Глава 23 · В лапах змея

Очнулась я на мягкой перине. В комнате пахло лавандой и кровью. Моей кровью — я расцарапала себе руки о камни, когда меня тащили сквозь портал. Ногти были сломаны, под ними запеклась грязь с болота. Голова гудела, перед глазами всё плыло, и первые несколько секунд я не понимала, где нахожусь.

Потом увидела его. Сильванель сидел в резном кресле напротив кровати, закинув ногу на ногу, и пил вино из хрустального бокала. Он смотрел на меня так, как сытый кот смотрит на придавленную мышь — не спеша, с предвкушением. На каминной полке мерцали свечи, их отблески играли на его платиновых волосах.

Я попыталась встать. Тело не слушалось. Не то чтобы боли не было — она была, но глухая, где-то на фоне. Главным было другое: на лбу, на запястьях, на шее горели серебристые руны. Новые. Не такие, как-то грубое клеймо на рынке — эти были тоньше, изящнее и в сто раз злее. Они не просто жгли — они пульсировали в такт моему сердцу и высасывали волю, как пиявки высасывают кровь. Я чувствовала, как что-то во мне слабеет с каждым ударом.

— Ты даже не представляешь, как долго я ждал, — сказал Сильванель, ставя бокал. — Дракон уберёг тебя, но теперь он далеко… Ранен… Истекает кровью в лесу… А ты здесь, со мной.

Он щёлкнул пальцами, и печать на моей шее обожгла так, что я закричала — коротко, сдавленно, не в силах сдержаться. Боль пронзила позвоночник, скрутила внутренности, и я поняла: это не закончится. Он будет делать это снова и снова, пока я не сломаюсь.

— Печать подчинения, — пояснил он, с наслаждением глядя, как я корчусь. — Не на коже, и даже не на костях. Я поставил её тебе на душу. Через несколько часов ты станешь моей вещью. Навсегда.

Он встал, подошёл к кровати, провёл пальцем по моей щеке. Я отпрянула, но руны сжали грудь, перехватили дыхание — я замерла, хватая ртом воздух. Он улыбнулся. Наслаждался.

— Сначала ты будешь делать всё, что я скажу. Потом тебе самой захочется этого. А потом… — он наклонился, взял меня за подбородок, сжал так, что хрустнули кости. — Потом ты забудешь, что была человеком. Ты будешь моей рабыней, моей игрушкой, моей вещью. И сама будешь умолять меня о ласке.

Я сжала зубы. Всё, что оставалось — не закричать, не заплакать. Он видел мои слёзы? Не важно. Я не дам ему удовольствия.

— Упрямая, — он усмехнулся. — Мне это нравится. Но это пройдёт.

Он отпустил мой подбородок, прошёлся по комнате, взял с каминной полки хрустальный флакон с тёмно-синей жидкостью. Пробка открылась с тихим хлопком, из горлышка потянулся запах горечи и цветов — как будто лаванду смешали с полынью.

— Последний штрих, — сказал он, приближаясь. — Эликсир полного подчинения. Ты выпьешь его сама, без принуждения. Потому что будешь умолять меня об этом.

— Ты сошёл с ума, — прошептала я. Голос был чужим, хриплым.

— Может быть, — он сел на край кровати. — Но это не меняет того факта, что скоро ты будешь ползать у моих ног и благодарить за это.

Я отвернулась. Он схватил меня за волосы — резко, больно, дёрнул так, что шея хрустнула. Притянул моё лицо к своему.

— Смотри на меня, — голос стал жёстким, холодным, как лёд. — Я хочу видеть, как гаснут твои глаза.

Я не отвела взгляда. В его глазах — пустота. Ни злобы, ни страсти, только холодное любопытство учёного, который ставит опыт на живом существе.

Он улыбнулся и влил эликсир мне в рот. Жидкость была сладкой. Слишком сладкой. Она обожгла горло, и я закашлялась, попыталась выплюнуть, но он зажал мне рот ладонью, запрокинул голову.

— Глотай, — приказал он. — Не то я волью вторую дозу. А вторая — смертельна.

Я сглотнула. Жидкость потекла внутрь, и в ту же секунду я почувствовала, как что-то тёплое разливается по телу. Не как от зелья любви — там было приятно, щекотно, волнующе. Здесь жар был липким, мерзким, он обволакивал мысли, гасил желание сопротивляться, превращал меня в тряпку. Я сжала край кровати, впилась ногтями в шёлк, оставляя кровавые следы.

— Не… буду… — прошептала я. Зубы стучали, губы дрожали.

— Будешь, — он накрыл мою руку своей, сжал, не давая отдернуть. — Ты уже хочешь мне подчиниться. Просто ещё не поняла этого. Но скоро — поймёшь.

Он поднёс мою руку к своим губам, поцеловал кончики пальцев, и я не смогла сразу отдёрнуть — руки онемели, пальцы не слушались. Я выдернула руку, но движение вышло вялым, неуклюжим, почти смешным. Он рассмеялся.

Потом встал, подошёл к камину, бросил в огонь щепотку серебристого порошка. Пламя вспыхнуло ярко-синим, и по комнате разнеслось облако дурманного дыма. Сладковатый запах ударил в нос, в горле запершило.

— Это ускорит процесс, — сказал он. — Не бойся, ты не умрёшь. Но потеряешь счёт времени. И себя.

Я задержала дыхание, но дым проникал сквозь кожу, сквозь глаза, сквозь каждую пору. В ушах зашумело, перед глазами поплыли круги. Он вернулся к кровати, склонился надо мной.

— Ложись, рабыня.

Я попыталась встать. Ноги подкосились, я упала на колени, ударившись о твёрдый паркет. Он подхватил меня под мышки, почти ласково, поднял и швырнул обратно на постель. Голова ударилась о резную спинку кровати, перед глазами взорвались белые звёзды.

— Хорошо, — он навис надо мной, упёрся ладонями по бокам от моей головы. — Ты дрожишь. Боишься? Правильно. Страх тоже подчиняет. Он делает тебя слабой, послушной, удобной.

Я собрала остатки воли. Дарион. Башня. Яйцо. Чёрный камень в кармане фартука — он обжигал бедро, лезвие впивалось в кожу. Я сжала пальцы, пытаясь дотянуться до него, но руки не слушались.

— Не смей трогать меня, — выдавила я.

— А я и не спрашиваю, — он провёл рукой по моему лицу, по шее, спустился к плечу, сдвинул край рубахи. Я дёрнулась, но руны сжали горло, и я захрипела, как от удушья. — Видишь? Я даже не касаюсь печатей. Ты сама себя душишь. Потому что боишься меня ослушаться. Потому что твоё тело уже знает: меня надо бояться. Надо слушаться.

Я знала — это правда. Воля утекала, как вода сквозь пальцы. Я чувствовала, как границы между «хочу» и «должна» стираются, как мои собственные желания — быть свободной, вернуться в башню, видеть Дариона — тают, превращаются в чужие, ненужные мысли.

Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своих губах — лаванда и сладкая горечь эликсира.

— Сейчас ты поцелуешь меня первой, — сказал он. — И попросишь продолжать.

— Нет, — прошептала я. Губы не слушались, слова выходили с хрипом.

— Да, — он улыбнулся. — Через мгновение.

Я закрыла глаза. В кармане чёрный камень вдруг стал горячим — раскалённым, почти жгучим, как кусок угля, выпавший из очага. Боль обожгла бедро, и эта боль на секунду вернула мне ясность. Я рванулась, ударила его в плечо — со всей силы, которая осталась. Он даже не пошатнулся.

— Глупая, — он схватил меня за запястья, прижал к кровати, сжал так, что хрустнули кости. — Я сам возьму своё.

Он поцеловал меня. Жёстко, грубо, вдавливая в подушку. Я пыталась отвернуться, кусалась, дёргалась — но губы уже немели от дурмана, тело становилось чужим, ватным. Он целовал долго, неторопливо, с наслаждением, и я чувствовала, как печать на шее пульсирует в такт его дыханию и побеждает. Я переставала быть собой.

Он оторвался, облизал губы.

— Ты сладкая, — сказал он. — Вкуснее, чем я думал. И ты будешь моей. Навсегда.

Он разжал руки, поднялся, отошёл на шаг, любуясь мной — распростёртой на чужой постели, в чужой рубахе, с чужими знаками на теле.

— А теперь, — сказал он тихо, почти ласково. — Встань.

Я не хотела. Я сжала все мышцы, какие могла, вцепилась в пол угасающей волей. Но ноги разогнулись сами. Я поднялась с кровати, шатаясь, неуверенно, и посмотрела на него. Внутри всё кричало, но тело слушалось его. Каждое слово было приказом, каждый приказ — не требующим осмысления.

— Хорошо, — он усмехнулся. — Иди ко мне.

Я сделала шаг. Потом второй. Ноги дрожали, я почти падала, но продолжала идти. Он стоял с распростёртыми объятиями, улыбался, и в его глазах было торжество.

— Ещё немного, — прошептал он. — И ты сама меня поцелуешь. Сама разденешься. Сама упадёшь на колени.

Я подняла на него глаза. Чёрный камень в кармане стал ледяным — таким холодным, что я почувствовала озноб, разливающийся по телу. И в этом холоде, в этой последней чистой боли, я вдруг услышала то, чего ждала.

Тишина. Шаги за стеной? Нет.

Грохот.

И в этот миг окна разлетелись вдребезги.