– Маму надо слушаться, – выдаю в итоге, глядя на непробиваемое лицо Султанова, которое, оказывается иногда «пробивается».

Хочется засмеяться в голос, ведь происходящее действительно уморительно: моя мама, пухленькая и невысокая, ниже меня сантиметров на десять, пигалица шустро командует, а огромный широкоплечий Сулейман ее слушает и подчиняется. Без разговоров раздевается, снимает ботинки и идет мыть руки.

Прикусываю губу и всячески стараюсь подавить глупую улыбку. Уж не знаю, к чему приведут наши сегодняшние посиделки, но этот день точно удался. Я убедилась, что даже у Султанова бывают моменты, когда непроницаемость сбоит и ломается.

– Кажется, бог услышал мои молитвы и нашел-таки настоящего мужика, – шепчет маман себе под нос, как только за гостем закрывается дверь в ванную комнату.

– Ты это о чем? – интересуюсь.

Скрещиваю руки на груди, приподнимаю одну бровь и всем видом выказываю подозрительное недоумение.

– О своем, о женском, – отмахивается моя командирша и тут же приказывает, – так, чего встала? Живо иди переодевайся, мой руки и принимай хозяйство.

– Э-э, – зависаю от наглости некоторых родительниц, – ты же вроде как обещала все сама сделать…

– Это я не тебе обещала… И вообще, Мария Дмитриевна, чья это в конце концов квартира?

– Моя, – выдыхаю, закатывая глаза.

Знаю же уже, что дальше последует.

– А раз твоя, то и хозяйничай, деточка, – показательно грозит пальцем Галина Анатольевна и расплывается в хитрющей улыбке.

***

– Я хочу, чтобы ты пришла на мой бой завтра.

Произносит негромко Сулейман, обдавая затылок горячим воздухом, отчего пряди волос слегка шевелятся.

Оборачиваюсь от раковины, чтобы передать ему очередную чистую тарелку, да так и замираю.

Кто бы еще пару недель назад сказал, что мы с Султановым у меня дома будем на пару мыть посуду и вытирать ее полотенцем, как в советских фильмах делали молодожены, и при этом обмениваться долгими молчаливыми взглядами, расхохоталась бы от души.

А вот сейчас совсем не тянет.

Мысли в голове носятся разбуженными пчелами, создавая хаос, и одномоментно замирают, когда Сулейман придвигается ближе. Незначительная прослойка воздуха между нами не спасает от жара его тела. Дыхание мужчины заметно учащается, пока его черный взгляд блуждает по моему лицу и, словно лазер, выжигает узоры на щеках, шее и особенно губах.

– Я не уверена… – безвольно выдыхаю, когда его глаза слегка прищуриваются, гипнотизируя и пожирая всю меня без остатка.

Кожа пылает и становится неимоверно чувствительной, сердце стучит набатом.

– Пожалуйста, – слышится в ответ.

Я едва успеваю подавить тихий стон, когда горячее мускулистое тело прижимается ко мне: рельефная грудь упирается в мою, мускулистый живот впаивается в бедра, и даже через ткань, разделяющую нас, я предельно четко ощущаю выдающуюся эрекцию.

– Я хочу, чтобы ты была там, – хрипло говорит Султанов, не сводя с меня расширенных зрачков.

Он подается вперед, заставляя закрыть глаза, в то время как жалкие остатки разума в панике орут о том, что сейчас… он… меня… поцелует.

Вытягиваюсь в струнку, сильнее вжимаюсь попой в мойку, замираю пугливым зайцем. Однако, вместо поцелуя я слышу едва различимый звук втягиваемого рядом с виском воздуха.

– Я не люблю бои, – чудом выдавливаю из себя.

Распахиваю веки и краем глаза цепляю сжатые до побелевших костяшек кулаки, упирающиеся в края столешницы. Ну да, не только я сейчас на пределе.

– Я буду хорошо драться, не на публику, – следует незамедлительное, – только для тебя.

Напряжение зашкаливает: горячее тело, от которого веет животной силой; цитрусово-древесный запах, током проходящий по нервам; упирающаяся в бедра твердость, посылающая в мозг сумасшедшие образы.

Все это становится причиной, почему я говорю то, что говорю:

– Я приду.

– Спасибо, – горячее дыхание обжигает висок, а следующий за этим поцелуй словно ставит клеймо на мое обещание, запрещая его менять.

– Так-с, ребята, – раздается звонкий голос мамы из гостиной, куда она уходила, чтобы поговорить по телефону, когда ей позвонили по какому-то срочному вопросу с работы. – У меня очередной форс-мажор, так что надо срочно ехать в магазин.

– А как же чай? – выпаливаю первое попавшееся, что приходит в голову, слегка сипящим голосом, когда она заходит в кухню.

Меня не покидает уверенность, что мама мгновенно догадывается: за время ее отсутствия тут кое-что произошло. Уж слишком ярко и хитро сверкают ее глаза. Я же бледнею и краснею одновременно, если такое вообще возможно.

А может, это просто меня кроет?

Вон же, Султанов стоит и совершенно спокойно, будто и не отвлекался ни на что постороннее, вытирает последнюю вымытую мной тарелку. Удивительно, что та осталась цела и не разбилась, потому что я совершенно не помню, в какой момент выпустила ее из рук.

– Нет, Машунь, надо бежать. Мои кукушки что-то на двух кассах при закрытии смен напортачили, надо проверить и перезагрузить машины, иначе затор будет, – мама отрицательно качает головой и, не удержавшись, хмыкает. – Ты чего такая зашуганная? Не из-за меня же расстроилась?

– Я уговорил Марию прийти завтра на мое выступление, – выдает очень достоверную версию Сулейман, переключая внимание на себя. – А она бои не любит.

– О, ну, тогда ясно, – усмехается родительница, – моя дочь не выносит насилия. А вот я иногда очень хочу взять в руки ремень и выпороть некоторых своих работниц, которые любят совать носы и руки, куда не следует. Ладно, молодежь, спасибо за компанию, я поскакала.

– Я Вас подвезу, Галина Анатольевна, мне уже тоже пора, – Султанов убирает до идеала протертую посуду в шкаф и откладывает полотенце на столешницу. – Хочу сегодня еще на тренировку успеть. Да и Марии нужно отдохнуть. Правильно? – обжигает меня проницательным взглядом.

– Д-да, – киваю, ощущая раздрай.

Странным образом тактическое отступление Сулеймана оставляет в душе необъяснимый осадок разочарования и в то же время благодарности, что он дает мне передышку.

Но при любом раскладе этот мужчина всегда остается самим собой.

– Ты пообещала, – произносит он вкрадчиво, перед тем как выйти на площадку и закрыть за собой дверь.

И я вдруг понимаю, что просто не смогу его обмануть.

А через двадцать минут от мамули одно за другим прилетают сообщения…

«Вот это, доча, ты попала))»

«Я так рада!»

Закатываю глаза и качаю головой.

Да уж, попала – самое что ни наесть подходящее слово. И как хорошо, что Галина Анатольевна не знает всей подоплеки наших отношений.

Ни к чему это. Сама разберусь.

Взбиваю попышнее подушку, отодвигаюсь, чтобы и Семену осталось место с краю и укладываюсь спать.

Утро вечера мудренее.

Глава 18

Боже мой, куда катится этот мир?

И какого лешего я приперлась в это злачное место?

Задаю себя хорошие вопросы, не находя правильных ответов. Молодец еще, что Ниночку вовремя напрягла. Заставила скинуть таблицу выступлений пар, чтобы подгадать время выхода на ринг Султанова.

Сидеть с самого начала и до конца на бесконечном мордобитии – это для меня слишком, особенно, в выходной день, а не по рабочей необходимости.

– О, привет, Мари!

Степанова налетает сзади, как ураган, и приобнимает. Хорошо еще, успеваю отследить ее порыв краем глаза, иначе точно инфаркт обеспечен.

Любит же у нас некоторый инфантильный народец прыгать на ничего неподозревающих мирных граждан с наскока и пугать тех до усрачки. И это тем более странно, что у нас с Ниночкой по факту нет дружеских отношений, просто ровные рабочие. А тут идет такой посыл, будто мы подружки – не разлей вода.

– А ты чего здесь? Вроде же никогда не любила бои, – вцепившись обеими ладошками в мой локоть интересуется коллега, хлопая густо-накрашенными ресничками. – К Соколову что ли по делу? Так он наверху. С главным тренером в комнату отдыха пятнадцать минут назад поднялся.

Взмахом руки она указывает направление и тут же отворачивается, выцепляя взглядом проходящего мимо Вронского Максима, боксера, представляющего наш район.

Не успеваю ничего ответить, лишь отмечаю, как глаза Степановой загораются предвкушающим блеском, спинка выпрямляется сильнее, жемчужные зубки прикусывают нижнюю ярко-красную пухлую губку, вся показательная расслабленность стекает, и Ниночка превращается в гончую, взявшую след.

– Ой, Мари, мне совсем некогда. Бежать и работать надо. Ты сама тут дальше, ладно? – выпаливает она, отстраняясь, и, не дожидаясь ответа, мгновенно устремляется вслед за спортсменом. – Макс! Макс! Стой же, хулиган! Ты должен мне свой автограф в документе! Ну, Ма-а-акси-и-ик!

Семеня точеными ножками в туфельках на пятнадцатисантиметровой шпильке, красотка в коротком ярко-красном платье, умело подчеркивающем ее аппетитные формы, уносится прочь, размахивая планшетом.

Усмехаюсь, наблюдая, как несколько парней, пришедших на соревнования в числе зрителей, провожают ее голодными взглядами и улюлюкают, стараясь обратить на себя внимание, однако, моя коллега очень достоверно их игнорирует, разыгрывая гордую, а самое главное, важную мисс неприступность, или же действительно не замечает, летя на крыльях любви за вышагивающим в раздевалку Вронским.

– Вот что волшебная сила бокса с девчонками делает, – хмыкаю себе под нос, качая головой. – Последние мозги отключает.

– Ой, да не будь ты такой строгой, мисс ворчунья, – раздается вкрадчивое над ухом. – Нинок еще молодая, горячая, резвая. У нее кровь кипит, а в душе свербит.

Свербит у нее явно в другом месте, в том, что пониже талии и виляет из стороны в сторону, дразня озабоченных малолеток, поправляю мысленно и резко оборачиваюсь, чтобы встретиться глазами с довольной моськой Соколова среднего.

– Привет, красотка! – приглашающе распахивает объятия мой старый приятель, а по совместительству старший сын Саныча.

– Пашка! Привет! – с удовольствием обнимаю друга. – А ты тут какими судьбами? Из Питера родителей проведать прикатил? А мне шеф ничего не говорил, о твоем прибытии.

– Он и сам был не в курсе. Я сюрпризом, – широко улыбается Павел Егорович.

– Надолго?

– Не-а, во вторник с утра уже назад. У меня пары начнутся только с обеда, как раз успею вовремя вернуться.

– Красавчик.

По старой привычке тянусь, чтобы взъерошить длинную челку, и отмечаю, что еще недавно бывший чуть выше меня ростом молодой человек вымахал. И прилично.

– Ух, ну и лосик ты, Пашка, стал, метр девяносто, наверное?

– Ага, так и есть, – смеется старший отпрыск шефа, – сто девяносто два. Давно мы не виделись, Марь Дмитриевна.

Привычку называть меня официально он взял от своего родителя. И так она ему понравилась, что чисто по имени Соколов средний меня за все время, кажется, ни разу не называл.

– Ну да, почти год или около того, – подсчитываю примерный срок в уме.

А ведь точно у нас довольно долго не получалось состыковаться. То он приезжал, когда я была в отпуске, то у каждого были какие-то дела и пересечься не выходило чисто физически.

Но если уж выходило, то время практически всегда пролетало незаметно. Думаю, немаловажным фактором тут являлся его добродушный характер, чем-то напоминающий Тищенко, а еще то, что он младше меня на пять лет, а потому непоседлив, легок, шутлив и добродушен. В общем, душа компании.

– Ты сюда по делам завернула или посмотреть и поболеть за наших? – мотает головой Пашка в сторону входа в зал, отчего длинная челка спадает, закрывая ему левый глаз.

– По второму варианту, – сознаюсь в страшной тайне, ведь приятель в курсе моего «теплого» отношения к боксу и не раз угорал по этому поводу, стараясь переубедить. – И не смотри так удивленно. Бывают в жизни исключения.

– И как зовут это твое исключение? – играет бровями уже не мелкий подхалим, с важным видом складывая руки на груди.

– А вот не скажу, – показываю язык, дразнясь.

Стянув верхнюю одежду, сдаю ее в гардероб и, забрав номерок, решаю, что пора топать в зал. Раз дала Султанову обещание и даже пришла, стоит и у ринга показаться. Тем более оттуда уже доносятся громкие вопли ведущего, объявляющего новый бой.

– Ты со мной или убегаешь? – интересуюсь у парня, по какому-то поводу вышедшего в фойе.

– Теперь точно с тобой, – задорно лыбится Соколов. – Я же спать спокойно не буду, пока не узнаю от тебя и о тебе все последние новости. Потому после мероприятия идем в кафе, и это не обсуждается.

***

– Да ладно? Марь Дмитриевна, реально Сулик? – хмыкает удивленно-весело Соколов средний, когда понимает, на кого смотрю я, и кто смотрит на меня.

Мой невозможный кошмар из прошлого под веселые вопли ведущего эффектно и неторопливо появляется в зале, а дойдя до ринга, скидывает капюшон, а потом и халат.

– Сулиииик!!!

– Давай, брата-а-ан!!!!! Порви всех!!!!!

Свист, визг и вопли толпы, среди которой нахожусь, как селедка в бочке, оглушают, заставляют вжать голову в плечи и скривиться.

Бедные мои барабанные перепонки. Прикрываю правое ухо пальцами, чтобы вконец не оглохнуть от какого-то не в меру активного оруна сбоку.

– Сулик что? – интересуюсь, включая непонимайку, когда становится возможным продолжить разговор.

– Твой парень, что же еще?

Кривлю моську, а-ля «шутишь что ли?», и отрицательно качаю головой. Однако, Пашка отказывается верить.

– Да брось! Я тебя отлично знаю, ради левого чувака ты бы в это «злачное» место по собственной воле ни за что не пришла.

– Самый умный, да? – хмыкаю.

– Не без этого, – и не собирается отказываться от похвалы рослый подхалим.

– Он – просто старый знакомый, не придумывай ничего лишнего, – шиплю, делая моську плугом.

Тем более, даже не вру.

И нечего на меня так пялиться, добавляю мысленно, стараясь сдержать улыбку и не заржать. Ну невозможно по-другому на Соколова реагировать. Да и вижу же, что он слегка ошалевает от понимания, по какой причине я тут.

Ну да, сама тоже в шоке.

Дурында, она и в Африке дурында.

Что уж поделаешь?

– Ой, врешь, Марь Дмитриевна, – продолжает стебаться Павел Егорович, прищуриваясь, – ни разу он тебе не знакомый. Ну, или ты ему. Так на чужих баб... сорри, девушек не смотрят.

– Как? – свожу брови вместе.

– А так, будто сожрать хотят или спрятать ото всех. И вообще, мне от твоего… э-э-э… старого не прилетит по маковке, что я рядом стою? А-то, кажись, у меня в одном месте подгорать начинает, – указывает глазами в сторону ринга ерничающий плут.

Перевожу взгляд в нужном направлении и сглатываю. Султанов, игнорируя абсолютно всех, раскачивается на носках и смотрит в нашу сторону.

На меня.

– Привет, – медленно выговариваю одними губами, решая не дрейфить и поздороваться первой, и, не удержавшись, добавляю, – удачи.

Кивком Сулейман показывает, что услышал, а в следующую минуту уголки его губ дергаются в чуть заметной улыбке, сразу смягчая и преображая резкие черты лица.

И я не могу не ответить.

– Вау, вот это жаришка, мне срочно нужен кондиционер, – присвистывает стоящий рядом Соколов.

Я же с трудом разрываю зрительный контакт с Султановым и предупреждающе грожу кулаком ни в меру разговорившемуся другу:

– Сейчас как дам подзатыльник, так всю дурь на раз выбью. И язык укорочу, если не умолкнешь. Поверь на слово, Саныч мне за это только спасибо скажет.

– И премию выпишет, – ржет почти двухметровая зараза. – Хорош угрожать, язвочка. Лучше посмотри, с каким бугаем твоему парню придется драться. Же-е-есть. Он же монстр. Порвет Сулика и не заметит.

– Что?

Резко оборачиваюсь, чтобы своими глазами увидеть страшилу, которого, заливаясь соловьем, представляет ведущий, и слышу тихий смех Соколова над ухом.

– А то старый знакомый, старый знакомый. Эх, Марь Дмитриевна. Ну, раз не умеешь врать, голубушка, так и не берись.

– Убью, студент, но позже, – обещаю, скрестив руки на груди, и, игнорируя все его последующие слова, сосредотачиваюсь на ринге.

А туда действительно выходит громила, демонстративно разминающий запястья и шею так, что слышатся четкие щелчки. Или это мое буйное воображение уже рисует дикие картины, как под ударами кулаков-молотов трещат и ломаются кости, и лопается кожа на лице?

Бр-рррр!

– Боже мой, боже мой, боже мой, – бубню под нос, наблюдая, как бойцы сходятся в первом раунде, и прикусываю губу до боли, фиксируя остекленевшими глазами пробные обмены атаками. – Ты обещал драться хорошо. Ты обещал драться хорошо, – твержу, как мантру, одно и то же предложение, стараясь вложить его в голову Султанову.

А то фиг его знает, вдруг он уже подзабыл?

С силой сжимаю кулаки и вдавливаю ногти в кожу ладоней, чем причиняю себе боль, но это помогает хоть немного держаться в норме и не трястись, как зайцу, потому что, на мой взгляд, оба бойца одинаково сильны, серьезны, собраны и хорошо профессионально подготовлены.

– Давай, Сулик, мочи его, – оглушает новая порция воплей от болельщиков, когда последняя серия ударов Султанова достигает цели, заставляя соперника отступить.

Синий боец, встряхивает головой, группируется и начинает контратаковать, но мой личный кошмар, пританцовывая и мастерски маневрируя, ускользает в сторону. И как только противник, подчиняясь логике, следует за ним, резко наскакивает и наносит быстрый прямой удар в челюсть.

– Ёж твою налево, нокаут, – выдыхает Соколов в на секунду притихшем зале, а потом начинается светопреставление.

Фанаты и болельщики во всю свистят и улюлюкают, хлопают в ладоши и топают ногами. Рефери проверяет синего бойца, а Султанов уходит в свой угол, дожидаясь решения судей.

Я же не свожу с него глаз. И он словно чувствует, поворачивается и глядит в ответ.

– Как обещал, – читаю по его губам.

И улыбаюсь, как дурочка.

Не обманул.

Не рисковал и не красовался на публику. Только дрался.

– Победа, – выкрикивают сразу несколько человек, замечая жест рефери.

И трибуны снова ликуют, что естественно, ведь местных здесь намного больше, чем приезжих. Оттого и поддержка ни в пример громче и масштабнее.

– Ну что, подруга, пойдешь поздравлять своего чемпиона? – подкалывает сбоку Соколов средний, легонько толкая локтем в бок.

Поворачиваюсь к нему, чтобы ответить. И зависаю, потому что не знаю, что сказать. Такую ситуацию даже мысленно не рассматривала. И что делать дальше, не представляю.

Но Пашка отчего-то вдруг начинает хмуриться, глядя мне за спину.

– Маааш…– тянет он удивленно.

И я помимо воли напрягаюсь, потому что парень впервые называет меня только по имени.

Кручусь, чтобы понять, что его так удивило, и наблюдаю, как по соседнему проходу к уже спустившемуся в зал Сулейману, чуть прихрамывая, подбегает малышка.

Девчушка лет двух или чуть постарше широко улыбается, глядя на мужчину, и протягивает к нему руки. А по ее губам я отчетливо читаю слово: «Папа».

Султанов буквально расцветает, подхватывает темноволосую, как и он, кнопку на руки и крепко ее обнимает, целуя в щеки. Следом же за малышкой неторопливо идет светловолосая нимфа в прекрасно подчеркивающем ее худенькую фигурку вязанном платье. И последнее совершенно не скрывает заметно округлый животик.

– Вот это страсти, – звонко выдает Ниночка, непонятно откуда нарисовавшаяся рядом. – А я и не знала, что Султанов у нас женат.

Вздрагиваю и оборачиваюсь, чтобы услышать продолжение…

– Грешным делом думала, что он тебе глазки строил.

Коллега смотрит на меня хитровато-изучающим взглядом, но я лишь пожимаю плечами и отрицательно качаю головой.

– Ошиблась, Нина, я приходила только чтобы встретиться с Павлом. И, кстати, мне уже пора, – киваю любопытной «Варваре» и разворачиваюсь к выходу. – Счастливо оставаться.

Произношу вроде как Степановой, а заодно желаю того же и Султанову.

Рано я поверила его словам.

Ох, рано.

Эх, Машка, как была умной, но дурой, так и осталась. Ничему жизнь не учит. Костерю себя почем зря, пока продвигаюсь к выходу.

– Марь Дмитриевна, погоди! Ты меня забыла, – несется вслед жалобный вопль Соколова среднего, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как парень улепетывает от уже протянувшей к нему загребущие лапки Степановой.

Краем глаза цепляю Сулеймана, хмуро смотрящего на меня, и отрицательно качаю головой: «Не подходи!», когда он делает попытку приблизиться.

– Что ты там предлагал, Павел Егорович? – беру друга под руку, резво шагая в гардероб. – В кафе посидеть? А пойдем. Заодно про свою студенческую разгульную жизнь поведаешь. Только сначала ко мне домой заскочим. Семена надо накормить, а то голодный парень сидит… Да не ржи ты так, это кот, а не мужик… Точнее, он тоже мужик, но не мой. Блин, кот не мой. Он временный… Говорю же, не ржи, зараза…

Несу всякую чушь, только бы переключиться.

Только бы забыться… и забыть.

И Пашка, как настоящий друг, помогает. Не задает неудобных вопросов, зато веселыми байками об институтской и общажной жизни заваливает по самую макушку.

Глава 19

Ну кто бы сомневался, что Султанов так просто сдастся и отвалит.

Конечно же, не я.

Потому еще в субботу вношу этого муд…жчину в черный список на телефоне и отключаю домофон, заранее предупредив родителей, что уезжаю с друзьями за город. И целых два дня с каким-то стервозным, совсем несвойственным мне воодушевлением наблюдаю, как всплывают и гаснут сообщения о непринятых спам-звонках.

– Иди к черту, папочка, – шиплю всякий раз, отмечая краем глаза вспыхнувший экран.

И даже не расстраиваюсь, что приходится сидеть взаперти. Самоизоляция позволяет во всю заняться собой любимой. Сделать педикюр, маникюр, эпиляцию, завить волосы, распрямить и поэкспериментировать с прическами, вдоволь наваляться на диване, посмотреть фильмы, до которых долго не доходили руки, приготовить пиццу и естественно, наиграться с Семеном.

Однако, этот упертый баран, который Сулейман, легко меня обыгрывает, когда наступает понедельник.

Правильно говорят, его за дверь, а он в окно.

Конкретный случай происходит и в моей реальности.

Султанов звонит на рабочий городской, который я даже при желании не могу вырубить, иначе Саныч тут же устроит Армагеддон и вызовет спецов из Ростелекома, и произносит четко и отрывисто после короткого приветствия:

– Приеду через час, надо поговорить. Сбегать не советую. Все равно найду, но тогда точно задницу надеру.

И голос, зараза, такой наводит: низкий тембр, приказные нотки, что я мгновенно теряюсь, начиная мелко подрагивать. Правда, не знаю от чего. То ли от страха, что маловероятно, то ли от предвкушения, что дико удивительно.

Сглатываю и молчу.

Однако, мой личный кошмар, наделенный раздутым самомнением, совсем не парится, легко принимает это за положительный ответ и первым кладет трубку.

Я же так и сижу, хлопая ресничками и глядя в пустоту, слушаю короткие гудки. И отвисаю, когда Ниночка прибегает за корректором.

– Ты чего такая? – выпаливает она с порога, сложив бровки домиком.

– Какая? – туплю, не понимая вопроса.

– Странная. Случилось что? Хочешь, расскажи, легче станет…

Ну да, Степанова синоним слова «любопытство», а еще «по секрету всему свету».

– Понедельник – день тяжелый, – озвучиваю святую истину, тяжко вздохнув для порядка, и параллельно отмечаю, как гаснет в карих глазках огонек предвкушения новой сплетни.

– А-ааа, нуу… да, – тянет она слегка разочаровано.

– Ну… да, – поддакиваю и я, потому что повод для этого действительно есть.

И скоро приедет.

Ага, уже через сорок семь минут.

– Ну, я тогда пойду? – кивает Ниночка в сторону выхода, поняв, что ничего интересного не обломится.

– Иди, – отпускаю девочку и перевожу взгляд за окно, где наконец-то кружит снежный хоровод.

Зима пришла.

Ну, слава богу, дождались.

– Добрый день.

Султанов появляется на пороге строго минута в минуту. Делаю вдох, чтобы озвучить собственное «приветствие», но замечаю за его широкой спиной вошедшего следом Егора Саныча и лишь киваю.

– Марь Дмитриевна, у нас форс-мажор! За сегодня кровь из носа нужно доделать чистовой договор и обязательно его подписать. Сулейман Тахирович завтра рано утром уезжает в Москву и вернется… Когда ты там вернешься? – оборачивается шеф к Султанову.

– Недели через две или три, как только позволят обстоятельства, – отвечает тот, глядя на меня в упор.

– Неужели, Сулейман Тахирович, жену в роддом уже рожать везете? – растягиваю холодную улыбку на помертвевших губах. – Какой Вы, однако, образцовый семьянин. Просто загляденье.

– Маа-а-аш? – удивляется моему хамскому выпаду Соколов, явно привыкший видеть перед собой милую, добрую девочку, а не стерву, что сейчас поднимает голову.

– Всё в порядке, Егор Александрович, – понимаю, что борщу не к месту, потому стоически беру себя в руки, – конечно же, я сделаю все, что от меня зависит в юридическом плане. Думаю, часа за три управлюсь.

– Ла-а-адно тогда, – заметив нашу зрительную дуэль с Султановым, почесывает затылок начальник, – сами разберетесь. Не маленькие.

– Естественно, – соглашается наглец, прожигая черными провалами тьмы всю меня с ног до головы, – разберемся.

И столько предвкушения в голосе у этого… гада, что я опускаю взгляд. Но не потому, что сдалась.

Нет.

Выискиваю что-нибудь потяжелее, чтобы зарядить в его самодовольную рожу.

– Поговорим или поработаем для начала? – интересуется Султанов, как только остаемся вдвоем.

Он по-хозяйски скидывает короткое черное пальто и поддергивает рукава светло-серого свитера, оголяя запястья и демонстрируя не только массивные скелетоны на правой руке, но и темные волоски, при виде которых мне вновь хочется сглотнуть.

Да что за дикая реакция в последние дни на этого мерзавца выработалась?

‍Бесит…

И реакция эта бесит, и сам он бесит, и улыбка его довольная.

Всё бесит, вот и сжимаю в кулаке ручку, пока корпус той жалобно не трескает, разлетаясь на две части.

– Не поцарапалась? – Сулейман перехватывает мою кисть, подушечкой большого пальца скользя по ладошке и проверяя кожный покров на целостность.

– Уб-бери руки, – произношу с запинкой, стараясь разорвать контакт.

– Ясно, значит, сначала поговорим, – совершенно спокойно выдает мой личный кошмар, позволяя вырваться.

Отлично понимаю, что он сейчас в явно более выгодном положении. Да хотя бы потому, что я никуда не могу уйти из собственного кабинета, как бы не мечтала. А значит, выслушать его мне придется по-любому.

Что ж, может оно и к лучшему.

Добью свои розовые очки уже до пыли, чтобы ни одной попытки их восстановить и водрузить на нос не осталось.

***

– А давай, – киваю, соглашаясь, и откидываюсь на спинку стула.

Руки скрещиваю на груди. И не потому, что таким образом стараюсь закрыться от оппонента, как говорят психологи, а чтобы не показывать ему, как на самом деле дрожат ладошки.

Да что там ладошки, меня всю порядком штормит. В крови же вспенивается жгучий азарт напополам с заведомым отрицанием всех его оправданий.

«Я тебе не верю,

Ты – сон вчерашний,

Который мне пророчит слезы.

Я тебе не верю…»

Поет в голове Лепс вместе с Аллегровой, и, кажется, я им мысленно подпеваю.

– Наверное, это я виноват, что слишком затянул с разговором. Все думал, что не готова, не поймешь. Хотел дать нам время привыкнуть, а вышло… неправильно вышло… – выдает Султанов, защелкивая личину на двери.

Он обходит мой стол, и, аккуратно сдвинув все бумаги к центру, садится на его край.

Открываю рот, чтобы сделать замечание, да что там… рявкнуть, ведь у меня все внутри кипит от его самоуправства… от его близости… от его наглости…

Но не делаю, потому что вдруг озаряет понимание – чего я хочу на самом деле.

Хочу причинить ему такую же боль, что он сделал мне. Отзеркалить ее. Заставить страдать, чтобы он задумался, чтобы понял, наконец, что играть человеческими жизнями нель-зя! Ни по молодости, ни теперь.

– Султанов, мне кажется, я тебя ненавижу, – выдаю тихо и надрывно, глядя прямо в темно-карие омуты. – Не-на-ви-жу…

Не хочу плакать, но зрение уже туманиться, и слезы застилают глаза. А я, как и прежде, неотрывно смотрю на того, кто сумел затронуть душу, взял ее в ладони, а затем безжалостно бросил под ноги и наступил грязным сапогом.

– Сулик, – шепчу, потому что голос на пике эмоций проседает, – ну зачем ты опять вернулся? Скажи, зачем? Неужели не наигрался? Не доломал? Пожалуйста, умоляю тебя, оставь меня в покое.

Последнее уже еле выговариваю, настолько меня колбасит от эмоций.

А в голове одна за одной рождаются идеи, что я могу уехать из родного города сама. Да к той же тетке или дальше, главное, там не будет его. Моего кошмара.

– Машка, дурочка моя, тихо, успокойся, – Султанов широкой ладонью обхватывает затылок и прижимает меня к себе, – всё совершенно не так ужасно, как ты успела надумать. Я всё объясню, – шепчет мне в макушку, касаясь ее подбородком или губами. Не знаю, чем точно, потому что прикрываю глаза и всячески стараюсь побороть слабость.

– Не х-хочу нич-чего знать, – заикаюсь куда-то в мужскую шею, помимо воли втягивая терпкий одуряющий аромат, не торопясь отстраняться.

– Хочешь.

Звучит уверенно и бескомпромиссно.

– Нет.

Некультурно и некрасиво шмыгаю носом.

– Да.

Прижимают меня теснее к сильному большому телу и обнимают двумя руками.

– Сейчас ты меня выслушаешь, потому что на это есть три причины. Первая, ты – девочка не только умная, но и любознательная, и, если откажешься, будешь себя потом поедом есть. Вторая, я все равно, как бы ты не сопротивлялась, тебе все расскажу. И третья, мы должны с тобой закрыть прошлое, чтобы двигаться дальше. В будущее. Вместе.

– Какое будущее, Султанов? – с усилием приподнимаю голову и сквозь мутную пелену слез гляжу в такие близкие, но одновременно чужие глаза. – У тебя дочка есть и жена беременная. Не стыдно? Ах-да, вам же по вашей вере многоженство разрешено. Так что ли?

– Я православный, глупышка, или ты забыла встречу с моей сестрой и ее внешний вид? Да в тех обтягивающих чулках вместо штанов, что она постоянно носит, ее бы ни одна уважающая семья из дома не выпустила, будь мы мусульманами, – улыбается мой кошмар, отчего мимические морщинки около глаз становятся четче. – Я не женат. И Нютка – не моя дочь.

– А папой она тебя называла вполне отчетливо, – кривлюсь, потому что ненавижу ложь.

– Я – ее крестный папа, но она же маленькая, вот и сокращает. К тому же из-за некоторых проблем со здоровьем слегка отстает от своих сверстников в речевом развитии.

– Не верю, – качаю головой, – не верю, – повторяю, глядя в глаза.

– Давай я расскажу тебе всё с самого начала и, может быть, тогда ты передумаешь?

Не разрывая зрительного контакта, мужчина касается моей щеки и стирает мокрую дорожку. Все еще дрожа, судорожно втягиваю носом воздух и киваю.

– Ты же знаешь, как погиб Сашка Тищенко? – вдруг спрашивает Сулейман, начиная совершенно не с того, о чем я думаю. – Его убили двенадцатого июня, когда они с его девушкой ходили на площадь отмечать День России. Три пьяных придурка, пристали к Ксюше, а когда Сашка стал их отгонять, пырнули его ножом и сбежали. Меня тогда не было. Уезжал в Москву к родным. А когда вернулся…

Султанов прищуривается, черты лица заостряются, и я отчетливо вижу его боль за друга. А еще каплю вины, что не уследил.

– Я нашел их, Маша. Всех троих ублюдков. Не убил, к счастью, хотя желание было огромным. Но избил сильно и заставил написать признательные показания. Посадили только одного, остальные отделались условным и из нашего города уехали. Струсили. Но и на меня тогда тоже дело завели за тяжкие телесные. И вариантов было всего два – либо на зону, либо в горячую точку. Я выбрал последнее. Вулаев помог, – Сулейман кладет руку поверх договора аренды спорткомплекса.

И до меня только в этот момент доходит, о ком идет речь.

– Вулаев – тренер, чью школу ты хочешь возродить? – озвучиваю догадку.

– Именно так. Благодаря ему я избежал срока, зато стал тем, кем стал. Год армии и два года по контракту. Вот почему меня не было тут столько времени. Я не мог вернуться раньше, потому что дал слово, Маша.

– Я приехала домой в начале июля, второго числа, – припоминаю события почти четырехлетней давности.

– И меня не застала. Точнее, это я тебя не дождался. Совсем чуть-чуть. Первого числа меня призвали, – руки Султанова, как магнитом, тянет к моему лицу, и он поправляет волосы, убирает вьющийся локон мне за ухо. – Беременная женщина, что ты видела на соревнованиях, это и есть бывшая девушка Тищенко, а Нютка – дочь Саньки. Ксюша была на втором месяце, когда случилось то, что случилось. Она чудом сохранила ребенка.

– Значит, Сашка о ней так и не узнал? О Нютке? – шире распахиваю глаза, вновь начиная часто моргать, потому что услышанное не оставляет равнодушной. А душа болит уже совершенно не о себе, а о других людях.

– Ксюша ему успела сказать, кажется, за день. Он мне звонил, смеялся, что непременно родится дочка, и он ее назовет Анютой.

Хлюпаю носом и уже сама утыкаюсь в крепкую мужскую грудь.

Порой судьба бывает слишком жестока.

– А сейчас эта девушка… – спрашиваю, чуть успокоившись.

– Она замужем. Мужа зовут Виктор. И скоро у них будет малыш, к которому я не имею никакого отношения. Но с Муромцевыми мы дружим. И не только потому, что Нютка – моя крестница. Они – отличные ребята, и тебе обязательно понравятся.

– А зачем ты едешь в Москву так надолго? – уточняю, стараясь не задумываться, как выглядит мой интерес со стороны.

Но Сулейман совершенно не возражает и отвечает:

– Может, ты заметила, что девочка хромает? Сейчас подошло время, когда ей могут сделать операцию. Мое присутствие в клинике требуется, потому что кое-какие лекарства для последующей реабилитации нужно будет закупить отдельно. А от обычной финансовой помощи Муромцевы отказываются. Да и группа крови у нас с Тищенко редкая, у крестницы тоже такая. В общем, я поеду с ребятами, чтобы убедиться, что все в порядке, всего хватает, а заодно подпишу кое-какие бумаги. Вернусь сразу, как будет возможность.

– Нельзя быть таким хорошим, Султанов, – качаю головой, поражаясь что произношу эти слова всего лишь спустя полчаса после желания его придушить.

Но великодушие и доброта мужчины, который и после смерти друга не забывает ни о нем, ни о его семье, что-то невообразимое.

– Я не хороший, Маша, и совершал много плохих поступков, – не соглашается он. – Тебе ли не знать? Смотри, как много ты из-за меня плачешь.

– Так ты поэтому вернулся? – спешу сменить тему. Говорить о себе пока не готова. Мне нужно все принять, уложить по полочкам в голове и, в конце концов, выдохнуть. – Чтобы восстановить школу Вулаева? Отблагодарить его таким образом?

– Нет. Вернулся я из-за тебя, и в этом не соврал. Да, вначале просто хотел поговорить и все исправить. Но хватило лишь взгляда, чтобы понять: мне этого мало. Я хочу не только твоего прощения. Я хочу тебя. Всю. Целиком. А школа… это стало хорошей причиной нам видеться чаще. Хотя твоя версия логична, и можешь верить в нее.

– В смысле, всю целиком? – хмурю брови.

Может, Султанов и думал последними словами про спорткомплекс меня отвлечь, вот только ничего у него не вышло.

– В самом прямом, Маш. Я выбрал тебя. И уже никуда не уйду, да и тебя не отпущу. Так что смирись.

– Вот так просто? Пришел, увидел, захотел, присвоил? – распаляюсь от наглости некоторых индивидов.

– Именно так, ворчунья моя, – спокойно соглашается мой личный кошмар.

Его пальцы снова скользят по моему лицу, убирая непослушную прядь. Но теперь не останавливаются, двигаются дальше, по кромке уха, и еще дальше… рисуют медленные узоры на затылке.

Колени подгибаются, а дыхание перехватывает, когда он склоняется к моим губам и оставляет на них ожог поцелуя.

Нет-нет-нет....

Уговариваю себя, что это неправильно, опасно, стоит оттолкнуть, прекратить. Уж точно не отвечать, потому что контроль уже и так трещит по швам. А дальше станет еще хуже...

Но не могу трепыхнуться. Замираю.

Уверена, что пожалею об этом чуть позже, когда наберусь смелости заглянуть в темные омуты. Обязательно пожалею. Вот просто наверняка.

Но сопротивляться не могу… или не хочу? Сулейман – сильный, притягательный, чарующий и нежный... Ни в одном его прикосновении нет ни капли грубости или жестокости. Ни в одном.

Тело не хочет подчиняться, прикрываю глаза. Я едва не плавлюсь от медленных теплых поцелуев, от тихого гортанного стона, от рисующих на моем теле пальцев...

Кажется, меня так еще ни разу в жизни не целовали. Жадно, трепетно, чувственно. Чтобы я ощущала себя особенной, нужной, единственной. Живой.

С новым тихим стоном Сулейман прижимает к себе сильнее и пускает в ход запрещенный прием. Его обжигающий язык вступает в игру, которой я не могу противостоять.

Нельзя отвечать...

Нельзя…

Все еще крутится где-то на подкорке, но губы уже подчиняются сильнейшему, и это явно не я. Улавливая мой нерешительный отклик, мужчина замирает, но только на секунду. А потом его рот становится еще решительнее и требовательнее.

Запах мужского тела, смешанный с цитрусовым парфюмом, кружит голову. Я словно парю. Расслабляюсь и полностью отдаюсь ощущениям. Чувствую, как жарко он дышит, когда умелые губы смещаются ниже, на шею. А затем требовательные руки впечатывают меня за бедра в пах.

И всё…

Паника накрывает удушливым покрывалом.

Что я делаю?

Что я делаю, господи!?!

Моментально прихожу в себя.

Стоп!

Глава 20

– Судя по лицам, конфликт улажен, – довольно потирает руки Соколов, глядя на нас по очереди.

– Недопонимание, – вносит уточнение Султанов.

Я лишь киваю.

Считаю, что этого вполне достаточно, чтобы закрыть вопрос, не касающийся рабочих дел.

А что их касается…

– Договор готов, Егор Саныч. Сулейман Тахирович его изучил и одобрил. Можно визировать и отдавать на подпись главе, – отчитываюсь о проделанной работе, стараясь не замечать, как вспыхивают темные глаза моего кошмара, когда я называю его по имени-отчеству.

Ну а что он хотел?

Услышать: Сулик?

Мы не в клубе, поэтому официоз и только официоз. Еще сплетен не хватало. Хватит и Ниночки, чуть не свернувшей шею, когда мы к шефу мимо нее проходили.

– Спасибо, Маш, ты – молодец.

– Я могу идти?

– Конечно, – дает добро Саныч.

Киваю, разворачиваюсь к выходу и… не удерживаюсь от последней шпильки.

– До свидания, Сулейман Тахирович, – произношу отчество чуть ли не по слогам. – Хорошей поездки, – последнего желаю от души.

И вот теперь выхожу из кабинета, оставляя мужчин вдвоем.

– Ну что? Сулик откроет школу? Согласился? Подписал? – подскакивает со своего места и летит мне наперерез Степанова, кося взглядом в сторону кабинета руководства.

– Во-первых, Сулейман Тахирович, – делаю паузу, чтобы дать коллеге осмыслить посыл, – во-вторых, вопрос передан на уровень главы.

– Ох, понятно. Значит, будем ждать.

Последнее не комментирую. Лишь киваю и иду к себе.

Конечно же, мы будем ждать. Хотя сомнений, что Махматов подпишет, у меня нет. А вот по программе поддержки со стороны федерации можно постараться еще кое-что сделать.

Например, написать ходатайство от района. Кое-какие задумки в голове уже есть. Уверена, Соколов инициативу поддержит.

Ну да, точно, этим и займусь, пока день не закончился.

Решено – сделано. Без пяти шесть ставлю точку в накиданном на компе черновом варианте документа и нажимаю кнопку сохранить.

Завтра утром еще раз перечитаю, подправлю и дам ознакомиться председателю. Может, у него есть, что добавить.

Городской телефон звонит, когда собираюсь одеваться.

– Слушаю, – произношу, подняв трубку.

– Это Сулейман, – вибрирует под кожей хорошо узнаваемый голос. – Маш, убери меня из ЧС на телефоне, пожалуйста. Обещаю не доставать частыми звонками, но иногда писать сообщения. Я просто хочу, чтобы ты была на связи. Мне так будет спокойнее.

– Х-хорошо, сделаю, – даю слово, чувствуя, как сердце берет разбег.

Да что ж такое-то. Опять адреналин зашкаливает, стоит его услышать.

– Я только что выехал из дома, решил стартовать в Москву пораньше, – произносит Султанов, а я параллельно ловлю из динамика шум улицы.

Скорее всего для удобства и безопасности он общается на громкой связи.

Не говорю вслух, но мне приятно, что он ставит меня в известность по поводу отъезда. А еще я от всех души желаю дочери Тищенко успешной операции и реабилитации. У малышки просто непременно должно быть все хорошо. Она это заслужила.

– Хорошей дороги, не гони, пожалуйста, – прошу, не задумываясь.

И пусть подобное я сказала бы любому человеку, но знаю, именно за этого стану переживать особенно сильно.

– Не буду, – следует обещание, сказанное мягко, с теплотой в голосе. – Постараюсь вернуться быстрее.

Кладу трубку и задумываюсь над последней фразой, которую не озвучила вслух, хотя мысленно проговорила четко.

И даже не вздрогнула, поняв, что именно так и выйдет.

«Я буду ждать».

***

Первое сообщение от Султанова прилетает в начале двенадцатого ночи.

Хотя я вывожу его из черного списка, еще находясь на работе, он в очередной раз доказывает мне, что не кидает слов на ветер. Обещал не беспокоить по пустякам, выполняет.

«Я доехал. Все хорошо. Пишу на тот случай, если ты волнуешься)) Надеюсь, не разбудил. Если что, прости))»

Перечитываю несколько раз.

Глаза бегают по строчкам, а в голове уже зреет ответ, такой большой и подробный, что сама себе поражаюсь.

– Нет, этого всего я писать не буду, – заявляю вслух, удивляя Семена.

Кот дергает ухом и даже голову приподнимает, приоткрывая глаз.

– Ну, извини, вырвалось, – прошу прощения у всё понимающего питомца.

Палец же уже зависает над виртуальной клавиатурой, а мозг старается уложить в одно предложение все, что считаю важным и нужным озвучить.

«Спасибо, что написал. Не разбудил, я ждала твоего сообщения. Теперь точно усну»

Перечитываю набранное, а потом стираю.

Нет, слишком много и подробно…

Надо короче.

«Не спала, спасибо за сообщение, я рада)»

Блин, снова много.

И радоваться я не должна.

Стираю и вбиваю новое.

«Спасибо, что сообщил».

Идеально.

Отправляю и замираю, забывая, как дышать, потому что две галочки мгновенно превращаются из серых в синие, предупреждая о прочтении.

«А на компьютере ты текст вбиваешь намного быстрее))»

Прилетает явная подколка, отчего щеки сразу воспламеняются.

Да, не спорю, я стараюсь от него закрыться. И да, понимаю, Султанов считывает это в лёгкую. Еще бы не догадаться по то и дело бегающему по экрану карандашику в течение пяти минут, и полученным трем словам в итоге.

Но он принимает мое такое поведение, потому что последнее сообщение несет в себе не недовольство и скрытый злой подтекст, а улыбку. Понимающую улыбку.

Не успеваю развить мысль дальше и накрутить себя почем зря, как звуковой сигнал оглашает новое поступление.

«Маша, а ты сладкое любишь?»

Неожиданно.

«Да»

Пишу быстро.

Уж тут-то голову ломать не нужно.

«Торты? Пироги? Пирожные? Выпечку?»

Ух, оказывается, Сулейман тоже умеет строчить, как из пулемета.

«Всё)»

Не могу не улыбнуться.

Сладкоежка же.

«Отлично)) Тогда вопрос по торту: шоколадный, трюфельный, кремовый, бисквитный, вафельный, фруктовый, карамельный, наполеон, безе?»

Господи, давлюсь слюной, потому что все эти прелести тут же возникают перед глазами, маня и чаруя.

«Шоколадный»

Озвучиваю выбор, хотя в данную минуту не отказалась бы ни от какого.

«Принято!) Спокойной ночи, Машенька))»

Высвечивается последнее сообщение.

– Спокойной ночи, – отвечаю вслух.

А взглянув на время, удивляюсь: я так легко втянулась в переписку и увлеклась настолько, что не заметила, как прошло полчаса.

Проверяю сигнал будильника на утро и убираю телефон на тумбочку. Откидываюсь на подушку и блаженно вытягиваюсь.

Засыпаю с улыбкой, а просыпаюсь бодрой и выспавшейся.

Энергия бьет ключом и требует бежать и творить добрые дела.

– Семка, привет, красавчик, – глажу сонного кота по загривку. – Завтра ночью твоя Катюшка прилетает. Ты рад?

– Мя, – выдает пушистое чудо и перекатывается на спину, подставляя живот.

Глава 21

– Теперь моя очередь ехать к тебе с Семеном на такси, так что встречай нас, – смеюсь в трубку, услышав голос Катюшки.

Она приземлилась час назад, о чем оповестила смской, а я набрала ее, как только вышла с работы.

Оказывается, я по ней соскучилась, хотя еще совсем недавно ничего подобного не испытывала. Макарова своим мерзким поступком отучила доверять людям и привязываться хоть к кому-то, кроме родителей.

Но сейчас многое изменилось. Мое сердце стало оттаивать, этого не отнять. И, если быть откровенной перед самой собой до конца, это не только огромная заслуга Ионовой, хотя ее жест доверия с котом – это серьёзный поступок, но и еще одного человека.

Да, я про Сулеймана.

Наши разговоры мне очень помогли. Я перестала смотреть однобоко на мерзкую ситуацию, произошедшую три с половиной года назад. Я услышала его версию событий и нашла подтверждение его словам. Он действительно пытался меня отыскать, мамуля не стала бы врать. А еще для меня оказалось очень важным узнать, что это не было преднамеренной жестокостью и желанием проучить «недавалку». И горько от того, что судьба порой бывает так непредсказуема.

Не скажу, что взяла и в момент простила Султанова, забыв прошлое. Нет. Слишком сложно и невозможно так резко перестроиться, выкинуть из головы то, что глубоко въелось в подкорку. Обида как на него, так и на саму себя за слабость – ушла не до конца.

Но ремиссия началась.

Я чувствую.

И это – прекрасно. Даже не столько в плане наших дальнейших взаимоотношений с Сулейманом, сколько для меня самой.

Да, я услышала его слова о намерении построить серьезные отношения и ощутила твердую уверенность в принятом решении, пусть и не дала никакого ответа. Главное, я в себе почувствовала готовность перестать топтаться на одном месте, поняла, что хочу идти дальше. Быть равноправным участником в союзе двух людей, а не просто принимать то, что дают, как данность. А ведь именно такая взаимосвязь у нас выходила с Кравцовым. Он вел, я подстраивалась.

Сейчас же, я будто обновилась, перезагрузилась. Признала возможность того, что ошибки бывают у всех. И у меня, в том числе. И из-за них не стоит опускать руки, казнить себя до конца дней и ставить крест, как на личности. Ведь главное – осознание ошибки, а значит, минимальная возможность допустить ее повторение в будущем.

– Через сколько сможешь? – возвращает меня в реальность Катюшка. – Хочу в душ сбегать, а потом небольшой столик организовать. Родители кое-чего вкусного в чемодан впихнули, будем дегустировать. Отказы не принимаются. Мне одной все не осилить.

– О, даже так? – подхватываю ее легкий тон. – Тогда я дома не ужинаю, хватаю пушистика и все его прибамбасы и сразу к тебе. Как буду выезжать, маякну.

– Договорились, – Ионова посылает воздушный поцелуй, и я разрываю связь.

До квартиры добираюсь в течение получаса, с Семеном собираемся быстро. Он, молодец, все прекрасно понимает, потому без капризов устраивается в переноске и спокойно выдерживает короткий переезд.

Пока подсказываю таксисту, как лучше припарковаться в хитросплетениях яйцеобразного изогнутого двора Катюшки, вижу входящий звонок от не-свекрови. Не отвечаю, потому что пока не до нее. Вот совсем.

Решаю перезвонить позже, тем более, мы уже паркуемся. А затем теряю эту мысль, поскольку вижу Катюху, пританцовывающую в тапках и пуховике у открытой двери подъезда.

– Хватай Сёмку и быстро домой, – командую ей, замечаю еще влажные после душа волосы, торчащие из-под капюшона, – еще не хватало простыть и заболеть на новый год.

– Хорошо, мамочка, – сияет широкой улыбкой язвочка, но делает, как велю. – Квартира сто двадцать четвертая.

Киваю, показывая, что услышала, и переключаюсь на водителя. Расплачиваюсь, забираю три сумки кошачьего имущества, когда тот открывает мне багажник, и только потом топаю в подъезд.

В гостях у Ионовой я впервые. Так что вечер проходит не только за дегустацией блюд, которыми она уставляет стол, но и за изучением жилплощади. А также в обсуждениях геройства Семёна.

Я без утайки рассказываю о подвиге кота, набросившегося на Вадима, чтобы меня защитить, а также о последующей поездке в ветклинику. Ожидаю обиды или того, что меня отчитают, переживая за питомца. По глазам же вижу, как Катя настораживается и волнуется.

Но хозяйка лишь еще больше затискивает своего любимца и открывает для него какой-то новый пакетик корма.

– Сёма, заслужил, это тебе за рыцарство, – комментирует она свои действия.

– Мя! – выдает пушистый красавец и набрасывается на новое лакомство так, словно его год не кормили.

Мы же, смеясь, переключаемся на свои девчачьи темы, которые и обсуждаем пару часов к ряду.

О пропущенном звонке А.Б. вспоминаю, когда решаю проверить время на телефоне, чтобы вызывать такси домой.

– Начало десятого, не звони, – предлагает Ионова, кривя смешную моську.

Я ей кратко, в пару предложений описала маму Вадима, но и этого оказалось достаточно, чтобы Катюшка составила о ней собственное представление.

– Неудобно, да и лучше сейчас, чем завтра она вновь нагрянет ко мне с визитом.

Озвучиваю собственное мнение и нажимаю зеленую кнопку вызова.

– Здравствуй, Мария, – произносит спустя четыре гудка Кравцова. Недовольство в голосе так и клокочет, будто я ее уже успела смертельно обидеть. – Уже и не ждала, что ты включишь сознательность и перезвонишь.

Пропускаю шпильку мимо ушей. После веселых посиделок у Ионовой реагировать на негатив и брать на себя непонятную вину нет желания.

– Набрала, как только освободилась, – говорю после приветствия.

– Твой рабочий день заканчивается в шесть, сейчас же двадцать один двадцать пять, – информируют меня.

И замолкают.

Неужели А.Б. ждет, что начну объясняться и отчитываться о своих действиях, чтобы меня простили непонятно за что.

Зря.

Не буду.

– Я в курсе, – произношу вслух и мысленно пожимаю плечами.

Хоть двадцать три ноль семь. Или даже за полночь.

В чем проблема-то?

– М-да, Мария, – тяжело вздыхает трубка голосом Аллы Борисовны, будто я совершила тяжелый грех и нет мне больше прощения. А в следующий момент ошарашивает. – Вадичка в больнице. Доставили на скорой. Мне позвонили около шести вечера, что он очень и очень плох. Я сразу набрала тебя. А ты…

– Что с ним? – перебиваю.

Ждать, когда Кравцова решит повторно излить на меня непонятную обиду нет желания.

– На него напали, как я поняла. Все так сумбурно… и я в таком шоке… аж сердце колет, не переставая… и эти, медсестры, чтоб их, ничего толком не объяснили…

– А вы ездили к нему? Разговаривали с врачом? – спрашиваю, догадываясь об ответе.

– Я надеялась, что это сделаешь ты, потому что…

О боже мой…

Она реально меня бесит.

Её баранья упертость, что я – гражданская жена, а потому должна взвалить на себя все обязанности и нести этот крест до самой смерти уже даже не смешит, а раздражает.

Жутко.

– Уверена, он очень хотел увидеть тебя, а не меня... – а вот и слезы.

– Хорошо, я поеду к нему завтра с утра, – сдаюсь, только бы закончить слезоточив с подвыванием на том конце провода.

Назовите меня жестокой и бессердечной, но вот такая я. Какая есть.

– А сейчас тебе сложно? – истерика вдруг прекращается, и вопрос мне задают вполне нормальным тоном.

Ионова, слушающая все очень и очень внимательно с самого начала, потому что голос Кравцовой даже без громкой связи отчетливо слышен нам обеим, умудряется хохотнуть и показать два больших пальца вверх.

Да, моя не-свекровь – еще та великая манипуляторша.

– Сегодня уже поздно, а приемные часы давно закончились. Завтра перед работой я к нему заеду, а потом перезвоню вам, – даю обещание и, прежде чем на меня навялят еще кучу «сделай то и то, и прихвати с собой вот это», прощаюсь и отключаю связь.

– Ну ты, Машунь попала, церберша эта твоя А.Б., мама не горюй.

Пожимаю плечами, полностью соглашаясь с мнением подруги, и пару раз удивлённо моргаю, когда слышу…

– Так-с, утром я еду с тобой. А что, это будет даже весело, – ехидно хмыкает брюнетка. – Навестим нашего Вадичку вдвоем. Раз он не в реанимации, а всего лишь в травме, то жить будет, даже после моего визита.

– Уверена? – приподнимаю бровь, широко улыбаясь.

Да, Ионова – стервочка, так что вполне возможно наведет в больнице шороха. Но я совсем не возражаю против такой приятной компании. Воевать вдвоем намного веселее.

– Даже не сомневайся. Я не позволю этому упырю повторно сесть тебе на шею. И потом, у меня все равно отпуск до понедельника, скучно. А тут развлекусь, – шкодливо улыбается подруга. – Заодно за моего Семочку ему выскажу пару ласковых.

Глава 22

– Вау, Кравцов, какой же ты не красавчик, однако! – звонко произносит на следующее утро Ионова, с гордым видом заходя следом за мной в палату номер шесть отделения травматологии, расположенного на третьем этаже.

И улыбку, заразка, тянет от уха до уха, смущая с каждой минутой всё сильнее подобравшегося на постели Вадима. Ну да, ей есть чем гордиться. Сама вырядилась в короткое вязанное платье и длинные белые сапожки, подчеркивающие узкие икры и стройные ножки, и меня заставила одеться соответствующе.

– Пусть видит, дундук, какую девушку профукал и локти кусает, – выдала она у меня дома, подталкивая переодеваться из тепленьких штанишек и свитерочка в «пусть-гад-слюнями-захлебнется-наряд». – Ничего, один денек не замерзнешь, зато напоследок хвостом вильнешь, показав себя королевой, а не затюканной куклой.

И уже в медучреждении в гардеробе, где нам белые халаты выдали, свой лишь для видимости сверху накинула и мне мой застегивать запретила, дабы не скрывать всю красоту.

– Привет, мальчики-красавчики, – здоровается подружка с остальными тремя пациентами палаты: молодым парнишкой, моментально залившимся краской до самых ушей при нашем появлении, мужчиной лет сорока пяти, лежащим с ногой на вытяжке, и седым, как лунь, дедком, крякнувшим и доставшим из нагрудного кармана расческу, чтобы тут же заняться причесыванием куцей бороды. – А мы вас навестить пришли и гостинцы принесли, чтобы поправлялись скорее и не грустили.

Выдает моя чудо-спутница и начинает обходить всех кроме Кравцова, и разносить яблоки и гранаты.

– Здравствуй, – киваю я бывшему и подхожу к его койке у окна.

Ионова права, выглядит Вадим не ахти – все лицо в гематомах и кровоподтеках, нос опух, нижняя губа раздута и чуть перекошена вбок, голова забинтована, как и грудь, виднеющаяся в не до конца застёгнутой пижамной рубашке, а левая рука в лангете.

– Привет, Маш, – здоровается бывший, кося при этом на Ионову. – А она тут что забыла?

– Нам на работу по пути, – выдаю заранее придуманную чушь и выкладываю на тумбу пакет с мандаринами, коробку яблочного сока и пару пирожков с капустой. – Вот, не знала, что тебе можно, так что брала на свое усмотрение.

Краем глаза замечаю торчащий из-под подушки сотовый и мысленно ухмыляюсь. Я практически не сомневалась, что у А.Б. с сыном есть связь. И это естественно. Не представляю, кто бы мог, узнав, что его ребенок попал в больницу, проигнорировать данный факт и сидеть, ждать новостей от чужих людей?

Я бы точно не смогла, полетела бы мгновенно на любое расстояние. И так сделали бы практически все. Потому что собственное дитя всегда будет оставаться ребенком, даже если ему перевалит за третий десяток.

– Да мне бы чего-нибудь горяченького лучше, – морщится Вадим, наблюдая за тем, что я достаю.

Он приподнимается повыше на подушке и громко цыкает, придерживая грудь здоровой рукой.

– Дай-ка угадаю, пюрешки с котлеткой, да, Вадичка? А лучше с двумя или тремя? – хмыкает Катюха.

И пусть колкая девчонка стоит в другом конце помещения и вроде как общается с дедулей, интересуясь его здоровьем и родственниками, но фразу моего бывшего ловит на раз и сразу же парирует.

– А может, тебя еще и пожалеть надо? – упирает она руки в бока. – Хотя погоди-ка… а по какому поводу тебя так знатно отмутузили? По ошибке? Или за глаза красивые? А может, потому что над беззащитными братьями нашими меньшими издеваешься? Расскажи-ка, дружочек, ты для своих новых знакомых, – кивает на мужчин, – какую историю выдумал?

Кравцов молчит, но правый кулак сжимает до побелевших костяшек и челюсти до перекатывающихся под кожей желвак. Злится.

– На него бандиты вчера напали, в масках, деньги отняли, избили, – не выдерживает первым молодой парнишка и бросается на защиту нового приятеля, потом чуть медлит и добавляет. – Зря вы так, девушка, Вадим зарплату получил и еще премию большую, он с работы домой шел, хотел семью порадовать. А вот… беда приключилась.

Дедок же лишь кивает и согласно покряхтывает.

– Ну-дык, так и есть. Один, небось, кормилец-то работает.

– Ух-ты, один? – театрально всплескивает руками подруга, закусившая удила. – А что с остальными случилось? Обоих твоих родителей резко сократили с работы? Отец же вроде еще вчера водителем троллейбуса работал, а мать секретарем в музыкальном лицее.

Озвучивает она то, что я ей рассказала накануне, пока обсуждали мою предприимчивую не-свекровь.

– Ионова, ты как была стервой, так ей и осталась, – выплевывает Вадим, зло прищуриваясь и прожигая взглядом в Катюхе дыру.

Терять авторитет даже среди тех, про кого через пару дней и не вспомнит, для него слишком неприятно. Любит он быть лучшим в глазах окружающих.

Но на брюнетистую лису ничего не действует.

– Не, я-то нормальная. А вот про тебя такого сказать не могу. Мало того, что брехло, так еще на хрупких девушек набрасываешься, качая права, которых не имеешь, и над животными измываешься. Для тебя ударить беззащитного – дело пары пустяков.

На последнюю фразу дед снова громко крякает и расческу откладывает, переводя взгляд с Ионовой на Кравцова.

– Вадька, да как же ж это? – качает головой неодобрительно и печально.

– Да-да, Максим Петрович, представьте себе, он моего Сему ногой под животик пнул, – найдя в старичке добродушного слушателя, продолжает рассказ Катя, – котика моего любимого, за которым Маша присматривала, – кивает на меня, – пока я к маме с папой на Камчатку летала. Ой, вы тоже там жили? А я смотрю, такое лицо приятное. Вот не зря – не зря, родство душ почувствовала. Так вот… этот, – очередной кивок на Кравцова, – стал к Маше приставать и обижать, а мой котик, настоящий защитник, на него кинулся. Так этот живодер его ударил.

– О-хо-хо… как же нехорошо, Вадимка, – качает головой дед. – Нельзя девочек обижать, они же вона какие хрупкие, – кивает на меня, глядя жалостливо, – а животных тем более. Они же маленькие, беззащитные.

И так у него это выходит душевно, что и я проникаюсь стыдом за поведение бывшего.

– У нее кот бешенный, вот и получил по заслугам, – выдает Кравцов, краснея от негодования. – И вообще, шла бы ты, Ионова, отсюда. Тебя не звали. Тут больные лежат, им покой нужен.

– Так то больным, а тебя сегодня после обеда уже выпишут, – парирует язвочка.

Я же прикусываю губу, чтобы не улыбнуться.

Да, моя подружка – отменная хитрюга. Прежде чем идти в палату, она потащила меня искать лечащего врача Кравцова и очень подробно того расспросила о состоянии «умирающего» пациента. Вызнала всё от и до, вплоть до самого последнего синяка, на который тот мог бы пожаловаться.

В итоге оказалось, что ничего страшного по здоровью нет, да и на ночь его оставляли больше для перестраховки. Никаких переломов точно, в одном ребре незначительная трещина. Тугую повязку сделали на первые сутки, чтобы не геройствовал. По руке – выявлен вывих среднего и безымянного пальцев, потому наложили лангету. Ну а гематомы – так йодовые сетки с этим отлично справятся.

Потому сейчас, когда Вадим разыгрывает слабого и больного пациента, вновь получает по носу. И за дело.

Жаль, что я вот так бойко, как Катюшка, говорить не умею. А ведь давно следовало расставить все точки над «и» и послать его лесом. Нет же, не смогла.

Это только с Султановым у меня голос прорезается, и лихая смелость одолевает. А Кравцов, нет, с ним как-то совсем ничего не хочется. Кроме того, чтобы распрощаться поскорее и руки пойти помыть, как после чего-то грязного.

– Маша, скажи своей подруге, чтобы она ушла, нам нужно поговорить, – в своей излюбленной приказной манере выдает бывший.

– Не-не-не, – моментально грозит пальчиком Ионова, – не выйдет. Мы вместе пришли, вместе уйдем. Я подругу с тобой ни на минуту не оставлю, потому что не доверяю тебе, как мужику. И вообще, Ва-дич-ка, прекращай уже со своей мамой Машу дергать. Отстаньте от девчонки по-хорошему.

– Может, ее всё устраивает, – ехидно бахвалится Кравцов и переводит взгляд на меня, – да, Машунь? Поругались – помирились, не хрен посторонним бабам к нам лезть.

Смотрю на человека, с которым вместе жила и делила постель и поражаюсь собственной слепоте. Как я раньше не видела его сути? Его гнилого нутра и самолюбования?

Господи, полный мрак.

– Нет, Вадим – качаю головой, – Катя права, мы расстались. Я тебе об этом несколько раз уже говорила. Как и твоей маме. Но вы все не слышите или не хотите слышать. Так вот, эта встреча последняя. Пожалуйста, забудьте обо мне всей вашей семьей, – выпаливаю, сделав глубокий вдох и выдох.

Да, я сознательно пошла на этот шаг, чтобы говорить прилюдно, хоть и терпеть этого не могу. Но, может, хоть так до тугодума-Вадима дойдет.

– Пожалеешь ведь потом, – произносит злым шепотом мужчина, кривовато прищурившись.

Не то обещает, не то пугает, чем отталкивает еще больше.

Хотя разве еще есть куда? Хмыкаю грустно.

А потом встряхиваю волнистыми волосами, перекидывая их за плечо, и широко улыбаюсь.

– Не пожалею. Прощай, Вадим, – ставлю точку в наших отношениях, а выйдя за дверь больничной палаты номер шесть, вношу в черный список и его номер, и номер его матери.

– Ну наконец-то! – довольно комментирует Ионова мой поступок, обнимая за плечи.

Хватает за руку и утягивает вниз по лестнице.

– Манюнь, ты видела елку на первом этаже в вестибюле? – ловко меняет она тему. – Такая классная, пушистая, мохнатая. Я вот думаю, что тоже хочу себе такую прикупить к новому году. А пойдем быстренько у нее щелкнемся?!

Соглашаюсь без раздумий. Позитив из меня так и хлещет, а все благодаря Катюшке, давшей правильного пинка. После окончательного расставания с Кравцовым кажется, будто с плеч кирпичная стена свалилась, и крылья расправились.

Легко и свободно.

Класс!

Шустро сбегаем вниз, меняемся телефонами и делаем по несколько кадров друг дружки. Чуть позже нас обеих фоткает медсестра, но сразу после просит уйти. Слишком уж радостно мы выглядим для больничных стен.

А мы и не возражаем.

Больше нам тут делать все равно нечего.

Глава 23

На работу приезжаю в начале двенадцатого. Соколов, заранее предупрежденный о том, что задержусь, вопросов не задает, да и работой не особо загружает.

– У нас временная передышка перед поездкой в область, – смеется Саныч. – Так что твоя первостепенная задача на полторы недели – написать такой доклад, чтоб у министров слезу вышибало, когда выступать стану, и они дружно хотели выделить финансирование на нашу спортшколу. Понятное дело, раз Султанов впрягся, то все равно доведет дело до ума и, если что, вложит собственные деньги, но нужно попробовать пробить эту тему по максимуму, – продолжает начальник более серьезно. – Нечего раскидываться собственными кровными заработанными, когда можно урвать из того, что для этих целей и так выделено. Тем более, парень для всего района старается.

– Сделаю, шеф, – киваю без раздумий и растягиваю улыбку, когда тот грозит мне пальцем.

Ну да, иногда вылетает у меня «есть, шеф», «да, шеф», «принято, шеф» на автомате. Но все это только когда мы вдвоем. Без посторонних слушателей.

В работу впрягаюсь по самые уши, потому что мне и самой интересно, что из этого всего можно выжать. А еще и потому, что имею личный интерес.

Кривобокий, рожденный чисто женской логикой, но интерес. В благодарность Вулаеву за то, что не допустил тюрьмы Султанова, отомстившего за Тищенко. Ну да, вот так запутано для других, но понятно и просто для меня.

Да и желание добиться успеха, проверить собственные силы – тоже бульдожьей хваткой тянет. Не люблю я оставлять что-то на авось.

Перфекционистка.

За четвергом пролетает пятница. Вечером готовлю себе легкий ужин и заваливаюсь на диван, чтобы посмотреть фильм на ноутбуке. А еще жду сообщений от Султанова. Не так чтобы – сижу и медитирую экран: «Ну, напиши! Ну, напиши же!». Нет. Просто каждое пиликанье встречаю улыбкой.

Оказывается, это особый вид развлечения, на который тоже можно подсесть – переписываться с Сулейманом.

И он, как чувствует, через час присылает фотографию двух девушек – блондинки и брюнетки.

Не такую, где те позируют на камеру, а сделанную втихую, сбоку, когда девчонки красят ресницы и губы, предположительно собираясь в клуб. Одна стоит в джинсах и майке, оголяющей живот с пирсингом, другая в платье с дырами. Вот реально с дырами, будто собака подрала ткань, а потом из нее все равно платье сшили.

Не успеваю задуматься, что это значит, как пиликает сообщение…

«С такими сестрами ты еще сомневаешься в моей вере?))»

Смеюсь в голос и тут же бью ответ…

«В их точно нет))».

Вижу, что прочитал и завис, и вдогонку отправляю следующее…

«Хотя и в твоей уже тоже».

«Спасибо, Машенька! Мне полегчало!))»

Прилетает через пару секунд. И следом…

«Какие планы на выходные?»

«Спать. Спать. Есть. Смотреть фильмы. Спать. Ах, да, еще каток»

Набираю, поглядывая на зеленую точку, и испытываю легкий трепет возле сердца от того, что абонент «онлайн» и ждет моего ответа.

«Любишь коньки?»

Закономерный вопрос, на который я уже знаю, что написать, потому строчу без раздумий…

«Вот завтра и проверю».

С Катюшкой в субботу договариваемся встретиться около трех прямо в «Победе», большом торговом центре, где есть закрытый каток. И то, что на улице зима, и скоро во многих дворах и на стадионах зальют бесплатные, совсем не останавливает наше рвение.

– Не боись, Машунь. Я тебя научу, – с такими словами Ионова ловко вытаскивает меня на лед, когда мы сдаем вещи в гардероб и зашнуровываем обувь для пыток.

– Ага, конечно, – смеюсь, когда подруга шмякается на попу во второй раз подряд за один круг, а попутно утягивает и меня. – Ты когда в последний раз каталась, учительница?

– В детстве, – выдает брюнетка, широко улыбаясь, и поправляет шапку, съехавшую на глаза. -кажется, в третьем классе было дело.

– Оно и видно, – потираю отбитый зад и, кое-как раскорячившись, пытаюсь подняться.

Ноги совершенно отказываются оставаться на одном месте и так и норовят разъехаться, но мое упорство побеждает.

– Давай начнем медленно, – предлагаю свой план действий. – И лучше вдоль бортика.

– Поддерживаю, – лыбится Ионова, принимая руку помощи.

Два часа пролетают почти мгновенно, но сложное дело мы в итоге осваиваем. И пусть к концу времени катаемся все еще скованно, но уже не отбиваем пятые точки и колени, а наслаждаемся скольжением.

А вечером вновь проваливаюсь в общение с Сулейманом…

«Каков вердикт?»

Интересуется он в продолжение вчерашней темы.

«Хорошо, но попа болит))»

Пишу без задней мысли, и только когда прилетает ответ, понимаю, что мы ступили на тонкую грань.

«Жаль, что я далеко, непременно бы пожалел. Помнишь, как в детстве, мама целует, и боль уходит))»

Но, мне нравится ходить по краю, особенно, когда понимаю, что это безопасно.

«Смотрю, ты вообще неравнодушен к моей… пятой точке. То надрать, то поцеловать хочешь)»

«Не только хочу, но и сделаю. Всё…»

Откладываю телефон в сторону и откидываюсь на подушку, ощущая, как по телу пробегают волны дрожи, а щеки горят огнем.

«Не надо мне угрожать!»

Набираю и отправляю, слушая, как заполошно стучит сердце.

«Это не угроза, Машенька, совсем не угроза, хорошая моя))»

Летит быстрый ответ. Мне же кажется, будто я воочию вижу, как темнеют и чуть прищуриваются в предвкушении карие глаза.

Решаю, что на этот день выпало уже достаточно испытаний, как физических, так и душевных, и хитро съезжаю с разговора, желая спокойной ночи.

Себе-то мне нетрудно признаться, что словесные пикировки с Султановым пока не по плечу, и лучше отступить.

А в понедельник мы умудряемся разругаться прямо через смс.

Начинается все примерно после обеда.

Сулик скидывает фотографию с Нюткой. Они стоят возле елки в медцентре, эмблему которого я вижу у них за спиной.

«Сегодня операция. Вот мы и решили немного развлечься»

Гласит текст под ней.

Я же нажимаю приближение и с удовольствием неторопливо рассматриваю ребенка. Кажется, будто на меня смотрят глаза Саньки, такие же серо-голубые и улыбчивые. Аня многое унаследовала от своего отца: взгляд, нос, овал лица, но главное улыбку с ямочками на щечках.

«Нютка – красавица! Передавай ей от меня большой привет. Я верю, что все пройдет успешно)»

Набираю текст, а отправив, вновь возвращаюсь к фотографии.

Султанов так бережно обнимает девочку, совсем крохотную в его больших и сильных руках, что я сглатываю ком в горле. Это очень мило.

У меня сердце щемит, когда я на них смотрю. Любовь крестного и крестницы читается в их позе открытым текстом. И это словно еще на чуть-чуть приближает меня к прощению мужчины. Потому что дети – чистые создания, чувствующие любовь и отвечающие на нее взаимностью.

Был бы Сулейман другим, ребенок бы так к нему не тянулся, не ластился, не обнимал обеими ладошками могучую шею.

«Нюта хочет твою фотографию в ответ, если ты не против)»

Получаю новое сообщение и, недолго думая, отсылаю ту, где Катюшка фоткала меня у елки в больнице.

Ну а дальше…

А дальше слово за слово и наша переписка вытекает в то, что…

«Что-то случилось на катке? Почему ты в больнице?»

«Навещала Вадима. Его кто-то избил»

«Навещала бывшего, который наставил тебе синяков, довел до слез и ударил кота???»

«Его мама меня попросила…»

«А своя голова у тебя на плечах есть, чтобы отказаться? Он может быть опасен. Или тебя все устраивает? Бьет, значит, любит? Так? А если он еще что-то сделает, раз ты так спокойно к нему идешь сама?»

«Мы расстались!!!»

«Не похоже. Твои поступки говорят о другом»

«А твои поступки говорят, что ты лезешь не в свое дело!»

И всё…

Султанов больше не отвечает.

Я же от нервного перевозбуждения еле сдерживаюсь, чтобы чего-нибудь не расколоть. Меня трясет. Работать не могу, все валится из рук. Чувствую себя львицей, мечущейся в клетке из угла в угол, и не нахожу покоя.

Я то обвиняю себя, что завелась ни с чего, и сорвалась бестолково, то злюсь на Сулеймана, решившего промыть мне мозги. Но тут же его оправдываю нервным состоянием из-за предстоящей операции.

И вновь кручу все по десятому кругу.

В голове один за другим рождаются другие ответы на все те же вопросы, вот только…

Вот только он больше не пишет, а зеленый сигнал больше не загорается.

Абонент «оффлайн».

Идиотка.

Ставлю себе очередной диагноз спустя несколько часов.

И начинаю психовать уже из-за незнания, что там в московской клинике сейчас происходит и как.

Богатое воображение рисует ужасы один за другим: от неудачи врачей и гибели Нютки до заражения крови у Султанова и проблем уже с ним.

И только пришедшая в 20.03 короткая смс немного помогает утихомирить бешено колотящееся все время сердце.

«Операция прошла успешно».

***

На том адреналине, что я ловлю в понедельник, проходит вся неделя. И отсутствие сообщений от Султанова лишь подливает масла в огонь.

В какой-то момент возникает желание написать первой. Беру телефон в руки, ввожу «Привет!», обдумываю дальнейший текст, набираю. Стираю. И набираю вновь. И так час за часом. Пока не сдаюсь.

Не могу. Вот не могу и все. В последний момент, перед самой отправкой, руки начинают дрожать, в голове рождается тысяча причин, что делать это – глупо, навязываться – смешно и нелепо. И я удаляю всё подчистую.

А через пару дней понимаю, что время безвозвратно ушло, и просто задвигаю очередное разочарование далеко-далеко вглубь себя, чтобы не болело, чтобы не мучило, чтобы не дергало, как нарывающий зуб.

В среду еще и Соколов умудряется словить простудную ангину и слечь с высокой температурой, а из области приходит подтверждение, что нас ждут строго в следующий понедельник к десяти утра со всеми расчетами, выкладками и проектными чертежами для выступления на заседании рабочей группы.

– Поедешь сама, – сипит Саныч в трубку в четверг с утра, стараясь не раскашляться. – Знаю, что не любишь массовку и внимание, но другого выхода нет. Нашему замглавы на этот вопрос начхать, он тупо-нудно по бумажке зачитает, без проблем. Но тебе это надо?

– Нет, – отвечаю однозначно. – Все сделаю сама.

Говорю и ему, и себе заодно, понимая, что отступать некуда.

– Удачи, Марь Дмитриевна. Я в тебя верю.

На том и останавливаемся.

А я еду.

В шесть утра в понедельник Михалыч паркуется возле моего дома, а затем мы мчим за высшим руководством. Пока вдвоем, шутливо перекидываемся общими фразами про подбирающийся с каждым днем все ближе новый год и необходимость закупать подарки. Водитель – сам по себе балагур и весельчак, а мне и легче – хоть так в смехе скидываю кипящий нервяк перед выступлением.

При Меньшове дружно замолкаем. Он у нас – лицо серьезное, панибратство не приветствующее. Геннадий Иванович неторопливо усаживается на переднее сидение и, чуть обернувшись, окидывает меня внимательным взглядом.

– Будто на войну, Прохорова, собралась, – ухмыляется чуть едко.

Неприятный тип. Себе на уме.

Впрочем, в нашем серпентарии всяких хватает. Я и сама легко могу зарвавшихся задвинуть на место, оттого со стороны тоже не милашкой выгляжу.

– Почти, – отвечаю кратко и отворачиваюсь к окну.

Не хочу слушать заумные нравоучения менторским тоном.

Это для него такие встречи в регионе среди чиновников привычны, а для меня – внове. Не мой уровень, но я постараюсь это исправить и не подвести ни Соколова, ни себя, ни Султанова, чье будущее детище планирую всячески защищать и отстаивать.

И я делаю.

Защищаю и отстаиваю так, как считаю правильным.

Только перед выходом из машины у восьмиэтажного правительственного здания сначала запиваю парой глотков воды сразу четыре таблетки валерьянки и мысленно трижды крещусь.

И пру танком, хоть и дрожу, как заяц.

Мой дурной организм пребывает в таком шоке, что совершенно игнорирует успокоительное и мелко потряхивает. Сама себя корю, но начало выступления смазываю из-за дрожащего голоса, который играет и ломается. Стыдно до жути, но паника побеждает.

А потом все меняется. Само собой. Незаметно.

На смену страху приходит шебутной азарт. И дальше речь льется рекой. Я успокаиваюсь и все меньше смотрю в распечатанную шпаргалку, зато уверенно обращаю внимание присутствующих на транслируемые слайды планируемой организации школы, оснащения и наполнения, на прогнозные графики прироста детей и подростков, которым будет интересен новый проект, привожу для примера данные соцопроса населения, сделанного в прошлом году по заданию Соколова. И пусть изначально планировалось развивать баскетбол, но треть опрошенных заявили, что отдали бы детей в секцию бокса. А потому и эти официальные данные идут в ход.

Под конец вплетаю немного лести в адрес чиновников и расписываю, как отразится на районе и области в целом открытие спортшколы, а значит и их личный вклад, как лиц, проголосовавших за здоровый образ жизни.

После завершения речи мне не аплодируют.

Тут такого и нет. Все люди серьезные и важные, а не в театр пришли. Хотя кто-то вообще болтает, поглядывая в сторону трибуны лишь краем глаза, а парочка залипает в телефонах. Но все же я замечаю, как несколько лиц отпускают взгляды в раздаточный материал и делают себе какие-то пометки. Надеюсь, не со словом «чушь».

Дальше покажет только время.

Свой максимум я выдала. Решение за комиссией, которая объявит результаты лишь накануне нового года, а может даже и в первых числах после долгих выходных.

Когда в нашей стране всё делалось быстро?

Ухмыляюсь и качаю головой. Несмешной вопрос.

Глава 24

Психологически нервный понедельник выжимает из меня все соки, как и Меньшов, пристающий с поучениями во время обратной дороги.

Вот же банный лист, прилип – не отдерешь!

Его вдруг пробивает на «поговорить». И все два часа, пока мы возвращаемся домой, он полощет мозг мне, а заодно и Михалычу. Не замолкая, потчует и потчует «умными» идеями, как правильно следует подавать важный материал, как стоит себя при этом позиционировать и как важно не искрить и гасить в голосе лишнюю экспрессию.

Зануда редкостный. Но начальство не выбирают. Потому я терпеливо молчу и лишь киваю в нужных местах. Мысленно же молю Михалыча прибавить газу.

Кажется, тот посылу внимает. И вместо двух часов поездка укладывается в полтора.

Дома отзваниваюсь родителям, что прибыла, и сразу заваливаюсь спать, а во вторник решаю устроить себе день отдыха.

Несмотря ни на что.

Пусть хоть пожар, хоть наводнение, хоть Саныч выползет с больничного на пару дней раньше и делами завалит по самое «не балуй».

Я заслужила. И пусть весь мир подождет.

На работу прихожу без пяти девять, неторопливо включаю компьютер, достаю папку с бумагами, которые давно следовало бы подшить, но ручки никак не доходят, картинно раскладываю ее на столе, создавая завал и творческий процесс в действии и, плюхнувшись в компьютерное кресло, откидываюсь на спинку.

Закидываю ногу на ногу, скрещиваю руки на груди и замираю, разглядывая календарь. До нового года чуть больше пары недель, потом девять дней выходных…

Красота. Отдохну и отосплюсь вдоволь.

Вот за это я тоже обожаю свою работу. Пятидневка с девяти до шести, суббота и воскресенье – выходные. Всё, как у «белых людей». Отпуск тридцать дней, плюс один день за каждый отработанный последующий год. И так, пока сорок пять не накапает. И все-все праздники дома.

Не то что у мамочки в универсаме. Ни выходных нормальных, ни проходных, ни отдыха. Вечная гонка, спешка, авралы, подмены, сбои и прочая ерунда.

Мысли плавно стекают на необходимость запасаться подарками для родных. А еще почему-то очень хочется купить какую-нибудь игрушку Нютке. Пусть я с ней лично не знакома, но почти уверена, что девчушка непременно бы мне понравилась, и мы могли подружиться.

То, что дальше перескакиваю на Султанова, вполне объяснимо. Крестница и крестный, вот и думаю про обоих за компанию. Но по сути не совсем так.

Исчезновение Сулеймана из сети и дальнейшая тишина угнетают. Вроде бы и общались не так долго и так часто. Могли всего по паре смс за день кинуть, но, оказывается, я к этому привыкла, сильнее, чем думала. Втянулась, приняла за неизменную реальность и, как только произошел сбой, он устранился, поняла, что увязла в нем сильнее, чем думала.

Вторая неделя тишины, пора бы смириться и перестать себя накручивать, но не могу. В груди колючий ком ворочается, и кажется, царапает, жжет обидой. Да, признаю, может быть, я виновата в том, что он поймал тишину, но нельзя же так – закрываться и не писать.

– Хватит, – произношу вслух и хватаю телефон. – Вот возьму, и напишу первой. И вообще, я по делу – здоровьем Сашкиной дочки поинтересуюсь.

«Доброе утро. Как у Нютки дела? Всё в порядке? Может, что-то нужно?»

Набираю текст и быстро, чтобы не передумать, отправляю. Медитирую экран, пока к первой галочке, означающей «загружено», добавится вторая, говорящая «доставлено», и шустро откладываю гаджет на стол, подальше, экраном вниз.

Ладошки потеют, сердце ускоряет бег, становится жарковато.

Нервы шалят, неугомонные.

Мысленно считаю от одного до десяти и обратно. Не выдерживаю, хватаю телефон, жму на разблокировку и…

Серые галочки так и не стали цветными, а значит, сообщение остается непрочитанным.

Черт! Султанов, как же ты меня бесишь!

Отправляю мысленное послание в космос, понимая, что и это он не получит. Но, может, хоть так мне полегчает?

– Машунь, привет! – после короткого стука в кабинет заглядывает Катя. – Всех свободных девочек просили помочь нарядить елки. Ты как, готова? – переводит взгляд на мой живописно заваленный бумагами стол и куксится. – О, ясно, не буду тебя отвлекать. Тут бы до нового года разобраться.

– Не-не, я готова, – вскакиваю с кресла, – куда идти?

– Две маленькие елки в фойе при входе и одна большая на втором этаже в актовом зале, – перечисляет подруга фронт работ.

А я и рада отвлечься.

– Отлично, – киплю энтузиазмом, только бы не оставаться наедине с телефоном и не сидеть и медитировать его больным взглядом на протяжении трех часов, что остаются до начала обеда. – Откуда начнем?

– Угомонись, Марь Дмитриевна, – смеется Ионова, – я просто тебе перечислила все елки. Но первые две уже пошли наряжать Ниночка с Ириной Львовной. Так что наша – одна – наверху.

Киваю и вновь бросаю взгляд на телефон. Рука тянется его взять с собой, но в последний момент передумываю и запираю в кабинете. Хочется верить, что за время моего отсутствия Султанов увидит и прочитает сообщение, напишет ответ и… будет, как я прежде, сидеть и ждать ответа. Должен же и он понервничать.

В творческом процессе три часа пролетают вообще незаметно. И я почти не думаю о том, о чем стоит не думать. Ну, или о ком.

К нам с Катериной присоединяется Алла из отдела по организационным и общим вопросам, тоже знатная веселушка. И пока украшаем пушистую красавицу, делится своими планами на длинные выходные, рассказывает о купленных подарках, выписанном на листок меню для новогоднего стола и прочем.

– Пошлите к нам в кабинет чай пить, – зовет нас с Катюшкой оргработница, когда дело подходит концу, – я вчера ватрушки и пироги с яблоками пекла, принесла целый пакет. А мои девчонки все на выезде. Жалко, что свежая выпечка пропадет, завтра уже не то будет.

Соглашаемся без разговоров, точнее с подколами, что Паршина бережет фигуру, а других специально закармливает вкусностями, чтобы конкуренток убрать. Вот так, под смех и шутки, пролетает и обед.

К себе возвращаюсь без десяти два. С улыбкой, что не ушла с губ после посиделок с девчонками, прямиком иду к телефону, переворачиваю его и моментально грустнею.

Сообщение так и висит непрочитанным.

Откладываю мобильный, в этот раз уже не пряча экран, потому что бесполезно, и плюхаюсь в кресло, подпирая кулаками щеки.

В голову лезут всякие мысли, и назвать их хорошими язык не поворачивается. Ну не может же Султанов устраивать детский сад из-за того, что мы поругались по смс?

Или может?

– Идиот! – выпаливаю в сердцах, хлопая ладонью по подлокотникам.

– Это ты о ком? Надеюсь, не обо мне? – раздается вкрадчивое из-за спины.

Подпрыгиваю и резко оборачиваюсь, чтобы встретиться с темно-карими глазами. Похититель всех моих нервов и мыслей стоит на пороге, подпирая плечом дверной косяк.

– Султанов, как же я тебя ненавижу, – выпаливаю, не сдержавшись.

Качаю головой и отворачиваюсь, пряча лицо в сложенных на столе руках. Адреналин в крови зашкаливает.

По шороху слышу, что Сулейман закрывает за собой дверь, обходит стол, останавливается у меня за спиной и кладет свои охрененно красивые ладони на мои плечи.

– Маш, прости, – выдыхает в макушку.

Горячая волна проносится от затылка к шее и вниз по спине, подгоняя резвые мурашки бежать быстрее. Усилием воли заставляю себя не вздрогнуть и сидеть мышкой, но мой личный кошмар не останавливается, отодвигает прядь волос и касается губами оголенного участка шеи.

Дергаюсь как от ожога, настолько остро на него реагирую.

– Уходи, – прошу, подчиняясь собственной нелогичной гордости.

Да, еще минуту назад я злилась, что он пропал, а вот пришел… и прогоняю.

– Маш, пожалуйста… – от его низкого тембра меня всю покидывает эмоционально.

– Можешь и дальше игнорировать меня в сети, – выпаливаю, подняв голову, – но хотя бы ответь, с Нюткой всё в порядке? Помощь никакая не нужна?

Говорить о ребенке не в пример легче, чем о непонятных «нас».

– Маш, я не игнорирую. Правда. С малышкой всё хорошо. Операция прошла успешно. Неделя реабилитации позади, я почти не пригодился. Двадцать девятого их обещают выписать. А пропал на время… просто я пока без телефона остался. Прости.

– Вот так просто? Пропал – извини. Нарисовался вновь – встречай меня с цветами? Спасибо, что про Нютку рассказал, а теперь уходи, – вскакиваю и киваю в сторону двери. – Я не хочу тебя…

– Я тоже по тебе скучал, – перебивает меня самоуверенный тип, обхватывает за талию и притягивает к себе.

Не успеваю возмутиться, как горячие губы накрывают мои, а сильная рука фиксирует затылок, не позволяя дернуться. Язык Сулеймана действует властно и нежно одновременно. Поглаживает губы, а следом настойчиво их раздвигает, гася любое сопротивление.

Да и нет его толком. Сопротивления этого. Не хочу воевать, сама приоткрываю рот, впускаю его, даю возможность изучить сданную практически без боя территорию, и таю. Таю, как воск.

С Султановым невозможно оставаться равнодушной, невозможно не отвечать. Мой организм будто заточен на него, отзывается моментально, и желание загорается в каждой клеточке, и дрожь пробегает вдоль позвоночника, заставляя выгнуться и прижаться еще теснее.

– Маша моя, – выдыхает хрипло, прижимая к себе обеими руками, будто стальными кольцами приковывает. А я чувствую, как его потряхивает от желания. Потому что очень уж оно отчетливо ощущается низом живота. Большое. Твердое. Настойчивое. – Давай не будем больше ругаться. Договорились?

– Я и не… – начинаю и обрываю саму себя, – давай.

Сама не хочу воевать. Устала от нервов.

– Вот и умница, – дарят мне еще один короткий поцелуй. – Тогда я домой отсыпаться, двое суток на ногах. Рубит по жесткому. А вечером решу вопрос со связью.

– А дома в Москве почему не отоспался? – поднимаю голову, проваливаясь в черный голодный взгляд.

В объятиях Сулеймана немного непривычно, но уютно. И я не спешу из них выбираться. Мне нравится. Необычно. И дрожь сотрясает, и нега по телу одновременно растекается.

– Потому что неделя без тебя была кошмарной. И это был предел, который я смог выдержать.

Очередное признание Султанова, сделанное вот так мимоходом, как факт, который он принял для себя, лучше любого комплимента. И это его «Маша моя» – убойно.

– Хорошо, только позвони мне. Я буду ждать.

Впервые прошу его сама. И понимаю, что ему это заходит. В глазах вспыхивает радость, а на губах рождается легкая улыбка, преображая лицо.

– Конечно, – склоняется и вновь касается своими губами моих.

Но сейчас не жадно, а легко, даря мимолетную ласку. И мне это нравится. Не только бешенный напор, а нежность, умение не перегибать.

– Что тут происходит? – летит недовольное со стороны входа вместе с ударом двери о стену. – Так вот почему ты меня из дома выгнала, Прохорова? Нового ебаря завела?

По голосу сразу узнаю своего бывшего и дергаюсь, чтобы обернуться.

Хочется матюгнуться, рявкнуть в ответ, чтобы закрыл поганый рот и следил за словами. Не на базаре гуляет, придурок. А лучше вообще за дверь выставить, и не только мою, а всего здания, и на вахте заодно предупредить, чтобы не пускали сюда кого не попадя.

Но Сулейман опережает.

– Так это с ним ты рассталась? – спрашивает спокойно, игнорируя пыхтящего за спиной Кравцова.

Так спокойно, что мне страшно становится. Ведь я смотрю в его глаза и вижу, как расслабленность и нежность растворяются, зато поднимают голову холодный расчет, ненависть и сосредоточенность.

– Угу, – киваю, сглотнув пересохшим горлом.

Никогда в такие переделки не попадала. Никогда не гуляла с двумя сразу. Никогда не стремилась вызвать ревность у одного, используя другого. Никогда…

– Сулик, – шепчу, боясь, что он сейчас надумает всякой ерунды, которую от Кравцова можно легко ожидать.

– Все в порядке, ты чего испугалась? – Султанов легко считывает мой нервяк и поглаживает ладонями спину. – Твой бывший, наверное, тебя не понял, – а вот сейчас Сулейман оборачивается к Вадиму и наклоняет голову вбок, отчего в шее громко щелкает. – Ничего, я повторю ему еще раз, более доходчиво, чтобы он больше не забывал.

– Чё ты там сказал? – бессмертный Кравцов складывает руки на груди, выпячивая ту колесом.

Я же мысленно качаю головой.

Ой, дурак! Ему бы идти надо, а лучше бегом бежать и не оглядываться, потому что Султанов совсем не шутит. Но бывший оказывается либо слишком недогадливым, либо чрезмерно глупым.

– Сулик, не надо, – прошу, перехватив смуглую ладонь, и заглядываю в темные омуты.

Переживаю, что он сильно устал, что не выспался, а тут еще дурной Вадичка воду мутит.

– Всё будет хорошо, Машенька, – приподнимает Султанов мою кисть и целует запястье в том месте, где совсем недавно сошли синяки. – Не переживай, ладно. Я вечером позвоню.

А затем обходит меня и вместе с Кравцовым покидает кабинет.

Глава 25

Всё будет хорошо.

Всё будет хорошо, Машенька. Верчу в голове слова Султанова, вот только без его присутствия они блекнут и теряют силу.

Будет хорошо…

Черт подери! Я не хочу, чтобы всё когда-нибудь потом было хорошо, хочу сейчас! Устала от подвешенного состояния.

Неведение убивает. Хотя, нет, раздражает. Да, так правильней. Все три с половиной оставшихся до конца рабочего времени часа сама себе напоминаю львицу, бегающую из угла в угол клетки, порыкивающую и смотрящую вдаль. Я же поглядываю на телефон, хоть и понимаю, что Султанов обещал лечь спать, а решить вопрос по мобильному позже.

В 17.55 звучно выдыхаю и сворачиваю еще с утра открытое окно на мониторе. Выключаю системник и иду одеваться. Говорят, родные стены лечат, вот и проверю на практике. Пойду домой и попробую переключиться на что-то иное. Да хоть той же уборкой займусь. Всё отвлекусь.

Ровно в 18.00 сбегаю с крыльца здания и прямой наводкой лечу в квартиру, но у самого подъезда вспоминаю, что дома нет хлеба, и разворачиваю ноги в сторону продуктового. Не хочу сегодня готовить, сделаю горячие бутерброды, и красота. Значит, тостовый хлеб куплю обязательно.

В магазине очередь, но небольшая. И эта задержка будто приводит мысли в порядок. Впереди меня бабулька и мальчишка-школьник с пачкой чипсов, я третья. Старушка суетливо, слегка непослушными руками выкладывает на ленту четыре пачки корма для кошек, пакет молока и половинку хлеба. Не знаю, почему концентрируюсь на ее продуктах. Скорее, от нечего делать или потому что мысленно ее подгоняю.

– Сто девяносто два рубля. Наша карта есть? – кидает, не глядя, ушатанная за день кассирша.

– Нет, милая, – бабулька шарит по карманам и отрицательно качает головой, – вот деньги протягивает морщинистую ладонь со слегка скомканными купюрами и монетами.

– Мне так неудобно, кладите на подставку, – фыркает работница торговли.

– Конечно, – бабушка теряется, но выполняет.

Даже бумажную деньгу пытается расправить.

– У вас тут не хватает. Еще тридцать рублей надо, – недовольство от задержки очереди прорывается в звонком голосе кассирши.

– Ой, а больше нету.

– Значит, что-то оставляйте. Я сейчас старшего кассира позову, будем отменять позицию, – ворчит продавщица и поглядывает на очередь, – вон какую толпу собрали, а люди с работы уставшие. Зачем было столько кошечьей еды набирать?

Бросает с упреком, явно ожидая поддержки от других. Но, странное дело, все, как и я, лишь смотрят, но комментировать отказываются.

– Так на четыре дня взяла, милая, до пенсии чтобы хватило. Барсику другая еда не идет, болеет он, – спокойно объясняет престарелая женщина и подрагивающей рукой убирает хлеб. – Так денег хватит?

Кассирша сверяется по компьютеру и кивает.

– Да.

– Не надо ничего убирать, я добавлю, – раздается в притихшей очереди голос мальчишки, что стоит впереди меня. – Вот.

Протягивает он пятидесятирублевую бумажку.

– Ой, родненький, да как же, не надо, тебе нужней, – бабулька даже краснеет от неожиданности.

А меня как током пробивает, когда соображаю, что она молоко на ленте для кошки оставила, а себя хлеба лишила. И стыдно становится, что не сообразила так же быстро, как школьник.

– У меня еще есть, не волнуйтесь, – улыбается бабульке мальчонка и руку в карман сует. А после старушке помогает ее продукты в сумку уложить и до выхода дойти.

– Здравствуйте. Девушка, что у вас? – дергает меня кассирша, про которую я забываю, наблюдая за парочкой.

– Хлеб, – выкладываю на ленту свой товар и бездумно оглядываюсь, дожидаясь, когда пробьют покупку.

Глаза сами собой цепляются за пачку чипсов.

– Ага, наврал пацан-то, – ухмыльнувшись, спешит поделиться разговорившаяся сотрудница продуктового, заметив мое внимание. – Он сам еле-еле каждый раз мелочевку наскребает на эту гадость. Чай, родители на карманные дают немного.

– Я возьму, – киваю на шуршащий пакетик.

А потом, быстро расплатившись, несусь вперед, чтобы мальчишку догнать. Который из всей толпы взрослых оказывается самым умным и отзывчивым человеком.

– Привет, я – Маша, – касаюсь плеча школьника, заставляя его обернуться. – Держи, это тебе. И спасибо.

– За что? – удивляется паренек, а потом пачку узнает. И слегка краснеет. – Не надо. Так бы каждый сделал.

– Надо! Ты, правда, молодец, – всовываю в его руки чипсы.

– Спасибо, – благодарит с улыбкой и добавляет. – А я вас знаю, вы во время бокса на трибуне сидите, где судьи.

– Да, иногда, – соглашаюсь, уже не особо удивляясь превратностям судьбы. – А ты – боксер? Как зовут?

Лицо паренька кажется незнакомым, но их так много. А вот по фамилии скорее всего вспомню.

– Никита Жданов. И я – не боксер. Там… дорого экипировка стоит, – выпаливает он, вновь краснея. – Просто любитель. Соревнования хожу смотреть.

– Понятно, – киваю и даже не сомневаюсь, когда предлагаю. – А в Северный микрорайон стал бы на тренировки ходить? Там после нового года спортшкола по боксу открывается. У моего знакомого. Думаю, с формой что-нибудь можно решить.

– Стал бы, – у школьника ни каких сомнений в голосе, ответ быстрый и четкий. – Я на Свалова живу, там всего две остановки. А вы правда про меня спросите?

И столько радости в глазах, сколько при виде пачки чипсов не было и в помине.

– Правда. Обещаю.

Обмениваемся с Никитой телефона и прощаемся. А я, перезагрузившаяся и обновившаяся, иду домой, не скрывая улыбки. Господи, до чего же мы порой загоняемся в своих мыслях, что перестаем видеть окружающих и их кажущиеся неразрешимыми проблемы, которые можем вполне легко разрулить.

Уверена, Жданов и в спорте будет таким же несгибаемым, целеустремленным и правильным парнем, и из него обязательно получится классный боксер.

И Султанову он непременно понравится, даже не сомневаюсь.

– Ух-ты, какая красавица пожаловала. Так это значит ты тут живешь? – раздается басовитый голос из-за спины, когда я подхожу к двери и достаю ключи, чтобы попасть в квартиру.

Резко оборачиваюсь и упираюсь взглядом в двух достаточно крепких и высоких молодых людей лет двадцати семи – тридцати, спускающихся с лестницы верхнего этажа, не скрывающих ехидные ухмылки.

Из-за размышлений о превратностях судьбы, совершенно упускаю из вида шум в подъезде. А теперь…

– Что вам нужно?

Прижимаюсь к дверному полотну, когда понимаю, что один из бугаев не собирается останавливаться и подходит вплотную, практически нависая надо мной.

– Для начала, поговорить, Ма-ша… – тянет он мое имя и смотрит так холодно, что по спине озноб пробегает.

Глава 26

СУЛЕЙМАН

Уснуть не получается. Организм измотан в хлам, а сон как отрезало.

Точнее, перебило.