Глава 21 · Искры

Яйцо лежало на тряпках, и я всё утро косилась на него, пока месила тесто. Оно не двигалось. Только эти золотые прожилки иногда вспыхивали, как будто внутри кто‑то вздыхал во сне.

Дарион не спускался. Я слышала, как он ходит наверху — шаги тяжёлые, от одной стены к другой. Тоже, наверное, думал про яйцо. Или про письмо. Или про то, что завтра — последний день. Три дня прошли? Перепутать легко, когда в башне время течёт как густой кисель. Я перестала считать.

Достала с полки банку с мёдом, намазала на хлеб. Суп решила не варить — надоел. Сделала кашу с сушёными ягодами, те самые, что мы собрали в лесу. Они оказались кислыми, но с мёдом пошло.

Я поставила миску на стол, пододвинула к яйцу. На всякий случай.

— Если ты живое, ешь, — сказала я.

Прожилки вспыхнули ярче. Я чуть не подавилась.

— Да ладно, — прошептала я.

Яйцо лежало молча. Но мне показалось — или оно чуть подвинулось? Так, на волосок.

Дарион спустился, когда я уже мыла посуду. Сел на лавку, уставился на яйцо.

— Ты с ним разговаривала? — спросил он. В голосе не было насмешки.

— А ты подслушивал?

— Слышал. Стены тонкие.

Я вытерла руки о фартук, села напротив.

— Оно шевелилось, — сказала я. — Когда я про еду сказала.

— Тебе показалось.

— Может быть.

Он взял яйцо в руки, повертел, приложил к уху. Как арбуз на рынке, только вместо арбуза — надежда на спасение.

— Ничего не слышу, — сказал он.

— А ты скажи ему что‑нибудь.

— Что, например?

— Ну, не знаю. Что ты его не бросишь.

Он помолчал. Потом сказал, глядя на яйцо, как на живое:

— Я тебя не брошу.

Прожилки полыхнули золотом, и по кухне прошёлся тёплый ветерок — даже свечи на столе качнулись.

— Оно слышит, — выдохнула я.

Дарион осторожно положил яйцо обратно.

— Ты была права, — сказал он. — Оно живое. И ему нужны не жертвы, а… — Он запнулся.

— Что?

— Обещания, наверное. Слова.

Я смотрела на него. Он сидел, опустив плечи, и выглядел как человек, который только что разгадал загадку, но не знает, что делать с ответом.

— Дарион, — сказала я.

— Ммм.

— Помнишь, ты спросил, знаю ли я, чего хочу?

— Помню.

Я набрала воздуху.

— Я хочу остаться. Здесь. С тобой. И с этим… с яйцом. И даже с черепами, если они не будут на меня смотреть по ночам.

Он поднял голову. Глаза у него были усталые, но в них что‑то мелькнуло — как искра, которую я раньше не замечала.

— Ты же знаешь, что я могу не пережить ритуал? Даже с яйцом. Даже если оно снимет проклятие, эльфы могут…

— Не надо, — перебила я. — Не говори «если». Мы сделаем, что сможем. А остальное — как получится.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Знаю.

— И суп у тебя всегда пересолен.

— Это ты уже придираешься.

— Нет, — он почти улыбнулся. — Это ты много солишь.

Мы замолчали. Я смотрела на его руки, на ссадины от камней, на кусочки грязи под ногтями.

— Дай руку, — сказала я.

Он протянул. Я взяла его ладонь в свои, переплела пальцы. Он не отдёрнул.

— Твои холодные, — заметил он.

— А твои горячие.

— Я же дракон.

— А я человек.

Он сжал мои пальцы, и я почувствовала, как под кожей что‑то пульсирует — его кровь, или магия, или ещё что‑то, чему я не знала названия.

— Марлина.

— Ммм.

— Завтра последний день.

— Я помню.

— Если ты передумаешь…

— Не передумаю, — я подняла глаза. — Не дождёшься.

Он покачал головой, но руки не убрал.

Мы сидели так, пока в очаге не догорели дрова. Свечи оплыли, и стало темно. Только яйцо мерцало золотыми прожилками, и от него шло тепло — как от печки.

— Дарион.

— Ммм.

— А как мы его назовём? Когда оно вылупится.

Он помолчал.

— Я думал, ты захочешь назвать его в честь супа.

— Нет, — я улыбнулась в темноту. — Я предлагаю «Искра».

— Почему?

— Потому что маленькое, но светится.

Он усмехнулся, по-настоящему, впервые за много дней.

— Хорошо, — сказал он. — Договорились.

Мы так и сидели, держась за руки, пока я не задремала, привалившись к его плечу. А он меня не разбудил.