот приличный кусок теплого сладкого кругляша, обжаренного в масле. – Нее, Кать, сюда часто ходить нельзя, опасно для фигуры. Иначе придется прикупать гардероб на пару размеров больше.

– О, кстати, о фигуре. Как раз об этом я и хотела с тобой поговорить, – Катюша вздергивает вверх блестящий от жира палец. – Ты сегодня вечером не занята?

– Нет, – мотаю головой, припоминая, что единственные планы – это поход к родителям в воскресенье.

– Прекрасно! Значит, вечером идем в клуб! – растягивает хитрющую улыбку подруга и тут же тыкает в мою сторону ноготком. – Отказы не принимаются. Я проставляюсь за отпуск.

– Ка-ать, я по клубам не хожу, – отрицательно качаю головой. – Уже года четыре.

Ага, как раз с того последнего раза, после которого вместо теплой влюбленности к Султанову осталась лишь тихая ненависть и презрение.

– Ничего не знаю! – вертит головой из стороны в сторону упертая вредина. – Прохорова, в этом городе у меня нет подруг, а я очень хочу развеяться и потанцевать! Пусть не лезгинку, – тут она смешно фыркает, – уверена, ее они нам даже под заказ не включат, но под что-то заводное – очень-очень! Ну не Петруччо же мне с собой тащить?! Ну, Манюнь, ну, пожалуйста! Обещаю, если будет совсем плохо, то уйдем пораньше.

– Вот же ты… лиса хитрозадая! – соглашаюсь, скривив нос. – Надеюсь, я об этом не пожалею.

***

Темно-синие джинсы скинни с завышенной талией, черная футболки с известным лейблом, невысокие чуть выше щиколотки замшевые сапожки-гармошки на устойчивом каблуке цвета фуксии и клатч под стать – заморачиваться с подготовкой к вечеру в клубе нет желания. Одеваю то, в чем будет удобно и комфортно. Но волосы все же подвиваю крупными локонами и оставляю распущенными, а также делаю чуть более яркий макияж, подчеркивая так называемый «кошачий взгляд» зеленых глаз.

– Красотка, – подмигиваю собственному отражению в зеркале и сверяюсь с часами на телефоне, подсказывающими, что такси приедет через десять минут.

Тянусь за пальто, как шорканье ключа в замочной скважине привлекает внимание и настораживает.

Это еще что за прикол?

На носочках подхожу к дверному глазку, чтобы посмотреть, что происходит на площадке, и кто ломится в мою квартиру, пугая меня до икоты. И отскакиваю на шаг, испугавшись громкой трели звонка.

– Ну, Катюха, как в воду глядела, когда решала сменить мне личину, – шикаю негромко, торопливо стараясь упокоить заполошное сердце.

Нервы совсем ни к черту!

Может, действительно валерьяночкой запастись?

Ага, в двадцать восемь лет. А к пятидесяти купить квартиру в доме с аптекой, чтобы далеко не ходить.

Подначиваю себя и нешироко распахиваю дверь.

– Здравствуй, Вадим, – приветствую бывшего молодого человека, подпирающего косяк.

– Привет, Маш, – хмурится Кравцов и протягивает мне… ключи. – Я что-то не понял, ты личину поменяла? Ключ не смог вставить.

– Не я лично, но мыслишь ты в правильном направлении: замок новый, – киваю, обнимая себя за плечи. – Ты за вещами?

Уточняю причину нашей встречи.

Гадать нет желания, да и времени в обрез. Не хочу опаздывать и заставлять Ионову ждать. Во-первых, это будет некрасиво с моей стороны, потому что время оговорено четко, во-вторых, я проецирую ситуацию с опозданием на себя и понимаю: мне однозначно не хотелось бы в одиночку пританцовывать у входа в клуб перед кучками посторонних, ломающих о тебя глаза.

– Ну-ууу, вообще-то не только, – тянет бывший, заглядывая мне через плечо. – В дом-то хоть пригласишь? Не на пороге же разговаривать.

Хм, может он и прав, но я все-таки даю себе минутку на размышления.

– Проходи, – распахиваю дверь шире, приняв решение, и ухожу в комнату за вещами. – Держи, – протягиваю сумку. – Тут все. И да, я на диване чек на запчасти нашла на большую сумму, выкидывать не стала, в боковой карман положила.

– Ого, – прищуривается Кравцов и тут же кивает, – о`кей, спасибо. А может, чаем угостишь? – глазами указывает на кухню и предпринимает попытку расстегнуть куртку.

– Прости, не могу. Опаздываю, –отрицательно мотаю головой и снимаю с вешалки пальто.

Ловлю себя на интересной мысли, что извиняюсь исключительно по привычке, ведь я – девочка культурная. На самом же деле не испытываю никакой неловкости. Мне параллельно, обидится он или нет.

Вообще в голове зреет мысль, что я изначально сглупила, решив сойтись с этим человеком. Не мой он. Совершенно.

Неделю не видела. И разве скучала?

Нет.

Ни разу.

Ни денечка.

Блин, да я даже поплакать забыла, что меня бросили. И фиг бы с ним, что я сама предложила расстаться. Ведь девочкам, чтобы поплакать, особый повод не нужен. А если нужен, так его найти – минутное дело. С нашей-то фантазией.

А я не искала. Ни повода, ни слез, ни плохого настроения.

У меня все прекрасно.

– Куда намылилась на ночь глядя? – хмыкает, вроде как улыбаясь, Вадим, но, зная его чуть меньше года, понимаю, внутри парня уже зреет недовольство. – Ты ж домоседка, лишний раз носа на улицу не показываешь. К родителям что ли с ночевкой?

– Ну да, к ним родимым, – решаю воспользоваться подвернувшейся лазейкой.

Кравцов и моя маман – еще те закадычные враги, которые нормально сосуществуют лишь в параллельных реальностях. Нет, при встрече оба ведут себя слаще меда, а как разбегутся, каждый норовит поддеть другого, приседая на мои бедные уши. Потому поездка в маме – это стопроцентная гарантия, что со мной за компанию не напросятся.

– Я-ясно, – тянет Вадим гласную, а заодно и руку к моему лицу.

Замираю, не понимая, то он хочет сделать, но Кравцов лишь гладит слегка шершавыми пальцами щеку и делает шаг ближе.

– Ма-аш, а я скучаю, – произносит шепотом, склоняя голову и стараясь поймать мой взгляд в ловушку.

Вот только либо ловушка сломалась, либо у птички крылышки подросли.

В последний момент поворачиваю голову в сторону, и вместо губ рот Вадима встречает мою щеку. И даже такой смазанный поцелуй вызывает в душе больше озноб, чем приятные ощущения. Кажется, после шумного беспредела, учиненного им во время пьянки, я стала невольно его побаиваться.

– Не надо, – произношу, не поворачиваясь, застывая статуей самой себе.

Не то чтобы сильно боюсь спровоцировать его на большее, скорее верю, что сам додумается отступить, поняв, что его предложение меня не заинтересовало.

– Почему? – шепчет тугодум, приобнимая и пробегая пальцами вдоль позвоночника. – Нам же было хорошо вместе.

А теперь мне хорошо вместе с диваном, вдвоем, и третий явно будет на нем лишним.

Ворчу мысленно и добавляю с издевкой…

Тем более, скоро Семен заселится. Так что тут вообще без вариантов.

– Было, Вадим, – признаю правду, но делаю акцент на прошедшем времени. – Сейчас меня устраивает нынешнее положение дел.

– А меня, Маш, не устраивает, – произносит Кравцов чуть громче, с обидой в голосе. – Мать достала нравоучениями. Не представляешь, как хреново жить с родителями.

– Так квартиру сними, – пожимаю плечами. – Ты же говорил, что откладывал на покупку, возьми оттуда.

Предлагаю оптимальный вариант.

– Маш…

Мое предложение явно пропускают мимо ушей, чтобы продолжить разговоры по душам. И я мысленно умываю руки.

Терпение не резиновое, да и таксисты нынче дотошные. Через пять минут не выйдешь – усвистят и не вернутся. А смска примерно столько времени назад и пиликала.

– Вадим, мне пора, – выворачиваюсь из надоевших объятий, снимаю с вешалки пальто и, распахнув входную дверь, предлагаю гостю выйти первым.

Мне еще личину запереть нужно.

Новыми ключами.

Глава 10

К клубу подъезжаю через минуту после назначенного времени, передаю водителю заранее оговоренную оператором службы такси сумму за проезд и, оглядываясь по сторонам, неторопливо направляюсь ко входу.

С Ионовой мы договорились дождаться друг друга на улице. Но вдруг она приехала раньше и, успев замерзнуть, прошла внутрь? Все-таки на дворе не май месяц, а почти самая настоящая зима, особенно по вечерам. И не важно, что в этом году снег еще ни разу не выпал, зато заморозки такие, что отсутствие шапки на голове очень даже ощущается.

Встроенная точечная подсветка крыльца дает неплохое освещение, но знакомой фигурки нигде не наблюдаю. По лицам толпящихся тут и там группок молодежи стараюсь сильно не глазеть. Действует давнишняя привычка – не сталкиваться ни с кем взглядами, чтобы не привлекать ненужное внимание. Те же лица, что все же попадаются в поле зрения, кажутся все, как один, моложе меня.

И это напрягает.

Детский сад на выгулке. Боже мой, что я тут забыла?

Вопрошаю, мысленно закатывая глаза и прикидывая возможность избежать посещения клуба.

Нет, ну правда, будто старая кошелка пришла задом потрясти. Не иначе.

Маман узнает, точно засмеет. Хмыкаю, качая головой. Хотя, нет. Вру. Маман узнает, по головке погладит и скажет: «Правильно, доча, гуляй пока молодая, только папке не говори. Он у нас закостенелый консерватор, не оценит. Начнет тебе сопровождающих подыскивать».

А вот не-свекровь… Упрыгивают мысли в совсем уж неправильное направление. У-ууу, нафиг-нафиг… Об А.Б. забыли и не вспоминаем. Как говорят, не к ночи будет упомянута.

– Привет, я тут, – как ураган налетает сбоку довольная Катюшка, заставляя вздрогнуть в испуге. – А я тебя в такси ждала, – кивает она в сторону отъезжающей машины с шашечками и подхватывает под руку. – Мне такой болтливый паренек-таксист попался, всю дорогу не умолкал, даже когда подъехали. И пусть мои уши устали от его лапши, зато мерзнуть не пришлось. А ты чего слегка припозднилась? Неужели хотела отлынить от обещания?

– Не хотела, так вышло, – признаюсь Ионовой, когда мы проходим внутрь и неторопливо раздеваемся в гардеробе.

А пока оплачиваем вход и поправляем прически перед зеркалами, выкладываю причину мини-задержки.

– Вот же клоун, – хмыкает Катя, выслушав историю про Кравцова с ключами, и тут же хитро прищуривается, – погоди-ка, Манюнь, так те цветы, что я у тебя дома на неделе видела и сегодня в обед на работе – это не попытка бывшего извиниться и вернуться в уютное любовное гнездышко?

Прикусываю губу, нервно собираю волосы в охапку и перекидываю их на одну сторону, и все это время раздумываю над ответом. Но, оказывается, Катерине никакой конкретики не требуется, она делает свои собственные выводы.

– Поня-ятно, – расплывается в широкой улыбке. – Молодец, Машунь! Вот просто молодец! И всё! И знай, кто бы не был твой новый поклонник, я его заранее одобряю! Щедрый, умный и вкус у него хороший. Так что – зачет!

Перечисляет, загибая пальцы.

– Эй, тормози, – обхватываю ладошку подруги, прекращая ее нелепое занятие, и смеюсь, потому что на довольную моську Ионовой по-другому смотреть невозможно, – всё совершенно не так, как ты себе сейчас напридумывала. Этот человек – совсем не поклонник.

– Ну да – ну да, не поклонник… Какой-то красавчик заваливает тебя не копеечными букетами просто со скуки. Ты права, Машунь, – хихикает заразка и меняет тему прежде, чем успеваю снова возразить. – Кстати, заметь, как мы с тобой идеально сочетаемся во вкусах. Оделись, как сиамские близнецы.

– Ой, точно. Прикольно.

Осматриваю наряд Кати. Синие джинсы и белую футболку. А на ногах светло-бежевые казачки и сумочку, перекинутую через плечо, им под цвет.

– Ну что, в бар? – кивает подруга, когда мы минуем охрану.

Те профессиональным взглядом быстро сканируют содержимое наших клатчей, ставят печати на запястья и, желая приятного отдыха, освобождают проход в мир полумрака, громкой музыки и развязной публики.

– Давай, – соглашаюсь, осматриваясь по сторонам.

За прошедшие годы в «Зазеркалье» практически ничего не изменилось. Точнее сменилась мебель и немного дизайн, стало комфортней и солидней, что ли, но расположение баров, стеклянных кубов для девочек из гоу-гоу, зон отдыха и танцполов осталось на своих местах. Как и множество зеркал, вмонтированных в черные глянцевые панели стен, из-за чего клуб и получил свое название.

– Шампанского или вина? – предлагает Ионова, рассматривая бутылки с алкоголем, выставленные на подсвеченных фиолетовой подсветкой полках в баре.

Предложение само по себе не несет в себе никакой угрозы, но вдоль позвоночника будто кусочком льда проводят, заставляя напрячься и вздрогнуть. Воспоминания о неприятном и грязном прошлом, вполне легко игнорируемые дома и на работе, тут, в клубе, будто оживают и только и ждут момента, чтобы напасть и заставить пережить их снова.

К черту!

Все в прошлом.

Встряхиваю волосами, прогоняя прочь черные мысли, и отрицательно качаю головой на предложение подруги. Притягиваю поближе к себе пластиковое меню, лежащее рядом, но чуть в стороне, и пробегаюсь по нему взглядом.

– Нет, я буду вот этот коктейль, – тыкаю пальцем в симпатичную фотографию запотевшего фужера с кусочком лимона и вишенкой, когда бармен оказывается поблизости.

– О, одобряю, – заглянув через плечо, соглашается Катюша и кивает молодому человеку за стойкой. – Приготовьте два, плиз.

– Понял, принял, – кивает, улыбнувшись, тот и ловко приступает к выполнению заказа.

– Посидим где-нибудь? И у стойки останемся? – осматриваясь и пританцовывая под ритмичный микс, уточняет Ионова.

И так пластично и с огоньком у нее получается двигаться, что, не сдержавшись, прыскаю от смеха.

– Катя, прекрати совращать бармена, он нам еще чего-нибудь не того намешает, да и позже еще на своем рабочем месте пригодится, – шепчу ей на ухо. – И соседей слева заодно не заводи. А то мальчики уже поплыли.

– Ой, да пусть любуются на красивых девочек, – подмигивает мне голубоглазая хитрюга, скосив глаза налево и направо. – Все равно им большее не светит. У нас девичник, Машунь, поэтому все красавцы и не очень – по боку. Так что с местами решаем?

– Не знаю, – пожимаю плечами, бросая взгляд в сторону зоны отдыха, – наверное, все занято, мы же не бронировали.

– А я вам организую, – вклинивается в разговор бармен, выставляя готовые коктейли и одновременно посылая Катюшке пылкий взгляд, – вам же на двоих столик нужен? Верно?

– Верно-верно, Ан-тон, – подмигивает просиявшему парню Ионова. – Мы будем очень признательны Вашей помощи.

– Можно на «ты», – активно налаживает связь нечаянный помощник. – Подождите минутку, сейчас я всё уточню.

– Конечно, Тоша, не торопись, – упираясь ладонями в барную стойку и виляя попой и плечами восьмерки под музыку, соглашается Катюшка.

Я же прикусываю губу и отворачиваюсь, чтобы не заржать в голос.

Ну, Ионова, ну, звезда.

И это мы только десять минут в клубе.

***

Следующая пара часов проходит примерно в таком же стиле. Катюшка, словно ее год держали привязанной к стулу, а сегодня выпустили на волю, танцует практически постоянно. Сидя на диванчике за столиком и распивая коктейли, по дороге на танцпол и на самом танцполе, по пути в туалет и в очереди к зеркалу. Она, даже поднимаясь по лестнице на второй этаж, умудряется сплясать, из-за чего троица подвыпивших парней ей улюлюкает и свистит в след.

– Ионова, угомонись, у меня сейчас щеки лопнут от хохота, – смеюсь и предлагаю ей немного отдохнуть на балкончике второго этажа.

Там как раз свободно. Можно присесть на пуфики и понаблюдать за танцующими внизу, а еще дать немного расслабиться ушам. Все-таки с непривычки я слегка глохну от громкости.

– О, как тут прикольно. Вид обалденный, – соглашается подруга и кивает в сторону мини-бара, – давай тогда еще по коктейлю возьмем. Последнему. Я сейчас всё организую.

– Не откажусь. Только я сама, – перехватываю ее за руку, не пуская. – А ты пока охраняй места, расслабляйся и копи силы на новый заход.

Придумываю повод сходить к бару вместо нее.

Не могу я открыто признаться Катерине, что в силу прежних страхов никому не доверяю в вопросе организации напитков. И даже за барменами слежу, пока те их готовят, чтобы ничего лишнего не добавили. Когда тебя предает близкий человек, которому ты прежде доверяла как самому себе, внутри будто что-то рушится, начинаешь не только дуть на воду, как говорит пословица, но и на уровне инстинктов опасаешься подставы вообще от каждого. Как бы хорошо к нему не относился.

– Машунь, да я совсем не устала, – несутся вслед заверения Ионовой, – у меня обувь удобная.

– Ага, я заметила, и вместо батареек энерджайзер два встроенных супермощных аккумулятора, – подмигиваю ей, оборачиваясь на пару секунд. – Не сбегай, я скоро.

Грожу пальцем.

– Да куда я денусь, – фыркает Катюша, все-таки плюхаясь на пуф.

Я же машу ей ладошкой и с улыбкой, шагаю вперед.

– Аккуратнее, красотка, – чьи-то руки ловят меня, не успеваю до конца повернуться. – Вау, вот это глазища. Реально зеленые. Девушка, кажется, я влюбился с первого взгляда.

Молодой человек, которого еще пару секунд назад здесь точно не было, обхватывает меня за талию и широко улыбается, демонстрируя отсутствие одного из верхних передних зубов. Но больше настораживает сильный алкогольный запах.

– Рада за Вас, только руки уберите, пожалуйста, – стараюсь отшагнуть назад.

– Ой, да брось ты. Давай лучше познакомимся? – переходит на «ты» незнакомец, игнорируя мою попытку увеличить расстояние.

– А давай не будем, – тоже решаю больше не расшаркиваться и спихиваю с себя наглые конечности.

Ненавижу, когда трогают посторонние. Потому уговариваю себя на последнюю попытку решить вопрос мирным путем и разойтись в разные стороны. Все же устраивать потасовку и махаться с пьяным парнем мне совсем не хочется.

– А падать точно не собираешься? Если что, я подержу, – не очень удачно шутит настырный незнакомец, не только не освобождая меня, а еще больше провоцируя.

Этот козел опускает ладони мне на попу и притискивает ближе к себе, лапая, как вздумается.

– Совсем одурел?

Рука летит по наглой роже раньше, чем успеваю обдумать правильность поступка. Звонкий хлопок явно на секунду деморализует противника.

А потом…

Честно говоря, я почти ожидаю ответного удара, но не того, что меня резко отдернут в сторону и закроют широкой спиной.

– Тебе еще добавить или просто руки вырвать? – негромко и будто бы слегка лениво интересуется гора, заслонившая меня от пьяного придурка.

– Чего? – нагло вздергивает подбородок бравый нахал, но увидев, кто перед ним стоит, тут же сдувается, как проткнутый иголкой воздушный шарик. – Э-э-э, Сулик, извини, братан. А это твоя? – кивает хамло на меня. – А я реально не знал. Прости, ладно. Бес попутал.

– Извинения не ко мне, – Султанов даже попытки сдвинуться не предпринимает, а парнишка белеет еще больше. И как будто даже трезвеет.

– Девушка, красивая, простите меня. А? Я пошутил, – растягивает он улыбку, бегая взглядом с меня на «гору» и обратно, – неудачно пошутил. Больше не буду.

– Бегом ушел отсюда, – делает резкое движение головой вперед Султанов, и горе-знакомец, забыв о своей влюбленности с первого взгляда, отскакивает от нас, как чумной.

– Простите, девушка, – несется мне уже с лестницы повторно.

Я же закатываю глаза и, резко выдохнув, поворачиваюсь к неожиданному защитнику.

– Благодарить не буду, – вскидываю подбородок и прищуриваюсь, глядя в темно-карие глаза, кажущиеся сейчас черными бездонными провалами.

Во мне столько адреналина кипит из-за дурацкой ситуации, что всю потряхивает. И я сама не предполагаю, во что это в итоге выльется. Не то в истерику с запоздалыми слезами от пережитого страха, не то в смех опять же с дальнейшими слезами.

– Не благодари, главное, успокойся, – Султанов перехватывает мою ладонь, которая оказывается, совершенно заледенела, и начинает растирать. – Сильно испугалась?

Отрицательно мотаю головой, потом киваю, а потом раздуваю ноздри, прикусывая губу.

Дьявол, кроет меня знатно.

– Ну, хочешь, ударь и меня. Я же, по твоему мнению, это заслужил, – решает пошутить свалившийся на мою голову спаситель. – Вдруг полегчает?

– Да иди ты к черту, Султанов! – рыкаю с чувством, резко выдергиваю руку и, крутанувшись, уношусь к бару.

Холодная минералка мне сейчас очень даже пригодится.

А тихий смех в спину… да ну, бред, этот засранец не умеет смеяться.

Глава 11

– Машка, привет! Пойдем погуляем вечерком? – предлагает Аленка, стоит поднять трубку.

– Холодно же, – отнекиваюсь, – да и устала я после рабочей недели. Может, лучше завтра? В субботу?

– Нет, хочу сегодня.

– С чего бы это вдруг? – интересуюсь у подруги, которая упорно стоит на своем.

– Хочу продолжения банкета. Восьмое марта на носу, как никак. Мы сегодня пусть и отмечали на работе, но было скучно. А душа желает праздника. О, точно! Маш, я придумала. Сделай мне подарок, пойдем в тот ресторанчик, что недавно открылся. На Арбатской. Посидим немного, потанцуем. Я тебя шампусиком угощу.

– Алён, – все еще пытаюсь избежать нежеланной прогулки. – Давай завтра?

– Завтра будет толпа, а я хочу танцевать сегодня. Ну, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… Ну, я же твоя любимая и обожаемая подруга, ты не можешь мне отказать.

Вот же хитрая лиса. Знает, что не могу и этим пользуется.

– Ла-адно, – произношу на выдохе. – Ко скольки собираться?

– К девяти, я заеду на такси. Одень платье, поняла? Обязательно! У нас праздник, мы должны блистать и покорять.

– Аленка, ты меня с ума сведешь, – фырчу, но уже понимаю, что сделаю, как просит Макарова.

Ресторанчик на Арбатской оказывается чем-то средним между ресторанчиком и небольшим клубом, потому что там, где собирается молодежь, по определению не может быть чинно, благородно и с оркестром. Есть и живая музыка, и ди-джей, а еще веселье, шум и дикие танцы. Правда и медляков включают больше, о чем догадываюсь уже позднее.

А в начале мы с Макаровой занимаем свободный столик, каких оказывается довольно много. Заказываем бутылку шампанского и тарелку фруктов. За болтовней о том, какими подарками нас обеих порадовали коллеги на работе, и в обсуждении новостей за неделю, пока не виделись, незаметно пролетает час. Или больше. Я особо не отслеживаю.

Незаметно заведение наполняется посетителями, а нам приносят вторую бутылку шампанского.

– Это подарок от соседнего столика, – улыбается официантка, глазами указывая, куда следует обратить внимание и кому сказать «спасибо».

– Ой, Артём, – расплываюсь в улыбке, маша рукой старому знакомому.

Оказывается, мой бывший одноклассник, переехавший с родителями в другой город на постоянное место жительства еще в восьмом классе, вернулся в наш город, чтобы навестить бабушку. Выбрался погулять с друзьями и тут заметил меня.

– Решил сделать тебе сюрприз в честь женского праздника, – подмигивает мне Викторов, кружа в танце. – Помнишь, я постоянно дергал тебя за рыжие косички? – смеется он и легко касается волос, перекидывая их за спину. – Совсем не изменились, все такие же вьющиеся. А ты все такая же красотка, радующая глаз.

– Спасибо, Тёмка. Сколько мы не виделись? Около четырех лет, наверное, – стараюсь припомнить хоть примерно. – А ты как сам? Наверное, отлично. Смотрю, по фигуре стал еще больше. Настоящий медведь.

Улыбаясь, пытаюсь обхватить бицепс. Но куда там. Надо, минимум, две ладони.

– Я хорошо. Пошел после одиннадцатого в морское военное, как всегда хотел. Выучился. Получил распределение, перебрался ближе к северу.

– Женился?

– Женился, Машутка, – широко улыбается Викторов, кружа меня в танце. – Моя Иришка двойню ждет, в конце июля отцом стану.

– Аааа, кла-аа-асс!!! – от души радуюсь за старого друга и обнимаю его за шею. – Поздравляю! Прекрасно-то как!

Тяжелый взгляд, что буквально впивается в затылок, вызывает кучу мурашек и желание передернуть плечами. Дожидаюсь очередного поворота в танце, чтобы понять, кому и что может не нравиться, и встречаюсь с темными лазерами неулыбающегося Сулеймана.

Ох ты ж, черт!

И они тут.

Осматриваю всю троицу. Султанова, Тищенко и Чернова, сидящих за соседним с нами столом. Последний, кстати, вновь во всю клеит Макарову, чему подруга несказанно радуется, изящно выгибая спинку и привлекая внимание к своей троечке.

– Твой что ли? – перехватывает мой взгляд старый друг, кивая на неулыбающегося Сулеймана. – Смотрит так, будто порвать хочет.

– Нет, не мой, – поворачиваюсь назад к Викторову и качаю головой, – просто знакомые ребята. Я же в комитет по физической культуре и спорту устроилась работать после института, а они – боксеры. Так что, можно сказать, я с ними почти коллега по работе. Не больше.

– Ясно, – хмыкает Артём, прищуриваясь, и что-то разглядывает у меня за спиной, – опять ты, Машутка, ничего дальше собственного носа не видишь. Как была наивной чистой девчонкой, так и осталась.

– Тёёём, – тяну, отрицательно качая головой, – перестань.

– Как скажешь, красавица, – легко соглашается мой партнер по танцу, но чуть позже все же добавляет. – А парнишка-то поплыл. Попомни мои слова, – и уже с улыбкой. – Ладно. Пойдем, провожу немного. Мне тоже пора к своим возвращаться, а то заскучали. Кстати, мы тут еще будем, если что, присоединяйся.

– Спасибо, Тёмка, я с подружкой, – в последний раз прижимаюсь к сильному плечу и отступаю. – Не представляешь, как рада была тебя увидеть.

– Я тоже…

– О, привет, Машенька, – расплывается в немного пьяной улыбке Тищенко, когда я обхожу столик троицы боксеров. По-другому к своему месту подойти не могу. – Опять с ума всех мужчин в округе сводишь?

Шутливо грозит пальцем мой почти друг.

– Привет, Санька, – улыбаюсь ему в ответ от души. – Нет, конечно, это бывший одноклассник.

– Смотри, ревновать буду и в боулинг больше не позову, – хохмит Шурик.

С уверенностью могу сказать, что пьяных терпеть не могу, потому что подспудно жду от них агрессии, но не от Тищенко. Он, как плюшевый мишка, всегда со мной ласковый и милый.

– Привет, – останавливаюсь за спиной Султанова и, набравшись храбрости, а точнее поддавшись пузырькам шампанского, что играют в крови, дотрагиваюсь до его плеча и, наклонившись, тихонько произношу на ухо, – с днём рождения, Сулейман! Желаю, чтобы твои мечты сбылись.

– О, не переживай, Мари, они непременно сбудутся, – растягивая ухмылку, комментирует мое поздравление Чернов и хлопает именинника по предплечью. – Правда, брат?

– Конечно, – поворачивает тот голову и обжигает меня серьезным взглядом, в котором полыхает горящее темное пламя, готовое спалить дотла в любую секунду. – Спасибо, Маша.

От его вибрирующего, пропитанного силой и уверенностью голоса мурашки бегут по коже, а сердце сбивается с ритма.

– Всегда пожалуйста. Не буду вам мешать, – киваю всем и, разорвав прикосновение с каменным плечом, ухожу к Аленке. – Прости за задержку. Надеюсь, не сильно скучала?

Адреналин от того, что осмелилась на людях первой заговорить с Суликом, так и бурлит по венам, и даже появляется какой-то шальной драйв. Хочется танцевать и веселиться.

– Давай-ка еще по бокальчику шипучки и пошли зажигать под мою любимую песню, – придвигает мне наполненный фужер Макарова. – А-то я и вправду заскучала. За нас, подружка. До дна!

Озвучивает она тост. И я поддерживаю.

А дальше время будто смазывается.

Мы танцуем с Аленкой, смеемся, веселимся, вновь пьем шампанское, затем каким-то непонятным образом компания боксеров оказывается за нашим столом, а Султанов совсем рядом со мной.

Понимание, что что-то идет не так, голова ненормально кружится, а я пьянее, чем должна быть, и меня ведет из стороны в сторону, настигает слишком поздно. Проходит буквально одна секунда, как моё нормально-адекватное состояние сменяется абсолютной заторможенностью.

Нет, я не падаю и не веду себя развязно. Скорее, слишком замедленно, но самое ужасное, не могу сказать ни слова. Язык становится будто ватным. Чужим.

А еще хочется спать.

Ужасно.

Кажется, лишь с третьей попытки я умудряюсь сказать Аленке, что мне плохо и надо домой. Она кивает, но мы не уходим, так как все такси заняты. Помнится, в какой-то момент подходит Викторов и предлагает мне ехать вместе с ним. Я уже почти соглашаюсь, но Макарова его заверяет, что справится сама. Я же лишь улыбаюсь и пожимаю плечами.

Напрягать бывшего одноклассника нет желания. У него же друзья. Да и пришли мы в ресторанчик с подругой, значит, и уйти должны вместе.

Такси приезжает в течение следующего получаса. Но и дальше все не слава богу.

Непонятно почему мы садимся в него не только с Макаровой, но и с Султановым, и с Черновым. Куда девается Тищенко – без понятия.

– Хочу домой, – выговариваю Аленке одними губами, во всю преодолевая желание заснуть.

Та улыбается и демонстративно громко жалуется на меня парням.

– Какое домой, Машка? Будем Сулику днюху дальше отмечать, скоро и Санек подтянется, – улыбается неимоверно довольный чем-то Роман.

Перевожу взгляд на подругу, но та сияет, влюбленно глядя на Чернова. Султанов же вновь весь в себе. Серьезен и почти не разговаривает. Однако при любой моей попытке отодвинуться, тут же прижимает к себе теснее.

С чего вдруг в машине начинается скандал, уловить не успеваю. Вроде как все, кроме меня, перекидываются короткими фразами, смеются. А в какой-то момент Макарова взвизгивает и начинает прямо на ходу открывать дверь. Водитель матерится и с визгом тормозит. Аленка шустро выпрыгивает и скрывается в ночи, оставляя меня с парнями.

– Да и хрен с тобой, дура, – рыкает ей в след Чернов, веля таксисту вновь трогаться.

Но через пару минут передумывает и, остановив машину, тоже выходит.

– Ты со мной, – единственное, что выдает Султанов, когда и я делаю попытку покинуть салон, и крепко перехватывает запястье. Не давит, но и возможности отодвинуться и разорвать контакт не оставляет.

Район, где нас высаживают, я неплохо знаю, хоть он и находится далеко от моего дома.

– Пойдем, – тянет за собой Сулейман, направляясь в сторону ближайшей высотки. – Не переживай, скоро твою подругу найдут, и они приедут.

И я подчиняюсь, как марионетка, идущая туда, куда её ведут.

Мне кажется глупым устраивать безмолвный скандал, если никто не обижает, да и словам нет повода не верить. Отчего-то надежда, что Аленка действительно появится и очень скоро заберет меня, легко находит положительный отклик в туманном мозгу.

Свежий воздух лишь немного прочищает сознание, однако, говорить по-прежнему не выходит. И я лишь улыбаюсь, понимая, как глупо это выглядит.

– Проходи, – произносит Султанов, открыв дверь в одну из квартир на первом этаже.

Киваю и перешагиваю порог.

Осматриваться особо негде. Это обычная квартира-студия с небольшой кухней прямо в спальне. Ванную определяю безошибочно, благо она совместная с туалетом. Но ни умывание, ни влажные компрессы полотенцем не помогают.

Я безбожно пьяна, и это факт.

Но еще хуже то, что речь не восстанавливается. Я могу лишь по-идиотски выдавать совсем короткие несвязные фразы, проглатывая половину букв.

Кручу в руках сотовый и осознаю, что вызвать такси – неразрешимая дилемма. Я не смогу ни нормально выговорить слова, ни назвать адрес, потому что его не знаю. А Макарова не берет трубку. Полный финиш.

Жуткий кошмар и потеря ориентиров.

А еще настигает странное непонимание: в какой момент всё пошло под откос? Почему я так напилась, если Аленка осталась почти трезвой?

И это напрягает. Я не сопливая малолетка и прекрасно знаю пределы собственной выносливости. С бутылки шампанского я не могла подойти к краю и окосеть. Это же не бутылка водки.

Всё неправильно.

– Эй, ты в порядке? – уточняет Султанов, когда я все же выхожу из санузла, но остаюсь в прихожей.

Неопределенно мотаю головой и тут же пожимаю плечами.

Я хочу домой – вот четкая установка в голове. А еще мне не нравится, что Сулейман сам ненамного трезвее меня.

Надо уходить. Да, точно. Сейчас. Принимаю решение и наклоняюсь, чтобы одеть снятые сапоги.

– Стоп, – перехватывают меня за талию и утягивают в комнату.

Явно съемную, что фиксирую почти сразу. Слишком обшарпанно, как-то аскетично и дешево все выглядит.

– Сул..ик, – хочу запротестовать, но кто бы позволил.

– Машка, не могу больше, – выдыхает Султанов, зарываясь пальцами мне в волосы и обдавая горячим дыханием губы. – Я до одури хочу тебя поцеловать.

Он не спрашивает. Ставит в известность.

Но, дьявол, черти во мне совсем не возражают.

– Угу, – выдыхаю в ответ.

Потому что какой бы сволочью не был этот парень, но он меня зацепил. Реально зациклил на себе. Грамотно, конкретно, четко. Только он смог взбесить и заинтриговать так, чтобы я думала о нем все свободное время и постоянно искала взглядом в толпе.

Когда его губы, такие жесткие и уверенные, как и он сам, касаются моих, последние остатки мозга отключаются. Бог мой, он так целуется, что я разлетаюсь на мелкие атомы и растворяюсь в нигде, я обретаю крылья и парю.

Да чтоб тебя!

Я действительно парю. Но недолго, пока меня не опрокидывают на кровать.

– Хочу тебя, пиздец, – выдыхает Сулейман потяжелевшим голосом, резкими рывками задирает подол платья и почти рвет колготки.

Прихожу в себя быстро, но не настолько, чтобы успеть вывернуться.

Султанова буквально кроет, он действует жестко, агрессивно, а все мои попытки себя остановить просто не замечает.

– Нет, – мотаю головой, пытаясь сказать громко.

Но выходит лишь сип.

Я хотела лишь один поцелуй, но не то, что он задумал.

– Нет, – повторяю на выдохе, пугаясь его напора и безумия.

Ведь он больше не смотрит мне в лицо, только на тело, до которого уже практически добрался. Его не интересуют мои губы, глаза, ему хочется большего.

И он это берет.

В два рывка сдергивает колготки и трусики, еще секунда, чтобы перехватить и зажать огромной рукой оба запястья. Другой рукой вжикает молнией на своих брюках и, подхватив одну ногу под колено, наваливается сверху.

– Нееет, – выдыхаю в тот момент, когда он одним резким толчком входит в меня практически полностью.

– Дааа, – смотрит он чернющими безднами и делает новый рывок.

– Нет, – шепчу беззвучно и в шоке качаю головой.

– Да, – рычит он, всецело отдаваясь процессу.

Отворачиваюсь и опускаю ресницы, чтобы не видеть ненормального блеска в сумасшедших темно-карих глазах. Глазах, которые еще пять минут нравились, а сейчас стали пугать.

Мамочка, за что?

Кидаю вопрос в никуда, ощущая себя резиновой куклой, подпрыгивающей при каждом новом еще более агрессивном толчке. Затуманенный от слез взгляд в какой-то момент выхватывает окно, и я бездумно смотрю на звезды, пока мое тело используют, как захотят.

Раз. Еще раз. И еще.

У меня не остается сил, чтобы сопротивляться, нет голоса, чтобы закричать. Есть только слезы, которые безостановочно текут по вискам.

– Аааа, ссука, – рычит Султанов, резко выходя и кончая мне на живот.

С минуту, кажется, смотрит на свою личную метку на моем теле, а затем поднимается.

– Салфетки на столе. Вытрись, – отдает команду, потому что я так и лежу, растерзанная и совершенно безучастная. – Я в душ, а то грязный.

Поворачиваю голову и отмечаю на жестких губах подобие улыбки.

И мне даже напрягаться не стоит, чтобы понять ее значение: еще одна дура побывала под Султановым. Можно ставить очередную галочку.

Ставь, сволочь, произношу мысленно, вновь отворачивая голову и ожидая, когда он уйдет. И, как только слышу щелчок от захлопнувшейся двери в ванную, резко подскакиваю и привожу себя в порядок.

Хватаю первую попавшуюся вещь и вытираю склизкую дрянь с живота. Чхать я хотела на то, что кому-то это может потом не понравиться. Как могу, поправляю одежду, и почти бегом, если так можно выразиться, по стеночке добираюсь до прихожей.

Ноги трясутся, когда я одеваю сапоги. Тело дрожит и плохо слушается. Потому сдергиваю с вешалки зимнее пальто и, повернув личину, выскальзываю в общий коридор, не одеваясь.

Главное, поскорее сбежать из этого места.

Уйти подальше.

Забыть.

О том, что на дворе март, и это самая настоящая зима, понимаю минут через десять. Окоченевшими пальцами накидываю пуховик, застёгиваюсь и опускаю пониже капюшон.

Меня трясет будто лихорадке. Но уже не только от холода. Истерика набирает обороты, как сход лавины.

– Не-на-ви-жу, – задыхаясь рыданиями, произношу тихо и по слогам и закрываю рот ладошкой, чтобы не заорать в голос. – Я сильная. Я все забуду, – даю себе обещание и вновь шепчу между глубокими вздохами. – Султанов, я тебя ненавижу!

…

– Ненавижу! – просыпаюсь от собственного крика и подскакиваю на постели.

По щекам опять бегут слезы. Одеяло скомканной кучей валяется где-то в ногах, а я дрожу, вновь и вновь переживая жуткие минуты унижения.

Четыре года прошло.

Четыре, мать твою, поганый Султанов, года.

А я не забыла.

Ничего не забыла.

Глава 12

Сна больше нет ни в одном глазу, зато потряхивает знатно. И воспоминания. Воспоминания, как сход лавины, так и наслаиваются одно на другое.

Уже из практики знаю, что, если их не переберу последовательно друг за другом, как бусины на нитке, они будут еще очень долго меня донимать по одиночке и «за компанию», заставляя из раза в раз проживать малоприятные моменты и пытаться выстроить в голове другое течение сюжета.

Вот только все уже давно произошло. Все в прошлом и замене не подлежит. Все было так, как было, и что-то исправить невозможно.

Выбираюсь из постели и, несмотря на то что только начало восьмого, суббота, и можно спать, и спать, заворачиваюсь в теплых махровый халатик и топаю на кухню, чтобы сварить себе горячего шоколада.

Руки легко выполняют привычные действия, в которых голова совсем не участвует. А мысли возвращаются вновь на четыре года назад.

Тогда, вывалившись из чужого дома в чужом районе, я добиралась до квартиры родителей почти час. И причина была не только в подмерзших дорожках и в сапогах на высоком каблуке, что естественно затрудняло передвижение, но больше в психоэмоциональном состоянии. Мне требовалось время, чтобы постараться переварить в себе произошедшее и по максимуму прийти в норму.

Мысль, чтобы хоть с одной живой душой поделиться случившимся и получить поддержку, даже на секунду не забегала в голову.

Нет.

Нет.

И еще раз нет.

Ни за что.

Ни при каких обстоятельствах.

Это слишком личное и слишком грязное, чтобы произносить вслух.

Можно сказать, мне тогда повезло в одном. Когда я пришла домой, в начале третьего, родители спали. И придумывать отмазку по поводу зареванного лица или своего не очень нормального состояния не пришлось. Контрастный душ более-менее помог, как и сон. Пусть нервный, прерываемый истеричными мыслями. Но все же.

Проснулась я тогда очень рано, но разговаривать ни с мамой, ни с папой не хотела. Потому, быстро позавтракав, сказала, что бегу к Аленке, якобы помочь с упаковкой подарков к восьмому марта для коллег, и действительно слиняла.

Правда, отправилась вначале в аптеку, чтобы избавить себя от любых последствий неправильной ночи.

А потом, действительно, к Макаровой.

Нам предстоял разговор не по телефону, а тет-а-тет. Глаза в глаза, чтобы разбить в пух и прах еще теплившиеся надежды в ее невиновности.

– Машка, да ты мне «спасибо» за Сулика должна сказать. А то ходила, вздыхала по нему, высматривала, считала особенным. Ан нет, подруга, обычным он оказался. Козлом, как и все прочие, – хохотнула та, потирая сонные глаза. – Что, трахнул тебя и потерял корону принца?

– Алёна, я тебя сейчас о другом спросила, – качнула головой, не собираясь хоть как-то комментировать обидные слова. Ни к чему. – Зачем ты мне подмешивала водку в шампанское? За что мстила?

Била наугад, попала не в бровь, а в глаз.

– Чтобы вся такая приторно-правильная девочка Маша, наконец-то, свалилась с пьедестала. Достала ты меня уже своим занудством. Пуританка недоделанная, – не сказала, выплюнула, зло прищурившись Макарова. – Думаешь, я не видела, что ты мои поступки не одобряешь? Видела. Отлично. А мне начхать. Ясно? Я не скрываю, что люблю секс и буду выбирать мужиков в том числе и через постель, а не как ты, рисовать в голове розовых единорогов и верить в сказки. Только вот какой бы идеальной ты, Прохорова, не старалась казаться, а ноги раздвинула так же, как и все. Верно? Поимел тебя Сулик? – оскалилась бывшая подружка. – По глазам вижу, что поимел. Значит, наш подарок Султанову на день рождения удался. А знаешь? Я рада. И еще больше порадуюсь, когда парни начнут тебя на каждом углу обсуждать, ни как недоступную цыпу, а как обычную шлюшку. У них же язык длиннее, чем у баб. Добро пожаловать в ряды простых смертных, принцесска!

– Дура ты, Аленка, – качнула головой.

В последний раз взглянула в глаза той, кого считала практически сестрой, и ушла из ее дома навсегда.

Можно сказать, тот день стал последним не только для нашей дружбы с Макаровой, но и в отношении моих прогулок по городу. Слова бывшей подруги нашли лазейку в сердце, пробили защитные заслоны и напугали.

Да и короткая переписка с Султановым поспособствовала. Где-то через пару-тройку дней после злополучной ночи я не выдержала и написала ему сообщение. Поинтересовалась: как живется мудаку-насильнику, доволен ли он очередной победой, и не мучает ли его совесть. На что получила ответ: фотографию стены из красного кирпича, на которой ярко-белой краской было выведено всего одно короткое, но очень емкое слово «ДУРА». И блокировку контакта.

Именно дурой я себя в тот момент и почувствовала.

Круглой дурой, чьи розовые очки в очередной раз разбились в дребезги. По наивности я думала, что Султанову просто стыдно, поэтому он не написал первым ни строчки. Оказалось, все до банальности просто. Он просто получил свое и пошел дальше, не оглядываясь.

Я поступила также.

Закрыла страничку прошлого, удалив все свои контакты в соцсетях, сменила симку и превратилась в затворницу. Из дома выбиралась лишь на работу, а оттуда прямиком опять домой. И не пешком. Просила подбросить отца или вызывала такси. А свежим воздухом наслаждалась, проводя все вечера с книжкой на лоджии. На соревнования тоже отказалась ходить, даже угроза увольнения не помогла Санычу меня заставить передумать.

‍Так прошел март, апрель.

А в мае родители забили тревогу и, заставив взять ежегодный отпуск вместе с отгулами, которых накопилось почти на две недели, отправили меня к тетке в Питер. Сменить обстановку, отдохнуть и сделать перезагрузку.

Именно там, в северной столице, я случайно узнала, что в начале июня Сашка Тищенко погиб. Получил серьезное ножевое ранение, когда защищал свою девушку от каких-то отморозков. Скорая опоздала. Спасти его не смогли.

Тогда эта новость буквально меня разорвала на части. Придавила бетонной стеной, из-под которой я только-только начинала вылезать. При всех разочарованиях в окружающих людях Тищенко оставался для меня чуть ли не единственным на тот момент человеком, который продолжал вызывать улыбку лишь одними мыслями о себе.

И пусть он был одним из дружной троицы боксеров, двоих из которых я презирала, он стоял отдельно. Был лучиком света в темном царстве.

Первое, что сделала, вернувшись в родной город, это поехала к нему на кладбище. До последнего момента надеялась, что произошла ошибка. Жестокий розыгрыш. Но увы…

С большой цветной фотографии, прикрепленной к деревянному темно-коричневому кресту, на меня с улыбкой смотрел Сашка.

Сашка Тищенко. Почти друг, обещавший защищать, если вдруг кто-то надумает меня обидеть. Светлый человечек, с которым я могла посмеяться и поговорить обо всем на свете.

Могла раньше. До того, как его не стало.

Вот так у меня появилось еще одно место, куда я стала выбираться. Редко. Но в те моменты мне становилось как будто легче.

Через год деревянный крест сменился гранитным камнем, но улыбка Тищенко осталась все такой же светлой, яркой и безоблачной.

Такой, какой я ее и запомнила.

– Точно, хочу Сашку проведать, – озвучиваю мысль, которая позволяет вынырнуть на поверхность из темных глубин прошлого. – Сегодня. Сейчас.

Выливаю в раковину уже остывший напиток, к которому, задумавшись, почти не притронулась, и готовлю новый. Желание попасть на кладбище всецело занимает голову, и я незаметно для себя успокаиваюсь и легко отодвигаю колкие воспоминания.

Все плохое в прошлом.

А я буду жить настоящим.

Глава 13

Такси приезжает без опоздания, и, к счастью, водитель попадается неболтливый. Забираюсь на заднее сидение, прячу руки в карманы пуховика, утыкаюсь носом в шарф и отворачиваюсь к окну. Сегодня хочется тишины.

Слишком много кричащих мыслей было за последние сутки в голове. И вымотали они меня побольше, чем физический труд.

Возле цветочного киоска прошу остановиться. Красные гвоздики и припрятанная в кармане пара шоколадных конфет – обязательные спутники моих походов на кладбище. Понимаю, что Сашка этого уже не оценит, но мне самой становится теплее на душе, когда я думаю, что он непременно бы улыбнулся, протяни я ему шоколадный батончик.

Некоторые люди не любят кладбища. Может, боятся, хотя говорят, что чувствуют подавленность или негатив. Я же ничего подобного не ощущаю. Просто место тишины и покоя, где иногда даже становится легче.

Расплачиваюсь с таксистом, косящим на меня немного задумчивым взглядом, и выхожу на улицу. Через пару дней наступит декабрь. Зима во всю заявит о себе датой на календаре, и многие начнут готовиться к новогодним торжествам. А мне просто хочется снега. Чтобы он искрился, кружил и укрыл, наконец-то, землю пушистым белоснежным покрывалом.

А то какое-то нелепое несоответствие. Я в длинном голубом пуховике, шарфе и варежках, а под деревьями еще трава зеленеет.

Непорядок.

Поправляю капюшон, натягивая его поглубже. И поднимаю шарф повыше. Все же местность открытая, и ветер тут гуляет, будь здоров. Простывать не хочется.

Я вообще из тех людей, которые болеют редко, но метко. Если уж недомогание срубает, то так, что и на ногах стоять невозможно. Только вповолячку и первые сутки или двое в беспробудном сне. А потом уже повеселее, и еще через пару дней, как огурчик.

Но вот это начало простуды – просто жуть. Так и хочется попросить: «Пристрелите меня, пожалуйста, чтоб не мучилась».

Какие же дурацкие мысли лезут в голову, да еще в таком месте. Прикрываю на секунду глаза, откидывая все ненужное прочь, и неторопливо прохожу в калитку. На пару секунд устремляю взгляд в сторону церкви, а затем забираю влево и иду по узкой, уложенной плиткой дорожке. На встречу попадается несколько человек, но отмечаю их мельком, смазано. Они мне неинтересны.

Еще двести метров вперед, поворот, еще один последний. Уже можно поднимать голову, чтобы увидеть сияющую улыбку Тищенко. Но в это раз первым я вижу не его.

А мужчину, стоящего ко мне спиной. Рядом с нужной могилой. Он во всем темном. Пальто, джинсах и шапке. Кажется широкоплечим и высоким, но из-за убранных в карманы рук и какой-то ссутулившейся позы, одновременно безумно одиноким.

Наличие постороннего у Сашки так удивляет, что я замедляю шаг и почти останавливаюсь, не зная, как поступить дальше.

Все эти годы я намеренно приходила ни в день его рождения или день смерти, а по наитию. Без определенной даты и времени. Тогда, когда было желание. Чтобы не столкнуться с его друзьями или родней. Побыть мыслями с тем, к кому пришла, наедине. Без лишних глаз и ушей. Мне так проще, мне так нужно.

Вот и сейчас замираю, переминаясь с ноги на ногу.

Уйти совсем или подождать в сторонке, чтобы дать незнакомцу побыть с Тищенко наедине?

Я бы лично хотела, чтобы мне не мешали. Потому…

Неожиданный хруст от переломившейся под подошвой мехового кроссовка ветки заставляет вздрогнуть и посмотреть под ноги. Как же глупо. Вот уж точно не планировала привлекать внимание.

Но мужчина уже оборачивается. И я его узнаю.

Султанов.

Темный взор устремляется на меня. Взгляд прямой и немигающий. Он не кивает и не совершает больше ни одного действия. Но и этого хватает, чтобы держать, как на аркане.

«А я не уйду», – проговариваю про себя, глядя так же в упор.

Чуть крепче стискиваю ладошку с цветами, прижимая их к себе, и делаю первый шаг.

Глупо сбегать, когда себя обнаружила. Да и нет в моих действиях ничего постыдного. Я к другу пришла.

– Здравствуй, – негромко здороваюсь первой и, обойдя Сулеймана, опускаю цветы на гранитную плиту.

– Здравствуй, Маша, – раздается за спиной.

Слегка напрягаюсь. Не могу в присутствии этого человека быть амебой. Кажется, каждый нерв заточен на то, чтобы улавливать любой его посыл, каждую новую нотку в грубоватом голосе.

– Привет, – произношу почти беззвучно, улыбнувшись Тищенко, и, сняв варежку, достаю конфеты. – А Сашка любил сладкое? Верно? – спрашиваю чуть громче.

Сама не понимаю, с чего вдруг завожу разговор первой. А, может быть, знаю где-то в глубине души, просто не хочу озвучивать даже себе…

– Любил, да, – голос слегка проседает, и Сулейман откашливается. – Мы на все дни рождения по два торта обычно сразу покупали. Знали уже, что первый он заточит сразу и целиком, ни с кем не поделившись.

Хмыкаю. Милые подробности, но даже по ним я легко представляю парня, улыбающегося нам с гранитной плиты.

– И ты ему очень нравилась, Маша, – продолжает Султанов после паузы. – Всегда. И как девушка, и как человек. Он даже по роже мне съездил после того дурацкого дня рождения, когда узнал, что случилось.

Последние слова настолько удивляют, что резко разворачиваюсь, чтобы взглянуть в темно-карие глаза и понять: шутит или говорит правду.

– Я не вру, – качает головой, будто я вопрос задала. – Хорошо вмазал. Профессионально. Я тогда с двумя фингалами почти три недели в спортлагере проходил.

– Что, Санька не оценил, когда ты решил похвастать перед ним своей очередной секс-победой, что Машу-дуру распечатал?

Растягиваю кривоватую улыбку, которая никак не хочет оставаться на губах, и я сжимаю зубы крепче, чтобы ее удержать.

– Прекрати себя оскорблять.

Делает он шаг ко мне, нависая и закрывая свет.

Соприкасается лишь наша верхняя одежда, а мне кажется, будто он голой кожи пальцами касается. С трудом заставляю себя остаться на месте и не отшатнуться.

– Ты не дура, и никогда ей не была. Ясно? – рычит. – Не хочу слышать, как ты себя обзываешь. Никогда.

Припечатывает словами и взглядом.

Вот только пусть маме, подруге или сестренке своей указывает. Не мне. Я такого права ему не давала.

– А что? Эта прерогатива есть только у тебя? – вздергиваю подбородок, сражаясь с дрожью от нервного возбуждения.

– Я тебя никогда так не называл, – качает он головой, глядя прямо в глаза.

Открыто, не мигая.

– Да, всего лишь скинул сообщение в ВК с красочной фоткой, верно? Или память совсем подводить стала, и ты все подзабыл?

Не хочу уступать.

И не буду.

Не теперь.

– Когда это было? – хмурится Султанов, изучая на меня нечитаемым взглядом.

Издевается? Хочет еще раз потоптаться по больному?

А пусть!

Все равно так накипело, что давно уже пора проткнуть этот гнойный нарыв и освободиться от прошлого до конца.

– Через несколько дней после того, как ты меня… – на продолжение не остается сил, и я просто сглатываю, устремляя взгляд поверх широкого плеча.

И пофиг, что он видит, как слезы наворачиваются и застилают глаза. Я не подписывалась под тем, что самая сильная и смелая. Я – обычная, слабая.

– Маша…

Сулейман поднимает руку, протягивает ко мне, но щеки так и не касается, врезаясь в мой обеспокоенный взгляд. Сжимает ее в кулак и опускает, выдыхая открытым ртом облачко пара.

– Послушай. То, как я поступил с тобой тогда… Знаю, что вышло дерьмово. Я – мудак и виноват. И то, что в свой день рождения был пьян в дрова, меня не оправдывает, как и слова твоей подружки, что ты давно в меня влюблена, хочешь быть со мной, только боишься проявить инициативу. Но. Черт! Тогда в пьяном угаре я в них поверил. Потому что очень хотел верить. Понимаешь? Хотел до одури. И ты… Ты ни слова не говорила против, только улыбалась и прятала взгляд… А по поводу победы – бред полнейший. Я никому ни слова не говорил. Да мне и не до этого было. Я тогда проспал почти сутки. Меня Тищенко еле растолкал вечером в воскресенье, заставив вещи собрать. В понедельник в пять утра мы уезжали на тренировочные сборы на два месяца. Со всеми гонками и переездами в себя пришел только в среду или четверг. Клянусь на могиле друга, почти брата, – Султанов подходит к гранитному камню, где нам все также открыто улыбается Сашка, и касается памятника, – только тогда я стал тебя искать. Звонил из Подмосковья оба месяца, но номер не отвечал. Писать было некуда, ты удалилась из соцсетей. И первым делом, когда нас отпустили, рванул к тебе, чтобы поговорить, попросить прощение, предложить... Неважно… Но ты уехала, а нового адреса твои родители мне не дали. Подружка же вообще херню сморозила.

Такой правды я не ожидаю.

Она так сильно отличается от моей, что я теряюсь.

Мотаю головой, пытаясь распутать клубок, что закрутился и завязался кучей узлов, и не могу. Вот же, еще минуту назад, все было просто и понятно. Он – насильник, я – жертва.

А с его слов… всего лишь недопонимание, недосказанность и чей-то злой розыгрыш, где мы оба стали жертвами обстоятельств. Так что ли?

Нет…

Не может быть…

– Так если ты молчал, откуда Сашка узнал про ту ночь? За что он тебе врезал? Что-то не сходится, Сулейман, – качаю головой, пытаясь найти зацепки и подловить его на лжи.

И спотыкаюсь на последнем слове.

Нет, не стал бы он на могиле лучшего друга врать.

Нет.

Никогда…

Не Султанов.

– Ромка ляпнул хрень, хотел подначить меня тобой. Мы повздорили сильно, а Сашка сам додумался. Я не стал отнекиваться от прямого вопроса. Как и сопротивляться, когда он ударил. Понял, что заслужил, хоть и с опозданием. Но я действительно ничего ему не говорил. Никому ни слова. И тебе я ничего не писал, клянусь. Некуда было писать. Твоя страничка была удалена.

– Значит, кто-то воспользовался твоим телефоном, ответив за тебя, – делаю единственный напрашивающийся сам собой вывод и прикрываю на пару секунд глаза.

Сложно.

Очень сложно пытаться переписать историю и взглянуть на нее под другим углом.

– И оскорбил тебя от моего имени, – заканчивает Сулейман.

Скорее, еще сильнее втоптал в грязь, мысленно меняю формулировку и киваю.

– Знаешь, а мне подруга, бывшая подруга Алена, – поправляю саму себя, – сказала тогда, что я – твой долгожданный подарок на день рождения. От друзей с любовью. Я думала, это её дурная шутка, чтобы сделать больнее, но…

– Чушь. Сашка никогда бы так не поступил. И я… Маша, я действительно думал, что ты сама этого хотела, просто испугалась в последний момент…

– Я тебя услышала, Султанов, – перебиваю его, приподнимая ладонь. – Если ты не против, позволь мне немного побыть тут одной. Пожалуйста.

Поднимаю взгляд и встречаюсь с беспокойными темно-карими глазами.

Зацепил его наш разговор, сильно.

Не только я осталась неравнодушной, не только мне приоткрылись новые повороты в нашей сложной истории.

– Конечно, Маша, – кивает Сулейман, – не буду мешать.

Стараясь не коснуться, он обходит меня и приближается к памятнику, кладет на него ладонь и что-то почти беззвучно произносит. А потом уходит.

Я не смотрю вслед.

Поворачиваюсь к улыбающемуся Тищенко и сквозь слезы дарю ему свою улыбку, тихонько шепча:

– Спасибо, Сашка, что защитил.

Жизнь – совершенно непредсказуемая штука. И нередко преподносит сюрпризы.

Я даже не предполагала, что мой почти друг уже сдержал обещание и заступился за меня в прошлом. И этот очень значимый для меня факт моментально делает этот день намного светлее и ярче.

Глава 14

– Маша, садись в машину, – произносит Сулейман, затормозив рядом со мной и приоткрыв окно.

Он перегибается через пассажирское сидение и, дотянувшись до ручки, сам распахивает дверь. Отказываться глупо: на улице холодно и ветрено, и такси я вызвать не успела, понадеявшись поймать его прямо на выходе.

– Спасибо, – благодарю, забравшись в уже хорошо прогретый салон.

Стягиваю капюшон, снимаю варежки и, растопырив пальцы, прислоняю их к решетке подачи теплого воздуха.

– Домой? – интересуется Султанов, скользнув по мне внимательным взглядом. – Только пристегнись обязательно.

– Угу, – отвечаю сразу и на вопрос, и на просьбу, – сегодня домой, к родителям на вкусняшки завтра пойду.

Не знаю, зачем говорю о последнем. Мы же не друзья и не приятели для подобных тем.

А, начав анализировать, сразу теряюсь и замолкаю, пряча руки в карманы.

Веду себя как нахохливший воробей, не иначе.

– Это здорово, когда семья – рядом. Мои все в Москву перебрались и счастливы, – Сулейман, не замечая моих терзаний, легко поддерживает разговор. А когда говорит о родне, по его четко очерченным губам пробегает мимолетная улыбка, делая его как-то моложе и дружелюбнее, что ли. – Кроме меня у мамы еще трое детей, две девочки и младший сын. А ты одна у родителей? Ни братьев, ни сестер нет.

Бросает на меня беглый взгляд и вновь возвращает внимание к трассе.

А я мысленно благодарю бога, что скользкая дорога, светофоры и пешеходы занимают большую часть его времени. Слишком волнительно наше нахождение вдвоем в машине.

Не то, чтобы от этого становилось неуютно, но как будто перебор.

– Одна, – произношу сипловато и прочищаю горло, отворачиваясь к боковому стеклу.

Иначе не могу.

Залипаю то на по-мужски сурово-красивом лице, изучая каждую черточку, то на крепких широких ладонях, легко и непринужденно касающихся кожаной оплетки руля и время от времени переключающихся на рычаг коробки передач.

Вот же дурная голова.

Как можно бояться человека и в то же время восторгаться его физической привлекательностью, харизмой и магнетической притягательностью? Не могу ответить на этот вопрос даже самой себе.

– Маша, я сегодня вечером уезжаю в Москву. На три дня, – произносит Сулейман, после того, как легко преодолев все хитросплетения нашего полутупикового двора, останавливается прямо у моего подъезда. И прежде чем успеваю уточнить, для чего мне нужна эта информация, добавляет. – Вернусь в среду после обеда, может к вечеру. Пожалуйста, давай еще раз съездим в Северный до подписания документов. Хочу проверить подвальные помещения. В прошлый раз я про них ничего не знал, а тут Саныч скинул чертежи. В общем, нужно там кое-что посмотреть. Если хочешь, я с твоим шефом поговорю по этому вопросу.

– Хорошо, съездим, – согласно киваю.

Работу никто не отменял. А за сверхурочные, сложность и напряженность нам и так доплачивают. Тем более, ничего ужасного, как оказывается, Султанов не просит. А я уже себе навыдумывала всякого, дурында.

Обычная деловая поездка.

Не более.

– Соколову я могу и сама сказать, если нужно. Но тут сам решай, как знаешь. А по времени, просто набери за полчаса, чтобы не ждать. Я буду готова, – произношу, лишь мельком взглянув в глаза цвета горького шоколада, которые буквально видят меня насквозь, изучают, разбирают на атомы.

В какой-то мере я даже завидую Сулейману.

Он не теряется, как я, от внимания, не краснеет, не дергается из-за надуманных страхов и неуверенности, не прячет дрожащие пальцы в карманы и открыто говорит обо всем, что его интересует.

Самоуверенный мужик, чтоб его.

Даже бесит.

– Спасибо, что подвез, – спохватываюсь, что уже около минуты сижу и медитирую, увлеченно разглядывая аккуратную короткую бородку.

Каждый второй в городе, как сговорились, отращивает себе такую же или похожую. Только кого-то она уродует и делает глупым, кого-то взрослит и преображает.

У Султанова же она является словно неотъемлемой частью его самого. Без нее это будет уже не он, нарушится его целостность.

– До среды, Маша, – мягко произносит Сулейман и на секунду чуть сильнее сжимает руку на руле.

Фиксирую жест помимо воли и мысленно выдыхаю, понимая, что коснуться меня он не спешит.

Вот и правильно.

Не надо. Лишнее.

– Тогда пока, созвонимся, – киваю и, быстро отстегнувшись и распахнув дверь, выпрыгиваю из салона.

Ледяной ветер, будто только этого и ждет, тут же подхватывает мои кудряшки и бросает их в лицо. Но я не обращаю внимания и быстрым шагом устремляюсь к подъездной двери.

Знаю, сейчас он пристально смотрит мне в спину.

Чувствую это каждой клеточкой тела.

Но уверенно переставляю ноги, хоть и понимаю, что они резко становятся обеими левыми и вот-вот готовы запутаться.

– Здравствуй, Мария, – будто из-под земли вырастает фигура и выступает мне наперерез.

‍Пребывая в раздрае и переживаниях, совсем не смотрю по сторонам, и от этого сюрприз нежданной гостье удается.

Её-то каким ветром сюда припёрло?

Кидаю вопрос в никуда и останавливаюсь, чтобы поздороваться.

Не стоит забывать, что я – девочка культурная.

***

– Здравствуйте, Алла Борисовна, – растягиваю кисловатую улыбку, которую не-свекровь совсем не замечает.

Потому что занята более интересным занятием: внимательным взглядом изучает отъезжающую ярко-белую иномарку, явно делая в голове какие-то свои далеко идущие выводы.

И пусть мне обычно параллельно, кто и что обо мне и моих знакомых фантазирует, в этот раз под кожей, как зуд, появляется раздражение. И, как следствие, отторжение.

Меня еще ни о чем не спросили, а я уже ушла в глухую оборону и знаю точно: даже клещами ни словечка информации не вытянут.

– У тебя новые знакомые? – вернув ко мне внимание, как бы между делом интересуется Кравцова.

И пусть она считает себя самой умной, непревзойденной актрисой, разыгрывая прелесть-какую-дурочку, чтобы вызнать побольше, однако, упускает из виду одну маленькую, но важную деталь: я тоже так умею.

Потому делаю вид, что очень заинтересованно смотрю вслед Султанову, а потом отмахиваюсь, закрывая вопрос.

– Это старые.

Разворачиваюсь и, не глядя идет за мной родственница бывшего молодого человека или нет, направляюсь к подъезду. Холодно, а я без головного убора – есть причина торопиться. И вообще, хочу домой. Имею право.

– Мария, нельзя быть такой ханжой. Вадичка не так плох, как ты себе навыдумывала, – старую песню на новый лад Кравцова заводит, как только мы переступаем порог моей квартиры.

– Проходите, – говорю, соблюдая правила гостеприимства.

Впрочем, А.Б. приглашение все равно не требуется. Она вполне вольготно чувствует себя на моих квадратных метрах, потому что первым делом, разувшись, обходит и осматривает все с очень хозяйским видом.

В голове тут же всплывает крылатая фраза Гоголя «К нам едет ревизор», и я отворачиваюсь, чтобы спрятать улыбку.

Моя, по ходу, уже доехала.

– Мальчик ошибся. С кем не бывает? – продолжает не-свекровь явно заранее заготовленную речь.

И ведь умудряется даже вопросы задавать так, что ответов на них не предполагается.

Помалкиваю и ожидаю завершения монолога, но тут гостья останавливается напротив моего нового дивана и, приподняв бровь, а заодно сложив руки на груди, внимательно его изучает.

Да, точно, она же его еще не видела. И, судя по кислому виду, ей, как и её ненаглядному чаду, он тоже не совсем нравится.

Да идите вы лесом. Я для себя его выбирала.

Хочется сказать громко и с чувством, но установка, что хорошие девочки так не поступают, меня тормозит. Потому киплю мысленно, а потом отмахиваюсь и ухожу на кухню варить кофе.

Может, мне повезет? Кравцова выпьет чашку, выскажет до конца все свои гениальные теории и, наконец, свинтит?

Да, вот такая я нерадушная хозяйка.

Так ведь и не приглашала.

– Возьмём, к примеру, тебя, – входя во вкус, продолжает вещать А.Б. и пристраивается следом за мной, – ну, неужели ты такая безгрешная? Да чушь же! – сама спрашивает, и сама же отвечает не-свекровь. – Ты себе не представляешь, Мария, сколько раз мне говорили, что в администрацию просто так молодой девчонке не устроиться. Только через постель. Но я всегда тебя защищала. Заметь, всегда. Да-да, и не смотри на меня так удивленно.

– Алла Борисовна, мне Вас поблагодарить следует? – пытаюсь уловить ее логику и не заржать в голос.

То, что по мне пойдут топтаться, догадаться я могла, но, чтобы танком проедутся, вот тут, конечно, Кравцова удивила.

– Было бы неплохо. Но хватит и того, что ты поговоришь с мужем, – озвучивает она свои ожидания. – Да-да, и не надо кривиться, с гражданским мужем. Вадичке нужна поддержка в сложный период. Особенно, твоя. Уж финансами помочь не прошу, сын сам закроет вопрос. Хотя, как одна семья, ты могла бы проявить инициативу. Все же мы с Савелием Германовичем уже не молодые, для себя хотим пожить, а тут на сына тратимся. Но пока не об этом.

Отмахивается она от своих же слов и выжидающе замолкает.

– Так проблема-то в чем?

Из всего, что на меня вываливают, сути я все равно не улавливаю.

– Да в глупости, – Алла Борисовна явно понимает вопрос по-своему, потому следующим заявлением ошарашивает. – Это Мельников во всем виноват. Мой сын до такого бы сам не додумался. Я его хорошо знаю. Понимаешь, они для ремонта дорогих машин покупали новые детали, оригинальные, импортные. Чеки владельцам предъявляли вместе с работой и деньги забирали, а по факту запчасти ставили бэушные, купленные на авито по дешевке. Новые же потом назад возвращали в магазины. Якобы те не подошли.

– Не понимаю, – качаю головой, – чеки же при возврате тоже сдаются. Они не могли их предъявить заказчикам.

– Ой, Мария. Да какая разница? Электронные-то сохранялись.

– То есть они по сути обворовывали клиентов. И попались? – делаю вывод, пытаясь поймать брови, улетающие на лоб.

Ни фига себе красавчики. Мошенники самые настоящие.

– Ну да, на глупости прокололись. Поставили какому-то депутату, а по факту бандиту, уж совсем с рухляди, и машина сдохла, проехав всего пару километров. Тот и заинтересовался: как-так, – выдает чудо-не-свекровь, а у меня веко дёргаться начинает.

– И Вы в курсе были? И их не остановили? – распахиваю рот, пребывая в шоке.

– Ну и что? – следует ответ, и столько возмущения во взгляде, что я окончательно теряюсь. – Вадичке отдельное жильё нужно. Не век же ему с нами жить.

Зашибись, семейка Адамс.

Качаю головой и ставлю перед гостьей, наконец-то, приготовленный кофе.

– Алла Борисовна, при всём уважении, я не хочу и не буду продолжать отношения с вашим сыном, – сделав глоток, озвучиваю принятое решение.

– Но почему!? Я же тебе всё объяснила, – слегка повышает голос Кравцова, явно удивленная моими словами.

Говорить, что связывать судьбу с мошенником станет только дура, не берусь, тут у всех свои мысли по этому поводу, подбираю более мягкий вариант.

– Потому что я его не люблю, – выдаю вполне правдивую версию.

– И, по-твоему, это весомая причина? – хмыкает А.Б.

Сглатываю и подвисаю.

Честное слово, хитросплетения в логике не-свекрови не просто настораживают, пугают. Складывается ощущение, что для неё только смерть является уважительной причиной не быть вместе с её сыном.

– По-моему, да, весомая.

Кивком подтверждаю собственные слова и пью кофе, хоть и не чувствую вкуса. Надежда, что чем быстрее опустеют чашки, тем скорее меня оставят в гордом одиночестве, все еще теплится на краю сознания.

– Глупости, Мария. Стерпится-слюбится, – припечатывает самоуверенная гостья. – Послушай умный совет: роди Вадичке ребенка, а лучше пару. Так точно к себе покрепче привяжешь, чтобы никуда не сбежал. А потом уже будешь спокойно ставить ему условия, чтобы глупостями не занимался, и жить королевой. Между прочим, я именно так…

– Алла Борисовна, простите, но у меня очень мало времени, – перебиваю фантазерку.

И пусть понимаю, что хорошие девочки так себя не ведут…

Замечательно! Я прямо тут и сейчас отказываюсь быть хорошей.

– Опять куда-то торопишься? – не-свекровь, как сторожевая собака, делает стойку и, прищурившись, бросает взгляд за мое плечо. Туда, где на подоконнике стоит ваза с подаренными Сулейманом цветами.

Да и ладно. Мне стыдиться нечего.

– Тороплюсь, – киваю и поясняю. – Подруга улетает к родителям на север. Мне нужно срочно с ней увидеться.

– Думаешь, без тебя она на самолёт не сядет? – хмыкает с ехидной улыбкой А.Б., пытаясь подловить на глупой причине для ухода из дома.

– Сядет, конечно, но котёнок в аэропорту один останется. Я не могу так жестоко с ним поступить, – горестно вздыхаю, разыгрывая трагедию.

И с деловым видом забираю свою пустую и ее недопитую чашки и несу в мойку.

Господи, да я даже пешком пойду до аэропорта, если это поможет избавиться от гостьи.

– Какой котёнок? – хмурится Кравцова, глядя на меня недоуменно.

– Тот, за которым я буду присматривать. Почти две недели, – делюсь ближайшими планами.

И уже даже знаю следующую возмущенную фразу, которую мне скажут.

– Но у Вадички аллергия. Он не может…

Прикусываю губу, чтобы не улыбнуться и доигрываю спектакль до конца.

– Сочувствую, – перебиваю слышащую только себя женщину и киваю в сторону прихожей, – Алла Борисовна, очень прошу меня извинить, но Вам пора, мне нужно еще собраться…

Глава 15

В воскресенье чувствую себя самой настоящей принцессой, потому что сплю почти до обеда. И никто, совершенно никто, меня не дергает ни по какому поводу.

Красота.

Хорошее настроение задает весь день, и он проходит на позитивной волне.

В начале второго добираюсь до родителей, где наедаюсь так, что верхнюю пуговицу на джинсах безумно хочется отщелкнуть, но я держусь.

Зато с собой в большой пакет укладываю сразу четыре контейнера.

– Мамуль, мне столько и за пару недель не съесть, – причитаю, пытаясь оставить у родителей хоть половину.

– Бери-бери, – безапелляционно заявляет папа, делая большой глоток чая из своей любимой литровой чашки. – И не ныкай по углам холодильника, а ешь. Наращивай жировую прослоечку на зиму, чтобы не мерзнуть. А то вон, совсем как кощей бессмертный стала. Не то, что твой бывший. Отожрал ряху, что и в телевизор не поместится, если его снимать надумают.

– А ты где его видел? – вновь усаживаюсь на табуретку, с которой уже успела соскочить, собираясь ближе к дому.

– Так в сервис к нему заезжали вчера. По пути. Палычу масло надо было поменять, вот мы и того-этого.

– Папа, – прищуриваюсь и грожу пальцем, – ты мне зубы не заговаривай. У Кравцова сервис в совершенно противоположном конце города от вас с Палычем. Зачем ты ездил? Мы же с ним расстались.

– Ну, вот я и хотел посмотреть, как он там страдает да убивается с горя. Не ест, не пьет, все о любви мечтает, – выдает родитель, хохотнув. И поясняет, когда я удивленно глазами хлопаю. – Нам вчера твоя несостоявшаяся свекровь звонила. Просила с тобой беседу провести.

– Ага. Точно. Вразумить, так сказать, дитё неразумное, чтобы ты одумалась и «семью» не ломала, – поддакивает мама.

– Алла Борисовна? – разеваю рот от наглости Кравцовой, вцепившейся в меня бульдожьей хваткой.

– Она самая, – продолжает отец, довольный, что завладел всеобщим вниманием. – Матери еще утром набрала. А та сразу телефон на громкую связь поставила, чтобы потом мне по новой все не пересказывать. Так вот, дочь, что я хочу сказать, мы спецом с Палычем в обед туда подъехали, убедиться, что пацанчик страдает и голодает.

– Убедились?

– Убедились. Чушь всё это. Ложь и провокация. Твой барсук не страдал, а со своим дружком какие-то анекдоты травил и ржал, как конь. И ел при этом, заметь, обычную шаверму из соседнего ларька. А то, здоровое питание, здоровое питание. Котлеты на пару, пельмешки домашние. Ничего подобного. Подножный корм из ближайшей забегаловки тоже на ура в этом слонёнке переваривается. Так что, Манюнь, будь начеку. Станет проситься назад, рыдать и стенать, не пущай. Врет он всё. Комедиант.

– Поняла, папуль. Не пущу, – смеюсь, качая головой.

Мой папа – еще тот Штирлиц в разведке. Если что в голову вобьет, пока не сделает – не признается. Только по факту всё расскажет. Но в то же время никогда не приукрасит, за что его еще больше уважаю.

– Ладно, родители, у вас хорошо, но мне пора. Побегу. Скоро Катя с Семёном приедут.

Про кота, которого подруга попросила на время пристроить, я своим рассказала еще за обедом. Даже пошутила, что всё вовремя происходит. Мол, у бывшего аллергия, и раньше бы пристроить питомца не вышло.

На что мамуля только довольно потерла руки:

– Ну, уж если твой новый четырехлапый сожитель на старого двуногого действует, как святая вода на вампира, я ему лично какую-нибудь вкусняшку на неделе привезу. Так сказать, за знакомство.

Да уж, мама с папой – два сапога пара. То язвят, то хохмят, но все делают слаженно. Вот что значит – найти своего человека. Тридцать лет вместе, и до сих пор счастливы. Они для меня – настоящий пример доверия, любви и взаимопонимания. То, к чему нужно стремиться, планируя создавать семью.

Ионова приезжает около шести. По звонку спускаюсь вниз и помогаю ей донести все прибамбасы Семена до квартиры. Переноску же с любимцем Катюша тащит сама.

Кошак, выпущенный на волю, оказывается большим отъевшимся чудом, породу которого подруга называет как…

– Невская гималайская сиамская кошка.

Я же на это качаю головой и признаюсь:

– Жуть. Я и вовек не запомню. Так что, приятель, в ближайшее время будешь у нас просто Семеном.

Не знаю, что думает по этому поводу невский гималайский, но меня он прожигает внимательным взглядом светло-голубых глаз и, сосредоточившись на хозяйке, неторопливо идет изучать новые владения.

Катюша объясняет своему любимцу все подробно, как ребенку, а после подхватывает на руки и так трогательно прощается, что на какой-то момент меня посещает мысль тоже завести себе четвероногого друга. Однако, попутно я вспоминаю сумасшедшие ролики, где кошки, предоставленные сами себе, активно лазают по столам, занавескам, антресолям, хулиганят и шкодят почем зря, и приступ меланхолии тут же тает.

Не горазда я на долгоиграющие отношения с животинками.

Мне и одной замечательно.

– Приеду через десять дней, – обещает нам с Семеном Ионова и, чмокнув меня в щеку, а кота в нос, убегает.

Такси уже ждет. Мы же остаемся с сиамским пушистиком один на один. И вновь переглядываемся.

Несколько минут уходят на обоюдную проверку характеров и стойкости друг друга. А затем, не сговариваясь, мы идем на кухню. Я пить чай, Семён – молоко.

Начало дружбы зарождается незаметно.

А уже через два дня совместного проживания я откровенно признаюсь и себе, и Катюшке в сообщении, что…

«За все свои двадцать восемь лет я еще ни разу не встречала такого классного мужика. Спокойного, уравновешенного, чистоплотного и ласкового».

***

Не знаю, почему принимаю вызов с незнакомого номера, а не сбрасываю звонок, как поступаю в девяносто девяти процентах случаев. Но вариантов несколько.

То ли интересное сочетание одинаковых цифр привлекает и подзуживает узнать, кому принадлежит столь необычный и явно дорогой контакт, то ли хорошее настроение, потому что Катюха с утра заваливает фотками из отпуска, строя мне смешные рожицы, то ли срабатывает интуиция. Все же среда на дворе, а значит, кое-кто должен со мной сегодня связаться, чтобы еще раз съездить осмотреть помещение под спортклуб.

– Здравствуй, Маша. Это Сулейман.

Раздается из динамика уверенный голос, ярко характеризующий своего хозяина. Неторопливый, основательный, самодостаточный, с легкими вкрадчивыми нотками.

Замираю, как суслик, ослепленный фарами в темноте, и забываю, как дышать.

– З-здравствуй, – здороваюсь в итоге и замолкаю, попутно убирая до нуля громкость колонок, чтобы не пропустить ни словечка.

Очень хочется выяснить – откуда мой личный номер мобильного оказался в его записной книжке, но я гашу любопытство. Скорее всего, Султанову его дал сам Саныч, чтобы мы могли решать некоторые вопросы напрямую, не дергая его.

И всё же…

– Я еще в дороге, буду только через пару часов, – негромкий, но безумно будоражащий тембр вызывает мурашки.

Вытягиваю свободную ладонь над столом, за которым сижу, и растопыриваю пальцы, отмечая, как они дрожат.

Вот же невозможный человек. Находится далеко, а я нервничаю так, будто под его пронзительным взглядом присутствую.

– Поняла, – говорю банальность, переводя взгляд на часы и отмечая начало пятого, а затем за окно, где уже совсем стемнело.

Анализировать: расстроилась или обрадовалась тому, что не увижу Султанова, не берусь. Боюсь докопаться до правды и сильно удивиться.

– Маша, я до шести не успею, – продолжает все также неторопливо Сулейман, – ты сможешь захватить ключи с собой и съездить со мной уже в нерабочее время? Обещаю, это ненадолго. Или у тебя уже есть планы на вечер?

– Смогу, – выпаливаю быстрее, чем обдумываю другие варианты ответа. И попутно игнорирую второй вопрос, подразумевающий более личные отношения нежели рабочие. – Я буду дома. Позвонишь немного заранее.

– Конечно. Спасибо, – мягко произносит Султанов, а я прямее выгибаю спину, будто ее касаются его сильные пальцы.

Ненормальная реакция, слишком сильная, но перебороть саму себя невозможно.

Остаток рабочего дня пролетает незаметно, потому что, стоит положить телефон, бумажная волокита плотно затягивает в свои сети, но ровно в шесть уже запираю кабинет и иду домой. У меня же теперь там есть тот, кто сидит и ждет возвращения, даже если большей частью соблюдает гордый нейтралитет и дается погладить себя исключительно за полчаса перед сном.

– Машка, привет, – налетает сбоку ураган, заставляя отступить в сторону, когда пытаюсь открыть подъездную дверь. – А я к тебе.

Выдает Кравцов, широко улыбаясь.

– Э-э-э, привет, – теряюсь, не понимая присутствия бывшего возле моего дома.

Сговорились они что ли с А.Б.? Каждый раз ловят у подъезда и пугают своими наскоками из-за угла.

– А ты тут чего? – задаю закономерный вопрос.

Вещи, вроде как, все вернула, ничего нового из забытого не находила, чтобы пресекаться. Другие поводы тоже в голову не приходят.

Так за каким лешим?

– Поговорить хотел, Маш. Надеюсь, на чай-то хоть пригласишь?

Зреет огромное желание отказать. Вот не лежит душа к таким гостям, хоть тресни. Но Вадим уже уверенным жестом перехватывает мою сумку, будто та весит ни полкило, а целый мешок картошки, который мне вот никак самой не донести, и по-хозяйски первым переступает порог подъезда.

– Как на работе дела? – интересуется между делом, осматривая меня, словно сто лет не видел. – Хорошо выглядишь кстати.

Да я и некстати хорошо выгляжу, фыркаю про себя.

Вслух же говорю банальность, потому что обсуждать что-то конкретное нет настроения.

– Все в порядке.

– О, так ты не соврала, – первое, что озвучивает Кравцов, переступая порог моей квартиры. – Реально кошака приперла. Я думал, спецом для матери ляпнула, чтобы позлить.

– Нет, не соврала, – качаю головой, снимая верхнюю одежду и улыбаюсь вышедшему нас встречать пушистику. – Это Семён.

– Запри его в комнате, чтобы он свою шерсть тут не разбрасывал. Мать говорит, у меня в детстве аллергия была, – следует распоряжение таким уверенным тоном, что я явно должна подорваться и срочно нестись выполнять приказ.

Вот только не угадал.

– Не могу, у Сёмы тонкая душевная организация. Катюша просила его не травмировать, ведь он и так сейчас испытывает стресс без хозяйки, – выдаю белиберду с умным видом.

Но мой бывший явно в нее верит, потому что лишь кривится и обходит пушистого красавчика стороной. Тот же в свою очередь внимательно отслеживает перемещение незваного гостя и совершенно не пугается, когда Кравцов, желая его прогнать, резко топает ногами.

– Что подруга с заёбами, что ее кошка, – выдает Вадим, кривя кислую рожу, поскольку его план по устрашению животного проваливается.

– Во-первых, перестань оскорблять Ионову, которая ничего плохого тебе не сделала, а во-вторых, это мальчик. Кот Семён, – поправляю мужчину, хмуря брови.

Тот же напрочь игнорирует мои слова и, скрещивая руки на груди, осматривается с таким видом, будто недовольный хозяин пришел с инспекцией к нерадивым квартирантам и вот-вот устроит разнос. Вся показная радость, так красиво разыгранная им несколько минут назад при встрече, стекает с лица, как дождевая вода.

– Да твоя стерва-подруга задолбала на меня вешаться и себя предлагать, как последняя проститутка. Это только ты, слепая курица, ничего не видишь.

– Ложь!

Ни верю не единому слову обманщика, но тот продолжает гнуть свою линию.

– А раз со мной у нее не вышло, так она за тебя взялась? Удачно, смотрю. По дискотекам бегать начала, краситься ярче. Понравилось, да? И не смотри на меня так удивленно, тебя видели в клубе, не отпирайся.

– И не собиралась, – обнимаю себя за плечи, отлично понимая, что приглашение на чай было лишь поводом попасть домой и поскандалить от души. – Я – молодая, свободная…

– Ссука! – заканчивает Кравцов. – Что? Не успела от меня избавиться, уже нового кобеля завела? Мать говорит, на машине один привез, другой цветы подарил? По рукам пошла, Маша? Что ж ты от меня-то тогда бегала, фригидной стервой прикидывалась?

В порыве ярости, которую сам в себе и распалил, Вадим хватает меня за запястья, дергая к себе. Впечатываюсь всем прикладом в перекаченную мужскую грудь, отчего воздух мгновенно покидает легкие, и кривлюсь. Больно.

– В одном месте зачесалось, а, детка? Так давай я тебе почешу, – рычит взбешенный детина и заламывает мне руки за спину, припирая к стене.

Выкручивает и сжимает запястья одной широченной лапой так, что я выгибаюсь дугой и всхлипываю, а второй дергает ширинку на брюках, выдирая пуговицу, скрытую внутри, с мясом и стягивает трусы.

– Нет! – дергаюсь и начинаю лягаться. – Отпусти меня.

Бью ногами везде, где могу дотянуться и, кажется, удачно. Кравцов резко взвывает, выпуская меня из захвата, и хватается за свое мужское сокровище. И в этот момент сзади ему на спину впрыгивает Семён, шипя, топорща шерсть и выпуская немалые когти.

Мой спаситель действует, как профессиональный, отлично натренированный защитник, добираясь до открытой шеи мужчины и пропарывая ее острыми, как лезвие когтями.

– Убью, ссука! – орет Вадим, как резанный, и с силой отшвыривает котейку на пол, тут же поддавая ему ногой.

Жалобный «Мяв!» раздается одновременно с моим:

– Пошел вон, гад! Иначе полицию вызову.

Трясущимися руками достаю телефон и начинаю беспорядочно тыкать в кнопки. Мне все равно, что весь дом может слышать скандал, распахиваю дверь и еще раз повторю:

– Убирайся!

– Дура! – выплевывает Кравцов и с какой-то особой ненавистью взирает на животинку, забившуюся в угол и продолжающую оттуда шипеть.

А затем, как ужаленный, покидает мой дом.

По стеночке, потому что силы резко покидают, добираюсь до двери и запираю ее на все замки. Дрожу, как холодец, потому прямо там же опускаюсь на колени и протягиваю руки к своему защитнику:

– Семочка, иди ко мне мой хороший, – всхлипываю, зовя к себе отважного пушистика.

Ожидаю, что кот меня не признает, тоже посчитает врагом и накинется. Ведь я, по сути, это заслужила, пустив в квартиру больного на голову придурка.

Но жалостливо мявкнув, Сёма, хромая на левую заднюю лапку, подползает ближе и забирается на руки.

Я же, аккуратно прижав к себе теплое тельце, громко и некрасиво реву.

Глава 16

– Маша, я во дворе, – произносит Султанов, про которого со всеми передрягами я совершенно забываю.

Даже звонок принимаю случайно, потому что в это время листаю справочник в поисках телефона ветеринарной клиники. То, что Сёмка попискивает, когда я касаюсь его лапы, меня жутко напрягает. А вдруг этот изверг, который Кравцов, ему ее сломал или повредил, когда бил ногой в ботинке, не жалея сил?

Прикрываю динамик, чтобы немного прошмыгаться заложенным носом и не напоминать переводчика американских боевиков нулевых годов, вытираю рукавом мокрые от слез щеки и выпаливаю, стараясь по максимуму изобразить беспечность.

– Прости, я сегодня никак не могу. Занята. Давай лучше завтра? – тараторю скороговоркой дабы успеть закончить разговор до момента, когда голос из-за «неработающего» носа осипнет.

– Ладно, – легко соглашается мужчина на том конце провода, и только я сглатываю и открываю рот, набирая воздух, чтобы попрощаться и отключиться, как он выдает, – тогда я сейчас за ключами поднимусь. Квартира же тридцать восьмая?

– Я… нет… не… – заикаюсь, туго соображая, что лучше ответить, и бездумно осматриваю прихожую, на полу которой до сих пор сижу, словно это может мне хоть как-то помочь. – Да, верно, трид-цать восьмая.

Соглашаюсь в итоге, клыкая на предпоследнем слове.

Кравцов-мерзавец!

Нокаутировал меня своим диким поведением до такой степени, что перезагрузиться никак не выходит. Голова не варит, а Султанов с его делами воспринимается как-то очень эфемерно. Кажется, мы с ним в последний раз разговаривали ни пару часов назад, а будто бы в прошлом месяце, а то и дольше.

– Сём, вставать надо, – говорю больше себе, чем коту, который так и сопит у меня на коленях, свернувшись клубочком. – Давай-ка мы с тобой аккуратненько.

Попытки опустить своего бесстрашного защитника на пол даже не рассматриваю, ему нужно что-то мягкое и удобное. Лучше всего собственная лежанка. Потому, пыхтя и скрипя, как старая несмазанная телега, медленно, но упорно поднимаюсь, используя для опоры все, что повернется под руку. И пол, и тумбу, и стену.

– Вот так, отлично, – поздравляю себя с первой победой – становлением на ноги, и сразу осматриваюсь, пытаясь определиться, куда положила сумку.

Ключи для Сулеймана в ней. Нужно достать, чтоб отдать.

Звонок домофона заставляет вздрогнуть и замереть, глубоко выдыхая. Черт! Я же прекрасно знаю, кого увижу, открыв дверь, но из-за придурка-бывшего все равно становится немного не по себе.

– Одну минуту, сейчас принесу, – произношу, мельком взглянув на вошедшего в прихожую молодого человека.

От того, что на пороге Султанов, а не Кравцов становится неимоверно легко. Вот тебе и избирательная память или что там еще. Сулейман в свое время повел себя тоже далеко не как джентльмен, но в данную минуту я совершенно не воспринимаю его, как насильника, а вот Вадима очень даже. Хотя последний ничего мне не сделал.

Или не успел, договариваю мысленно. Но тут же мотаю головой, стараясь выкинуть из нее страшные мысли.

Вот тебе и год совместной жизни. А ощущение, будто чужой мужик лапал и хотел надругаться. Кошмар.

– Черт, – шиплю себе под нос, потому что, как на зло, ключи никак не хотят отыскиваться с первой попытки.

– Мяв, – раздается жалобное с рук.

Семёну явно неудобно или больно, и он об этом сообщает. А меня штормит, что я такая непутевая. Прикусываю губу, стараясь не разреветься вновь, и звучно выдыхаю, когда потеряшки оказываются в руках.

– Вот, держи, – прокашлявшись и смотря лишь в пол, протягиваю мужчине связку. – Прости, что подвожу, но мне срочно надо…

Последнее слово так и не договариваю, потому что Султанов никак не реагирует на жест. Как встал на пороге, так и стоит, не торопясь забирать вещь, за которой пришел.

Дурацкая сцена, как не крути, но она вынуждает поднять взгляд, чтобы разобраться, почему Сулейман не двигается.

Ой, мамочки!

От той черноты, что буквально клубится в темно-карих омутах его глаз даже мне становится не по себе.

Вот это бешенство.

Вот это накал страстей.

Вот это жесть.

– Кто это сделал? – сипло выдыхает сама Тьма, взирая на… что?

Отслеживаю направление взгляда и замечаю то, на что не обратила внимание ранее.

На запястьях четко проступают красные пятна от лап Кравцова. Да, бывший от души постарался оставить на моем теле воспоминания о своем поступке.

Для светлой кожи и так многого не требуется, любое сильное сжатие может проявиться покраснениями. А уж если вспомнить, ту дурь, что вкладывалась, чтобы меня удержать, ярко-багровые гематомы вполне уместны.

– Я сама разберусь, не надо, – произношу ломающимся голосом, прижимая Сёмку к груди, и безуспешно пытаюсь улыбнуться.

Но результат оказывается печальным, особенно еще и потому, что Сулейман вдруг шагает ближе, обхватывает сильными ладонями моё лицо и большими пальцами неторопливо стирает слезы со щек.

– Ты и из-за меня так же плакала? – наклоняется ниже, будто хочет изучить каждую черточку, а по глазам прочитать всё, о чем я умалчиваю.

– Я… – облизываю нижнюю губу и прикусываю ее, когда она начинает дрожать, как и всё тело.

И не нахожу ничего другого, как опустить ресницы.

Это невероятно. Это против правил и собственного понимания.

Но…

Хочу, чтобы он меня пожалел и утешил.

Он. Султанов. Меня.

Сейчас.

– Иди ко мне, – словно читает мысли и чувствует потребность, Сулейман притягивает меня к своей широкой груди.

Обнимает одной рукой за талию, второй зарывается в волосы и прижимает ближе, легонько поглаживая. А затем касается губами макушки.

– Тшшш, всё хорошо, Маша, я никому не позволю тебя обидеть, – произносит чуть слышно, массируя затылок слегка шершавыми подушечками пальцев. – Любого раздавлю, клянусь.

Молчу.

Утыкаюсь лбом в крепкое литое тело, делаю глубокий вдох ртом, потому что нос совсем перестал работать, молчу и постепенно расслабляюсь. Анализировать собственные поступки нет ни сил, ни желания.

Главное, что мне сейчас спокойно.

Спокойно, как не было прежде. А обо всем остальном я подумаю чуть позже.

– Мне нужно Сёму в клинику отвезти, – произношу несколько минут спустя и с неохотой отклоняюсь, чувствуя, что пушистый защитник пришел в движение, желая спрыгнуть с рук.

Опускаю кота на пол и обнимаю себя руками.

Потеря тактильного контакта с Султановым вызывает моментальный холодок. Но успокаиваю себя тем, что это просто нервы.

Ну не может вот так из неоткуда зародиться моя потребность в этом мужчине.

Не может. И всё тут.

– Сейчас? – уточняет гость, наблюдая вместе со мной, как Сёмка, чуть прихрамывая на заднюю лапку, идет в сторону кухни.

– Да. Кажется, Ва…дим ему что-то повредил, когда ударил, – качаю головой, с ужасом вспоминая замах ноги. – Прости, нам надо собираться.

– Конечно, я подожду тут и пока поищу нужный адрес, – следует уверенный ответ.

И я не придумываю ничего лучше, чем воспользоваться ситуацией. Отказываться от помощи нецелесообразно, а попросту глупо.

Вот и не стану.

– Спасибо, – выдыхаю, открыто заглядывая в темные, опушенные черными густыми ресницами глаза, и отступаю в комнату, чтобы переодеться и достать переноску для четвероногого друга.

***

Не знаю, о чем конкретно договаривается Султанов с Соколовым, но в четверг сразу перед обедом последний заходит ко мне в кабинет и просит всю вторую половину дня провести в спортшколе, чтобы от и до проработать все пункты по договору вместе с новым арендатором.

– На работе жду не раньше завтра, нечего за других лямку тянуть. Девчонки сами отлично справятся с заявками на субботу. Ясно?

Грозит пальцем Егор Саныч и наиграно строго приподнимает бровь.

– А если не справятся?

Улыбаюсь, припоминая шефу два форс-мажора. Первый, когда молодые матрешки прохлопали ушами и забыли внести в списки две из четырех команд соседнего района, и второй, когда в двух десятках наградных дипломов заместителя губернатора области «обозвали» чужой фамилией и чуть не дали ему эту белиберду на подпись.

– Значит, придешь и прямо с утра все проверишь. Марь Дмитриевна, ну я ж тебя знаю. Ты – умница, за пятницу успеешь все проконтролировать и, если что, поправить. Дай молодым коллегам еще один шанс, иначе толк их тут держать?

– Ладно. Уговорили, – смеюсь, хотя в душе очень радуюсь относительно свободной половине дня.

Вчера мы с Султановым отвезли Семёна на осмотр в клинику. Слава богу, обошлось без трещин и переломов, но ветврач выявил у кота сильный ушиб задней конечности и стресс, из-за чего сделал обезболивающую инъекцию, выписал капли и попросил наблюдать за питомцем пару дней.

Чем я и занималась вчера до ночи и сегодня с утра, хотя пушистик большую часть этого времени спал. Вот и после работы планирую продолжить в том же духе. И, если с Сулейманом выйдет закончить дела пораньше, будет просто замечательно.

– Думаю, за пару-тройку часов управимся, – говорит мужчина, словно читает мои мысли, и открывает дверь, помогая забраться в машину.

На обеде я успела домчаться до дома, где застала Семена уже бодрствующим и внимательно следящим в окно за гуляющими во дворе детьми. Накормила его и перекусила сама, а в два заехал Султанов. Оказывается, они с шефом и этот вопрос утром обсудили, чтобы я не дергала Михалыча, который в комитете реально на вес золота, так как почти все безлошадные.

– Было бы неплохо, – киваю Сулейману, пристегиваясь ремнем безопасности, и прячу ладошки между коленями.

Это вчера мое смущение из-за стресса куда-то испарялось, а сегодня вновь цветет буйным цветом, выдавая себя дрожью в руках и алеющими щеками. И если последнее еще можно списать на мороз, то первое более проблематично.

– Как четвероногий защитник поживает? – интересуется мужчина, уверенно и плавно управляя машиной.

– Лучше, спасибо тебе, – благодарю от души.

Не знаю, как вчера смогла бы разрулить все в одиночку. Скорее всего, еще как минимум час рыдала бы, а только потом зашевелилась. Но случайный спаситель и помощник в лице Султанова взял всё в свои надежные руки и сделал на отлично.

– Давай ключи, Маш, – протягивает широкую красивую ладонь Сулейман, паркуясь возле здания. – Я сам открою, а ты варежки и капюшон одевай, холодно, – добавляет, глуша мотор.

– Х-хорошо, – запинаюсь, удивленная заботой.

А еще тем, как просто и не наигранно это у него получается. Вот от Вадима подобного можно было дождаться лишь в первый месяц ухаживаний и то с обязательным намеком: посмотри, каков я молодец. Потом же это куда-то бесследно ушло, а я даже не заметила.

– Давай начнем тщательный осмотр прямо со входа и будем постепенно углубляться, а подвал оставим напоследок, – предлагает мужчина, помогая мне снять пальто, и следом уточняет. – Сможешь фиксировать записи?

– Конечно, – соглашаюсь, отыскивая в сумке блокнот и ручку.

Включение в рабочий процесс позволяет мне мысленно собраться и перестать дрожать, как кленовый лист на ветру, ощущая каждой клеточкой тела его близкое присутствие.

– И первым пунктом я внесу доработку освещения в фойе. Темновато тут. Как думаешь? – поворачиваюсь к Сулейману, чтобы увидеть его реакцию.

И замираю.

– Согласен, – произносит он негромко, вызывая мурашки по коже не только хрипловатыми нотками в голосе, но и пристальным взглядом.

Темные глаза жадно осматривают меня с ног до головы, не скрывая восхищение.

Я словно в замедленной съемке наблюдаю, как дергается кадык на мужской шее, когда Султанов сглатывает.

– Ты будто Снегурочка, Маш. Нереальная вообще, – делает он шаг ближе и медленно очерчивает пальцами овал лица, скользит по щеке и касается волос, заправляя свободную прядь за ухо. – Только не бойся меня, пожалуйста. Повторения прошлого не будет. Обещаю.

– Я, кхм, не боюсь, – отвечаю сипло, утопая в черных как сама тьма глазах.

Мне действительно нестрашно. Но жутко волнительно.

Ведь это всё тот же Сулейман Султанов, который… так не похож на себя прежнего.

– Тебе очень идет белый цвет, – продолжает он, нависая надо мной монолитной нерушимой скалой, – ты будешь очень красивой невестой.

Последняя фраза удивляет и сбивает с мыслей, в которых я даже себе не признаюсь, что одела вязаное платье-лапшу, белое с голубыми снежинками, не только потому, что оно теплое и отлично сочетается с уггами, но, и чтобы выглядеть красивой.

– К-какой невестой? – уточняю с запинкой.

Губы от волнения пересыхают, хочется их облизнуть. Но не решаюсь. Провоцировать матерого хищника, когда он совсем близко, – нет уж, ни за что.

А вдруг это очередной розыгрыш от того, кто уже однажды надо мной..?

Внимательнее вглядываюсь в будто вылепленное из камня, по-мужски красивое лицо. Ищу усмешку, любое подтверждение, что это глупая шутка или подколка.

И не нахожу.

Серьезен. Собран. Смотрит прямо и открыто.

– Самой лучшей, Машенька, – обдает горячим дыханием мои губы Сулейман и отступает на шаг. – Ты права, освещение нужно переделать, внеси этот пункт в план.

Резко меняет он тему разговора и неторопливо отворачивается, чтобы снять собственное черное кашемировое пальто. Лишь напряженная спина и чуть более сильно, чем необходимо, сжатые кулаки выдают, что он не так спокоен, как хочет продемонстрировать.

Я же пребываю в полном раздрае. Потому посильнее сжимаю ручку и дерганным почерком вывожу первую кривоватую запись.

К сожалению, у меня не такие железные нервы, как хотелось бы.

Глава 17

– О, привет, ребята, – встречает нас с Султановым на пороге моей квартиры мама.

В переднике и с перекинутым через плечо полотенцем.

– Э-э-э, привет, – теряюсь от неожиданности.

То, что запасные ключи у родителей есть, я знаю, но обычно они предупреждают, если желают ко мне нагрянуть. Тут же не было ни звонка, ни смски, в чем убеждаюсь, достав из кармана телефон.

– Сюрприз, – широко улыбается маман, замечая мой жест, и подмигивает. – У меня сегодня внеплановый выходной. Вот и решила с утра налепить пельменей и тебе принести к ужину. Все равно же хотела с Семеном познакомиться.

– Познакомилась? – интересуюсь, замечая пушистика, выглядывающего с кухни и облизывающего мордочку.

Ну понятно, конечно, познакомились. И уже чем-то вкусным это дело отметили.

– Ага, милый котик. И очень культурный, – выдает мама, явно намекая на отсутствие манер у собственной дочери.

Ладно. Чего уж теперь.

– Тогда и с Сулейманом знакомься. Он тоже Семку проведать зашел, – отступаю немного в сторону и перевожу взгляд на Султанова, взирающего на происходящее с совершенно спокойным видом.

Вот же непробиваемый.

Мне вообще-то всегда казалось, что молодые люди, как и девушки, должны нервничать при знакомстве с родителями своих пассий…

Черт! Одергиваю саму себя. Какие пассии, Маша? Мы же просто временно сотрудничаем по рабочей необходимости.

Ага, точно. А кошака он зашел проведать, потому что иначе ему договор аренды комитет не подпишет. Саныч обидится и откажет, хмыкаю на собственную попытку закрыть глаза на очевидное.

Ну и ладно. Мне пока и так нормально.

– Добрый вечер, Галина Анатольевна, – уверенно произносит Султанов, протягивая руку для рукопожатия. – Рад, наконец-то, официально с Вами познакомиться. Наверное, вы меня не помните, я заходил… давно, когда искал Машу.

– Ошибаетесь, Сулейман. Я Вас хорошо помню. Это было несколько лет назад, – воркующе выдает маман, удивляя меня оживленностью.

А затем с удовольствием пожимает протянутую мужчиной руку.

Вот не знаю откуда взялась в ней эта особенность. Точнее была всегда, сколько себя помню. Но у родительницы есть особая фишка – рукопожатие. Она даже людей оценивает по нему. И ни в каком виде не приемлет панибратства. Для нее сюсюканья, поцелуи ручек и обнимашки с малознакомыми людьми – как дешевый спектакль, который вызывает зубную боль и отторжение.

Хм. Может, именно поэтому Кравцов с первого же дня знакомства оказался в аутсайдерах?

Ну да, вполне возможно. Он же очень старался быть галантным и остроумным, иногда даже сверх меры.

– Не знала, что у тебя такая прекрасная память на имена и отчества, – отмечаю немаловажную деталь и удивленно заглядываю в темно-карие глаза гостя.

Я точно не упоминала при нем имени мамы, но вполне вероятно когда-то писала о ней в переписке в ВК. Так, когда это было? В прошлом веке, не раньше.

Неужели запомнил?

Но это же нереально.

– Я помню всё, что имеет для меня значение, – ровно отвечает Султанов, будто не видит ничего особенного в своих словах.

Я же вновь подмечаю, что никакой игры на публику в нем нет. Естественность и обычное спокойствие, что в сравнении с бывшим опять же очень и очень заметно. И явно не красит последнего.

– А я и нашу беседу с Вами помню, – продолжает мама свою речь, обращаясь к Сулейману. – Вы могли тогда с нами не согласиться, но мы с мужем посчитали, что Марии требуется передышка и смена локации. Поэтому отказали в Вашей просьбе дать ее адрес. Надеюсь, Вы не слишком на нас рассердились.

– Нет, конечно. Вы поступили правильно, как настоящие любящие родители, – произносит Султанов, качнув головой.

Ловлю себя на мысли, что еще минут пять таких разговоров и всё. Разину рот, как ребенок. Широко и неподобающе.

А всё почему?

Да потому, что стереотипы – они такие стереотипы, исходя из которых большинство боксеров – ну ту-пы-е же!!! И это не шутка юмора, а во многом печальная истина. И с ней я знакома не понаслышке.

И тут Сулейман, который берет и легко ломает представления. Потому что он – другой. Не ограниченный боями, тренировками, белковым питанием и собственной персоной качок, а прежде всего нормальный, здравомыслящий человек, умеющий говорить на разные темы.

А если брать во внимание его желание открыть спортшколу для детей, не «на авось» и «как пойдет», а с тщательным всесторонним изучением вопроса и взвешенным подходом, так и совершающий поступки, значимые для всего района.

– Ладно, не буду вам мешать, – переводит Султанов взгляд с меня на маму и обратно. – Семен, как вижу, уже бодр и доволен, значит, самое плохое уже позади. Хорошего вечера.

Открываю рот, чтобы… что?

Попрощаться? Предложить задержаться?

Не успеваю определиться, как мама опережает.

– Э-э, нет, так не годится, – упирает она руки в бока. – Во-первых, время ужина, а значит, будем все дружно пробовать мои пельмени, а во-вторых, мне очень интересно узнать, что же такое было с Семеном, который только-только переехал к Маше. Поэтому, ребятки, – генеральским тоном, не подразумевающим отказа, продолжает мадам Прохорова раздавать приказы, – весело раздеваемся и идем мыть руки. А я пока на стол накрывать буду.

‍Открываю рот, хмыкаю и закрываю.