Глава 18 · Трещина

После той ночи я ждала, что он хоть слово скажет. Ну, как тогда — про сны, про бледность. Но Дарион словно язык проглотил. Завтракал молча, чай пил не поднимая глаз. Я кашлянула нарочно — ноль. Взяла его кружку, поставила перед ним — спасибо не сказал. Я смотрела, как он жуёт хлеб, и чувствовала, как внутри закипает что‑то липкое, горькое, будто я пересолила суп, в который раз.

К полудню я уже не могла сидеть на месте. Ходила по кухне туда-сюда, переставляла банки с травами, потом вернула на место. Дарион сидел у окна, чинил ту же сбрую, что и третьего дня, — кожаный ремень, который он драил иглой уже, наверное, в сотый раз.

Я выложила камень на стол.

Не грохнула, не бросила — просто положила. Серый обломок менгира, шершавый, с красноватым боком, лёг на доски, как побитая собака.

Дарион поднял голову. Посмотрел на камень, потом на меня. Я ждала вопросов, но он молчал, только руки на столе сжались — побелели костяшки.

— Ты знаешь, что это, — сказала я. — Я у тебя под половицей нашла. Той ночью, когда ты с черепами разговаривал. Про ритуал, про «неприкаянную душу», про жертву. Я тогда не поняла, о ком ты. А потом поняла.

Он не отводил взгляда, но и не говорил ничего. Тишина стояла такая, что слышно было, как в очаге потрескивают дрова — те самые, которые он принёс, пока я спала.

— Ты собирался принести меня в жертву, — сказала я. — Скажи.

— Нет, — он произнёс это так тихо, что я не сразу расслышала.

— А кого тогда? — я шагнула к нему. — Себя?

Он дёрнулся, будто я ударила.

— Не надо, Марлина.

— Что не надо? Правду?

Я наклонилась, взяла камень в руки. Он был холодный, даже ледяной — хотя утром я держала его у печки.

— Ты ведь тогда, когда я только пришла, ты меня уже в жертву записал? — спросила я. — Или я сама себя записала, когда суп сварила?

Он встал. Резко, стул отлетел в сторону.

— Я не знал, — сказал он. — Я вообще ничего не знал. Думал, что смогу… что пойму, когда придёт время. А потом ты стала везде лазить. Книги мои читать. Травы эти собирать. Перед глазами маячить.

— И что?

Он замолчал. Смотрел в пол.

— И я перестал думать о жертве, — выдохнул он. — Потому что всё время думал о том, не пересолишь ли ты суп, и как ты морщишься, когда чистишь клубни, и почему у тебя волосы пахнут мятой, даже если ты их не мыла три дня.

Я замерла. Это было похоже на признание, только без слов «люблю» и «нужен». Как если бы он мне душу вывернул наизнанку — грубо, неумело, но честно.

— Это зелье, — сказала я. — Оно ещё не прошло.

— Может быть, — он не спорил.

— А если прошло? — я не отступала. — Если мне не всё равно было до того, как я эту бутылку открыла?

Он посмотрел на меня. Взгляд тяжелый, как тот камень.

— Тогда ты ещё глупее, чем я думал, — сказал он. — Потому что я — не подарок. Я убил свою сестру. Я триста лет мечтал о ритуале, который вырежет всех эльфов под корень. И ты — единственная, кто не боится этого.

— Я боюсь, — сказала я тихо. — Просто не убегаю.

Он шагнул ко мне. Я не отодвинулась. Он поднял руку, провёл пальцами по моей щеке — там, где у меня веснушки, — и убрал ладонь.

— Завтра последний день, — сказал он. — Три дня. Ты помнишь?

— Помню.

— Тогда иди наверх. Пожалуйста.

Я не двинулась.

— Марлина.

— Я не хочу.

— А надо, — он отошёл к окну, встал спиной. — Потому что, если ты останешься, я… я не знаю, что сделаю.

Я постояла ещё секунду. Потом развернулась и пошла к лестнице. Ступени скрипели под ногами, но я не пряталась — пусть слышит.

В каморке я села на тюфяк, обхватила колени. Камень лежал в кармане фартука, грел бок.

Снизу была тишина.

Я закрыла глаза и представила, что он стоит там же, у окна, и смотрит на лес, а я — здесь, и между нами не три дня, а тысячи, и всё равно это расстояние не больше, чем толщина половицы.