Глава 20

Глеб Седов

Чертова старая проныра, с загадками своими. Фея крестная, мать ее за ногу. Я чуть не лишился разума, пока Мишаня лавировал в пробках стоящих, казалось, намертво.

– Получишь прибавку к зарплате, потомок Копперфильда,– прорычал я, борясь со странной тошнотой и одновременным желанием сожрать что нибудь гадкое, вредное и пожирнее.– Если доставишь меня по адресу в ближайший…

– Шеф, вы же поняли, что это адрес вашего мед центра? – в голосе Михаила я не услышал издевки, но мне стало от чего – то жутко обидно. Хотя, от стресса и не такое случается. А я сейчас постоянно живу поджав все сфинктеры. Конечно я не понял, что это адрес больнички Борисыча. Я вообще сейчас слабо соображаю от страха. Альбертовна, не склонная к истерикам, так голосила в трубку. А это жу-жу не спроста. И единственное, что я понял из потока ее сознания, это то, что я могу потерять то, чего еще даже не обрел. Как в сказке, короче, что ни дальше, то страшнее. Но не признаваться же в своем безумии холопу – кучеру, мать его за ногу.

– Нет, блин. Я думал мы едем в гости к маленькой фее на чаепитие, – заорал я, словно ужаленный, по-детски подскакивая на сиденьи от нетерпения.– Рули давай, сказочник. Через полчаса если на месте не будем я преврачу тебя в тыкву. Или превращу, как правильно то, блин? Ты торт заказал?

– Да шеф, сделают в кратчайшие сроки, – отрапортовал водитель, ожесточенно вертя руль.

– С розочками?

– Да, с розочками и какой – то еще фигней,– теперь он точно смеется. Я поборол желание хлюпнуть носом от обиды и уставился в окно. Да что со мной такое? Я же брутальный мужик, бородатый, волосатый, а чувствую себя как институтка на первом балу.

Мишаня совершил волшебство. Через полчаса мы свистя всеми шинами влетели на парковку мед центра, который я когда – то построил для Борисыча. Да, я умею быть душкой. Хотя, я ему обязан по гроб жизни. Они с Альбертовной буквально меня вытащили из кошмара в котором я жил. А жил ли? Я и детей не хотел именно потому, что боялся, что стану таким, как моя биологическая мать. Что не смогу дать им именно того, что так нужно для того, чтобы стать нормальными людьми. Не такими, как я. Что же изменилось?

Я замер на сиденьи, абсолютно ясно осознав, что если сейчас я войду в двери клиники, то уже ничего не будет как прежде.

– Шеф, вы вроде спешили? – хмыкнул Мишаня.

– Я не знаю, как лучше,– прохрипел , борясь с головокружением. Ну зачем мне эта головная боль. Я же хорошо жил, пока не решил просто поразвлечься. Хотел согнуть лохушку в бараний рог, а получилось…– Знаешь, домой меня отвези. Так лучше. Правильнее.

– Альбертовна меня убьет,– боится поганец. Не меня, а старую тетку. Черт бы их всех побрал.– И это, Глеб Егорович, позиция страуса не всегда правильна. Задница не защищена, пока голова в песке.

– Шшшшшто? – я аж со свистом начал издавать звуки.– Ты меня учить вздумал? Ты, меня? Философ комнатный, блин. Хрен тебе, а не премия. И вообще, завтра за расчетом.

– Ну и, пожалуйста, – фыркнул мерзавец, – я и сам не хочу работать на самодура.

Я вывалился из машины в состоянии близком к перевоплощению в зеленого Халка, готового убивать, рвать, метать. Не помню, как оказался возле кабинета Борисыча. Перед глазами мотылялась алая пелена, руки тряслись, словно у запойного ханыги. Ввалился без стука в пенаты доктора, который всю мою жизнь решал проблемы подросшего мальчика Глеба и почувствовал себя маленьким, и вот сейчас страшный дядька будет зашивать щеку, разодранную в уличной драке.

– Ты опоздал, Глеб,– Борисыч, стоящий возле окна даже в мою сторону не повернулся. Мне показалось, что меня перевернули, ухватили за ноги и хорошенько встряхнули.– Промохал все, за что стоило держаться зубами.

– Они живы? Черт, Прасковья и мои дети… Что с ними?

– Ты кажется вазектомию собирался делать? Это очень оправдано в твоем случае было. Таким как ты нельзя размножаться,– проорал Борисыч. Боже, я его не видел никогда таким. Интересно, чего это он за пряжку ремня схватился? Черт, – Но уже поздно пить боржоми, мать твою. И знаешь что?

Борисыч со всей силы хлестанул меня по заднице ремнем, но вдруг обмяк и свалился в свое командирское кресло.

– Прасковья сказала, что ты им не нужен. Проваливай. Я старый уже, мне такие потрясения на хрен не нужны.

– Старый черт, больно же,– прорычал я.– Почему мне поздно то?

– Потому что…

Прасковья

Я иду на Узи, как на голгофу. Ноги не слушаются, в сведенных судорогой, пальцах одноразовая пеленка, выданная медсестрой и ворох каких – то бумажек. Мамонт оказался слишком метким стрелком.

Нервно хихикнув, я толкнула дверь в преисподнюю. Не верьте никому. Ад не пахнет гарью и серой, и грешников там на сковородах не жарят. Это просто комната с кушеткой, столом и добрым дядечкой сидящим у монитора. Я удостоена чести быть осмотренной самим хозяином клиники.

– Ложись,– в голосе Борисыча равнодушие.– Сними белье и согни ноги в коленях.

– Это еще зачем?

– Первоначальное УЗИ делается трансвагинальным способом,– устало ответил Борисыч, – оно более информативно на ранних сроках. Кроме того, в твоем случае это необходимо по еще одной причине.

– По какой?

Доктор не ответил. Я заерзала на противной пеленке, когда внутри меня оказался ледяной датчик, затянутый в презерватив. Затошнило еще сильнее. Ощущение мерзкое. От страха свело все внутренности.

– Я так и думал,– хмыкнул Борисыч, – смотри, девочка.

Я уставилась на экран, который добрый дядюшка развернул в мою сторону.

– И что я там должна увидеть? – прошептала, рассматривая две точки, плавающие в черной дыре экрана. Нет, это же невозможно. Так же не бывает.

– В полости матки одно плодное яйцо,– хмыкнул мой мучитель, ткнув в изображение кончиком ручки.

– Слава богу, – выдохнула я, поборов желание вскочить с кушетки и бежать сломя голову.– Один. А то мне уж показалось… Один грех на душу брать не так страшно, правда же?

– Я сказал, плодное яйцо одно,– голос Борисыча сейчас слишком торжественно звучит. Это что, какой – то фарс? Точно, он же Мамонтовский приспешник и друг. Точно, это просто такая изощренная издевка.– А в нем два эмбриона. Параша, или как там ты просила тебя называть? Даздраперма? Там двойня. Однояйцевая. Ты меня слышишь?

Слышала ли я его сейчас? На меня словно накинули ватное одеяло, поглощающее все звуки вокруг, все предметы и чувства. Я смотрела на экран, на котором два маленьких эмбриона еще не подозревающие, что задумала их горе – мамаша, мирно плавали в своем космосе, в ожидании рождения в прекрасный мир.

– Они… Господи,– хрип толчками вырвался из моей груди, смешанный с какой – то слезливой глупостью.– Борисыч, они же прекрасны?

– Я готовлю вакуум? – ухмыльнулся добрый дядюшка. Зря он. Я сейчас почувствовала, что готова его растерзать за то две точки на экране его услышали. И он явно это понял. Ухмыльнулся загадочно. – Думаю, что Глебу уже можно сказать. Эти красавчики теперь вне опасности. Глебка конечно ювелир.

– Скорее снайпер,– вздохнула я.– Два раза попал в яблочко. Два раза за всю мою глупую жизнь.

– Подожди, ты что…? Прасковья, это же значит, что вы просто созданы друг для друга. Ты должна остаться и поговорить с Глебом. Он имеет право принимать решение.

– Зачем? Чтобы снова услышать, что я толстая дура. И про личинок сатаны? Я сама. Кстати, вы не имеете права. Я вас засужу за разглашение. Я вас… Мы не нужны ему. Он сам сказал. Мы уедем прямо сегодня.

– Ты ведь понимаешь, что я не буду скрывать твое положение от моего крестника? Плевал я на суды человеческие. Есть высший суд, вот на нем я бы не хотел опрофаниться,– посмотрел мне прямо в глаза просто человек – не врач.– Ты такая дура. Взять бы ремень, и выпороть вас обоих. И тебя и этого идиота. Но воспитывают детей, пока они поперек лавки лежат, теперь уже поздно.

– Нет. Я заберу детей и сегодня же уеду,– упрямо ответила я, пытаясь унять обиду, бушующую в моем ошалевшем мозгу. – Этот чертов Мамонт мне изменил. Нахально. Напоказ. Потому что не любил меня никогда. НИКОГДА.

– Я дам тебе машину, девочка,– устало вздохнул доктор.– Куда ты уезжаешь хоть?

– Не скажу. Простите. Это больше вас не касается.

Это больше не касалось никого, кроме меня.