Глава 19

Глеб Седов

Две недели спустя.

Я купил пони. Розовую мелкую погань, в коробке расписанной золотом. На башке чертовой вырвиглазной лошади дурацкая корона. Но зато она умеет обниматься, ходить, а еще поет какую – то идиотскую песенку. Особенно это ее умение меня умиляет ночами. Когда во тьме раздается жизнерадостное завывание, и нечто ползет по полу горя глазами, я забываю о том, что скоро рехнусь от злости на себя. Интересно, что за придурок придумал эту адскую игрушку? Это мог сделать только человек с больным мозгом. Я, огромный бородатый мужик с трудом сдерживаю позывы к энурезу. Хотя, судя по Оменам, у детей мочевой пузырь будет покрепче чем у брутального дурака дядьки, промохавшего все, что ему было дорого.

У меня остался от Оменов и их, такой дурищи, матери, только отобранный с боем у бомжа на помойке телефон, ушиб на пояснице и чувство потери, сводящее с ума. Я поставил на уши всех, кого мог. Но так и не нашел за две недели трех человек, ставших для меня центром мирозданья. И меня это убивает, бесит и вымораживает.

Я повертел в руках монструозную коняшку, рассуждая открутить ей коронованную башку или просто вытащить батарейки и уставился на замершего возле моего стола Мишаню

– Ну? – мой рык очень благотворно действует на убогих. Излечивает немоту в секунды, некоторым даже двигательную активность восстанавливает.– Только не говори, что двое бешеных детишек и женщина размера трихуэль растворились в воздухе без остатка.

– Как в воду канули. Я даже в школе был. Директор считает, что детишки больны. И кажется этим фактом даже доволен. – хмыкнул бравый секьюрити.– Говорит, мать обещала предоставить справку от врача. Но это было давно. Телефон не удалось отследить. Да найдем мы их, босс. Это просто дело времени. Зато адвокат и ваша жена начали колоться. Мне звонил следователь…

– Да плевал я на этих утырков,– брызнул я ядовитой слюной.

– Ваша жена, похоже, выйдет сухой из воды. Ей нечего предъявить. Григорию Павловичу вменяют покушение на ваше убийство, покушение на жизни детей и Прасковьи Леонидовны, контрабанду бриллиантов, которые, кстати, так до сих пор и не найдены. Отец Прасковьи арестован в Катаре. Но, скорее всего, его отпустят. Камней при нем не оказалось. Как по мне, лучше бы он там присел. Люди к нему имеют претензии, очень серьезные. Так же как и к Марине Павловне. Леонид Кошкин сказал, что его обокрала любовница, то есть Марина. Она же утверждает, что старый лис спрятал камешки в камере хранения, а код от нее отдал внучке. Точнее подарил ей кулон, в котором был спрятан шифр. Думаю, врут оба. Там на кону огромные бабки. Огромные – значит ошеломительные, дял понимания. Короче, валят друг на друга. Хозяева камней разберутся, но для обоих фигурантов это будет неприятно, мягко говоря. Бракоразводный процесс почти закончен. Учитывая ситуацию, ваша супруга получит только то, что вы ей дарили во время брака, то есть добровольные подачки.

– Миш, подай мне машину,– выдохнул я, потерев переносицу. Тяжело поднялся с кресла, пытаясь вспомнить, когда в последний раз нормально спал, вкусно ел и вообще, смотрел на свою небритую морду в зеркало.

– Выезд? Куда? – приподнял бровь адъютант.

– В Зажопинск. На родину мою малую. Недалеко. Я соскучился по старой грымзе Альбертовне, а точнее по ее пирогам, блинам и глаженой одежде. Еще немного и я начну убивать этих криворуких баб, которых мне присылает агентство по подбору персонала. Их где находят то, у всех сиськи резиновые и жопы колесом? И все пытаются залезть мне в трусы, мать их. Ты точно не в эскорт обращался за прислугой, Мишаня?

Радостно хмыкнув посмотрел на растерянного Мишку и, обняв поющую лошадь, бодро зашагал к выходу из кабинета, сейчас отчего – то напоминающего мне каземат. Что-то противно хрустнуло у меня под подошвой ботинка. Я поднял ногу и уставился на блестящую в ворсе ковра безделушку – божью коровку из серебра, покрытого яркой эмалью. Надо же, наверное Варюшка потеряла. Сердце зашлось от нежности и щемящего чувства потери. Поднял побрякушку, повертел ее в пальцах и бездумно сунул в карман.

– Знаешь, чего я хочу, Миша?

– Найти женщину и детишек? – сказал прописную истину этот великий мыслитель.

– Торт я хочу. Знаешь, такой огромный. Из которых бабы недорогие обычно выскакивают.

– Странные фантазии, шеф.

–Я не понял, я у тебя совета спрашивал?– рявкнул я, отчего – то до дрожи сейчас именно желающий синюю гадость воняющую ванилью.– Я сказал, хочу. Ну…?

– Баба в торте нужна? Если пожелаете, можно заказать телку в костюме май литл пони, с короной. И спецэффекты можно, ну дым из-под хвоста, глаза горящие…– деловито предложил чертов придурок, доводя меня до состояния огненного торнадо, готового смести на своем пути все, что не похоже на чертову булку в платье расшитом пайетками и двух маленьких иродов. Он что, решил, что у меня совсем свистанул бак? Мишаня сейчас рисковал здорово. И видимо это понял, судя по тому с какой скоростью начал тыкать пальцами в экран своего телефона.

– Мне вот интересно, откуда у тебя то такие познания? – хрюкнул я и направился к машине.

К дому Альбертовны мы подъехали спустя два часа. Маленький коттедж на две семьи, больше похожий на барак, показался мне сейчас совсем убогим. Хотя, я был здесь счастлив. Был. Первое, что бросилось в глаза – мой старый велосипед в палисаднике и смешной розовый самокат, с цветными кисточками на руле.

Телефон в кармане разразился истеричной трелью. Я достал мобильник и уставился на экран. Альбертовна. Легка на помине. Черт, эта старая проныра чувствует меня за километр. Сейчас начнется…

– Глеб,– взволнованный родной голос заставил мое сердце пропустить удар. Обычно названая мамуля сначала здоровается, но сейчас я услышал страх на том конце провода и не свойственную проныре Альбертовне истерику.– Бери свою оборзевшую итдиотскую задницу в грабли свои очумелые и бодрым галопом шуруй туда, куда я тебе скажу. И попробуй только не успеть. Прокляну, поганец. Надо было драть тебя, как сидорова козла, пока еще я справлялась.

– Да что случилось то? – обмирая от ужаса прохрипел я.

Прасковья

– Ты совершаешь большую глупость, девочка,– в сотый уже наверное раз, а то и тысячный, говорит Альбертовна. Я чувствую, как к горлу подкатывает слезливый ком, а в груди бушует тайфун необъяснимой бессильной злобы.– И детей среди учебного года срывать со школы, верх безрассудства. Правда же, Борисыч? – посмотрела она на, странно зачастившего в наш маленький мирок, доктора.

– Верхом безрассудства было связываться с вашим мальчиком. Пусть он с силиконовой своей целуется, – вредно выпалила я, схватив с тарелки третий пирожок с капустой. Откусила и вдруг почувствовала отвращение к восхитительной выпечке. Отбросила вкусняшку от себя и принюхалась. Чем это так пахнет вкусно?

– Ты чего, мать? – приподняла бровь Заюля, проследив мой голодный взгляд, уставленный в ее тарелку.

– Там у тебя что?– простонала я, едва сдерживая слезы. Господи, совсем меня скосил стресс. Вчера, к примеру, я смеялась над мультиками про кота и мышь до спазмов. Сегодня вот плачу. И из-за чего? Из – за желания сожрать все, что есть в тарелке подруги. Нет, именно не съесть, а заглотить и вылизать саму миску.

– Азу,– удивленно дернула плечом Зайка.– Понь. Ты чего? Ты ж мясо не ешь. Помнишь, говорила, что это трупы животных, и прочее… За шубу меня отругала. Эй, ну забери, только не рыдай, – придвинула она мне тарелку, заметив, что я уже открыла рот, чтобы завыть в голос.

– Мам, ты же не из-за того, что я Варькин самокат усовершенствовал, так расстроилась? – тихо спросил Вовочка.– Как узнала? Ты не нервничай, у меня все равно не вышло. Ну, почти.

– Подожди, ты что мой самокат трогал? – пробасила Варюшка.

–Да не вой, он больше тридцатки все равно не разгонится. Моща маловата и колеса хлипкие,– обрадовал сестрицу юный гений.– На газу от зажигалок не погоняешь.

– Я тебя убью, – взвыла юная барышня, и бросилась на усовершенствователя средств передвижения.

Я плохая мать. Вместо того чтобы предотвратить начинающуюся драку, я придвинула к себе наполовину съеденное азу и вцепилась в вилку Зайки сведенными судорогой пальцами, наплевав на все нормы гигиены и элементарной брезгливости. Господи, вкуснее этого мяса в подливке с солеными огурцами я ничего и никогда не ела. Очнулась, только когда поняла, что вожу коркой хлеба по абсолютно пустой тарелке и поразилась тишине, царящей в кухне Альбертовны, которую, казалось, можно было резать ножом.

–И давно у нас такие перепады настроения? – подал голос Борисыч, закуривая вонючую сигару, аромат которой сейчас мне показался божественным.

–С тех пор, как из погреба стали пропадать банки с соленьями,– Ахнула Альбертовна, прикрыв ладошкой рот.

– А еще она вчера мое мыло погрызла,– сдала меня с потрохами дочура. Я уставилась на девочку, из-за пазухи которой со скоростью молнии выскочила розовая когтистая лапка и стянула недоеденную мной сухую корку. – Дядя Барбарисыч, вы же маму вылечите. Мы правда больше не будем безобразничать. Да ведь, Вовка,– зло зыркнула она на брата.

– Чушь не неси. И крысы за столом чтоб я больше не видела,– простонала я, борясь с подступающей к горлу тошнотой. Господи, да что со мной, я же не повышаю голос на детей. Никогда.

– А знаете, Прасковья, думаю, что вам нужно прийти ко мне на прием. Да что там, прямо сейчас и поедем,– хмыкнул Барбарисыч, тьфу ты, Борисыч. И мне подурнело еще больше, потому что я вдруг осознала, что… Что я знаю эти симптомы и без самодовольно ухмыляющегося врача. И без Альбертовны, которая смотрит на меня, как на священную корову. И даже без ошалевшей несчастной Зайки, которая явно сейчас соображает, как же нам дальше существовать. Зря. Потому что тому, что сейчас все поняли не бывать. Семь лет назад я совершенно точно чувствовала то же, что и сейчас. Но теперь я взрослая, самодостаточная, и приму правильное решение.

– Этого не может быть,– промямлила я, загибая вымазанные подливой пальцы. – Альбертовна. Бомба же не может два раза в одну воронку? Да что же это?

– Бомба не может, – задумчиво протянула дама.

В клинике мы оказались спустя два часа. Я чувствовала себя подконвойной ЗЕЧКой склонной к побегам. Только не под руки меня тащила поганка Заюля. Хотя, я ей даже благодарна была сейчас, иначе бы свалилась где-нибудь в канаву, потому что ноги слушаться отказывались, в животе поселился огненный еж, а голова…

– Дети остались дома одни,– прохрипела я.

– С ними все будет в порядке, Альбертовна с ними, – не очень уверенно успокоила меня Зайка, погладив по голове, словно блаженную.– Тебе теперь нужно заботиться и о том, кто в твоем животе сейчас.

– Его не будет,– пролепетала я.– Зай, мне место учительницы предложили. Не здесь, в другом городе. Квартиру обещали, деньги подъемные. Я согласилась. Отъезд через неделю. Хотела вам сообщить вечером.

– Бежишь значит? – хмыкнула слишком прозорливая моя подруга.– От него?

Я промолчала, а что тут скажешь?

– От себя то не сбежишь, Понька,– вздохнула Зая.– И дети. Думаешь они тебе простят то, что ты их лишила счастья жить в полноценной семье? Они любят этого придурка. Постоянно спрашивают, когда он явится.

– Я все решила,– выдохнула я, толкая дверь пыточной, под названием кабинет УЗИ, в которой меня уже дожидался проклятый Борисыч – гонец с плохими вестями.

– Ну и иди тогда одна. Решила она. А я? А Альбертовна? А Мамонт в конце – концов? Он имеет право… Дура.

– Нет, он ни на что не имеет права,– рявкнула я, делая шаг в преисподнюю.– И это не я дура, а ты полное чеканько, если считаешь, что такого как Седов можно привязать к себе ребенком.

– Ну и оставайся тогда одна, эгоистка,– в спину мне рявкнула Зая. Я и не знала, что она может быть такой злой. Глаза сново зажгло, словно мне в них насыпали соли. Я храбро улеглась на кушетку.

– Параша, ваши анализы…– начал было Борисыч.

– Умоляю как угодно. Хоть Даздрапермой, только не это идиотское имя,– в стиле Мамонта прорычала я, загибаясь от злости на весь мир, смешанной со стыдом за грубость.

– Простите. Это сто процентная беременность, гонадотропин зашкаливает,– улыбнулся доктор, а мне захотелось стереть эту его ухмылку.– Поздравляю. Думаю стоит…

– Не стоит, я хочу аборт. Срок маленький. Вы же можете…? Как там это? Укол какой – то, или вакуум?– слова слетели с моих губ так равнодушно, что я сама испугалась своей холодности.

– Могу, конечно. Но может подумаешь? Не простишь ведь потом, – перестал улыбаться Борисыч, за что я прониклась к нему острой благодарностью.

– Я все решила. Одна я не вытяну, Глебу мы не нужны.

– Это он тебе сказал?

– Слушайте, если не вы, то я пойду к другому врачу,– зло процедила я, сморгнув предательские проклятые слезы.

– Ну, раз так. Сейчас пройдешь анализы, сделаешь аллерготесты и после вернешься. Сделаем УЗИ, чтобы исключить возможность осложнений. И еще, на твоем месте я бы сообщил папаше…

– Вы не на моем месте,– прорыдала я, сползая на пол. Истерика скрутила меня, выбивая последний воздух из легких. – Отстаньте от меня все. Это моя жизнь. Не лезьте.

– Ну, она в данный момент не только твоя,– услышала я словно сквозь вату ,справедливые в сущности, слова врача.