Глава 6

Глеб Седов

Как я не сошел с ума? Она свалилась в мои руки, посмотрела мне в глаза своими дурацкими омутами, которые вдруг начали тускнеть. Интересно, пышка оказывается такая легкая, как шарик воздушный.

– Что стоишь, мудила?– заорал я на водителя, чувствуя ладонями горячую влагу, стекающую на потрескавшийся асфальт алыми кляксами.– Я тебе плачу за что. Мухой найди мне ушлепков. Что это было, вообще? Я их зубами порву.

– Стреляли, Глеб Егорович,– вякнул бодигард. Тоже мне, Саид, мать его за ногу.

– Дети,– пролепетала булка, блаженно улыбаясь. – Их нельзя оставлять одних. Слышите?

Да ни хрена я не слышал. Я оглох, онемел, погрузился в такую пучину паники, что был готов согласиться на все, лишь бы эта язва стояла сейчас напротив, прожигала меня взглядом и пыталась вредничать, а не болталась в моих руках сломанной куклой

– Вы обещаете? – прорвался в мой поток безудержного сознания слабый голос.

Мать твою, да я готов был ей обещать что угодно, даже с крыши прыгнуть вниз тупой башкой.

– Да, сделаю все, только не умирай, слышишь, чертова ты дура? – гаркнул, так, что она вздрогнула в моих руках и сразу обмякла. Черт, что я ей наобещал? И что она там лепетала про отца ее детишек – исчадий.– Эй, ты чего? Ты живая?

Прасковья промолчала. Я прислушался, не услышал дыхания и чуть не обезумел окончательно.

– Уходим, Глеб Егорович,– вывел меня из состояния эмоционального нокаута голос водилы. – Стреляли не со стройки. Из тачки, здесь забор решетчатый, видимость сто процентная. Территория простреливается как на ладони. Вели нас, похоже, Мужики – строители видели какую-то старую тачку. Но ни номер, ни стрелка не могут вспомнить. Стекла тонированные были. Тут нельзя оставаться, опасно, да и девушке нужен врач. Вы слышите меня? Давайте я ее донесу до машины.

– Я сам,– на ватных ногах я пошел к машине. Девка молча болталась в моих объятиях. Дышала через раз. Я уселся на заднее сиденье, так и не выпустив ее из рук. Она вдруг захрипела, выгнулась. Черт, у меня сердце облилось кровью.

– Надо ее продышать,– подал голос поганец, который должен был меня защищать. Он, а не вредная котлетка, умирающая у меня на руках.– Освободите ей грудь, и…

– Без соплей как на льду, за дорогой следи. И гони что есть мочи, если девка отдуплится я тебя освежую. Ты понял? – зло рявкнул я, и дернул на груди Параши ткань рубашки. Уставился на смешной лифчик, раздумывая – его тоже надо содрать? Если да, то я даже над ней умирающей не смогу соображать здраво. А мне бы нужно понять, что за сука пришла по мою душу. Нет, я не агнец, врагов имею предостаточно. Но…

Девка снова вздрогнула, приоткрыла глаза и по ее телу пробежала судорога. Руки действовали отдельно от разума, я дернул на себя чертово трикотажное безумие. Освобождая молочно-белую грудь, украшенную вишневыми сосками. Сглотнул набежавшую слюну, стараясь не смотреть на такое богатство. Пожалел, что сейчас у меня на руках эта мерзавка, а не мой многострадальный портфель.

– Чертов извращенец,– прохрипело это непонятное созданье,– я так и знала.

Снова закрыла свои очи, и погрузилась в беспамятство. Но да, похоже она права. Я извращенец и маньяк, потому что сейчас я вдруг вспомнил ночь после мальчишника, и мой боец восстал с такой силой, что в ушах зашумело. Я все таки глянул на шикарные перси моей помощницы и едва не заорал. Над соском, на левой груди красовалась родинка в форме мотылька. У той, ненавистной толстухи из торта, была такая же. Это единственная примета, которую я тогда смог запомнить своим воспаленным мозгом.

– Не может быть. Это совпадение,– прохрипел я, накидывая на сиськи чертовой Параши обрывки рубашки. И сразу же выкинул из пухнущей от происходящего, башки эту ненужную мне информацию

В приемный покой какой – то убогой больницы, первой встретившейся на пути, я влетел как лось, убегающий от пожара. Девка в моих руках болталась макарониной, и больше не подавала признаков жизни. А у меня случился стояк всего организма, отягощенный дисфункцией речевого аппарата и отключением мозговых функций. Я мог только мычать, дико вращать выпученными глазами и стесняться торчащего колом «маленького Седова», с которым, кстати, ничего поделать не мог. Его видимо от стресса заклинило в возбужденном состоянии. В общем, выглядел я жутко брутально.

Потом, я объяснялся полицией долго и нудно. Объяснял, почему уехал с места преступления, чувствуя себя полным ослиной. Пытался прорваться в реанимацию, чтобы увидеть Прасковью, получил дозу успокоительного, разметал охранников богадельни. В общем повеселился от души. Правда помнил я сейчас все это очень смутно.

Потому у дома Прасковьи я оказался уже поздно вечером. Взлетел по ступеням, проигнорировав лифт, точнее боясь, снова получить в физиономию разряд зеленки. И с силой заколотил в дверь, чувствуя, что укол начинает действовать вот только сейчас. Или доза была не рассчитана на мою тушу, или просто половину лекарства выжег бушующий в крови адреналин. В голове работал кузнечный молот, но я почувствовал, что сейчас просто сдохну от ужаса. Как я скажу родственникам Плюшки, что она… Что ее… Мать твою, что из-за меня ее чуть не убили. Развернулся и хотел позорно смыться, но не успел. Дверь распахнулась и пучеглазая подруга моей помощницы буквально пригвоздила меня взглядом к грязному полу.

– Ты не едешь никуда,– прохрипел я, не давая ей и рта рарскрыть.– Оплачу все ущербы, риски и прочее.

– Что случилось? – помертвевшим голосом спросила баба, как – то уж слишком пристально меня рассматривая. Я проследил ее взгляд, и понял, почему эта корова привалилась к косяку плечом и обморочно на меня уставилась. Еще бы ей не подурнело. Я бы сам обтрухался, увидь залитого кровью, зеленомордого гоблина.– Где Понька? Что ты с ней сделал?

– Я ничего. Ты что подумала, дура?

– Она говорила, что вы ее сожрете. Боже.

– Ты что несешь? – заорал я, теряя остатки самообладания.– Я ее спас, между прочим. Хотя… Неважно. Параша в больнице, ее жизнь вне опасности. Рана оказалась не опасной. Просто крови потеряла много. Через неделю, как новенькая будет. Но эту неделю ты должна с ее спиногрызами просидеть.

– Я не могу. Боже. У меня самолет через три часа,– захлопала своими лупами, как рыба телескоп бабища.

– По хрену. Я плачу все убытки.

– Это абсолютно невозможно. Совершенно. Я не говорила Поньке, чтобы не волновать. Но, я еду на операцию. У меня…

– Плевать я хотел,– рявкнул я, – ты с личинками.

– Не могу. Правда. Я чуть хожу уже. Грыжу в позвоночнике защемило. В Питере специалисты. Я год ждала,– всхлипнула чертова поганка.

– Отец есть у аспидов?

– Нет. Ну, точнее он, как бы есть. Но это не моя тайна. И он не знает о них. А Понькин в Катаре. Я ему позвоню, но раньше чем через три дня он не сможет вернуться. Боже, что делать?

Я обвалился жопой на грязные ступени и обхватил руками бедовую башку. Придется выполнять обещание, данное женщине спасшей мне жизнь.

– Придется вам. Некому больше,– словно приговор хмыкнула пучеглазая.

– Мы согласны,– раздался из полумрака за ее спиной нестройный хор баса и писка.– Будет весело.

Прасковья

– Ешь, не меньжуйся,– рявкнула Зайка, сунув мне кастрблюку, умопомрачительно пахнущую картошкой с чесноком и укропом. Я тут же сунула еще теплую картофелину в рот, и активно заработала челюстями.

– Ты не уехала? – пробухтела я набитым ртом.– Как ты пробралась сюда? Даже Глеба Егоровича…

– Не уехала,– хмыкнула подруга, – и не уеду.

– Супер, значит Вовка с Варькой…

– А вот фигушки,– фыркнула Зая. – Пусть папаня родный с ними покорячится. Я семь лет не отдыхала, между прочим. Все время с поджатыми булками.

– Подожди. Откуда ты…? – я аж подавилась. Закашлялась. Спину прострелило болью, из глаз ручьями хлынули слезы.

– Слушай, я же не слепая. Этого черта раздутого сразу узнала, еще когда его близнецы ухайдокали. Морда у него была, конечно… Вот пусть теперь он насладится прелестями воспитания своих детишек, которые разрушительнее торнадо, с самого рождения. Ты вспомни, Понька, как они в поход ушли в три года. А парашюты из простыней, у меня ж тогда краска с волос осыпалась до седины. Как он их там зовет? Личинками? Прав – они личинки сатаны. Он их творец. Вот пусть и хлебнет полной ложкой. Кстати. Ты ему сказала? Или счастливый папуля до сих пор в неведении?

– Зая, пожалуйста, вернись к детям,– простонала я, пытаясь приподняться на больничном ложе, вдруг ставшим похожим на раскаленную сковородку.– Они же еще совсем маленькие.

– Не могу, детка. Я лечу в самолете в Питер, вотпрямщас. Ты мне должна, кстати, за билет. Чертов придурок потребовал с меня материального подтверждения, что я несчастная, полупарализованная калека, и что лечу на операцию. Пришлось импровизировать,– хихикнула Заюля, и тут же пронзила меня взглядом прищуренных глаз, – и ты не смей домой вертаться, лечись – получай удовольствие. Я приду завтра. Главное с аспидом этим не столкнуться тут. А то он меня через колено переломит, и вправду придется лечиться. Очень бы не хотелось.

– Он же не умеет воспитывать маленьких детей,– всхлипнула я, хватая пальцами умопомрачительно – пахнущую картошку.– Он их изуродует. Моих детей. Господи.

– Или они его. Тут теперь естественный отбор, детка. И я не завидую этому наглецу. Зная наших малюток, жить ему осталось крайне мало. Они завершат начатое каким – то киллером. И правильно сделают. Ты пострадала из-за него. А если бы…? Оооо. Если бы чуть ниже попали. Ты понимаешь, что могла бы сейчас быть мертвой по его вине? Что малые бы сиротами стали, при живом отце. И он бы плевать хотел на них, потому что эгоист и подонок.

– Могли бы,– тихо выдохнула я, признавая правоту подруги.– Но вдруг на него опять будут покушаться. А там мои дети. Мои. Слышишь?

– Он скот, но не дурак,– хмыкнула Зайка.– Хотя, в свете последних событий, я уже в этом сомневаюсь. Надо же таким остолопом быть, чтобы чай пить, переданный девочкой – Адамс. Кстати, эти поганцы мухоморы в чай пихнули. Помнишь, я их в лес возила? Варька и мне пыталась подложить. Хорошо, что я ученая, всегда проверяю что ем, ну после того случая с болтом. Короче…

– Я завтра же поеду домой к детям. Нет, сегодня же. Прямо сейчас, – прохрипела я, приподнялась на кровати и тут же с громким воем свалилась обратно. Боль стала адской. В голове зашумело, и показалось, что я снова теряю сознание.

– Они не дома,– зловеще брякнула Зая, где – то на краю моего восприятия.– И когда я видела их в последний раз, близнюки были счастливы.

– В последний раз, – пролепетала я, хватая кастрюлю непослушными пальцами. Будь бы у меня чуть больше сил, я бы запулила кухонный инвентарь в голову подруженьки. Таких имея, врагов не надо.– Где мои дети?

– В обители властелина тьмы, который не знает твоей маленькой тайны. И я думаю, что сейчас они счастливы. Седов разрешил им сегодня не ходить в школу. А еще у него есть бассейн и кинотеатр в его пентхаусе. Он так им сказал, пытаясь купить за рупь за двадцать. Но, знаешь, что я думаю? Скоро всему этому придет конец. Накроется медным тазом, как все дорогое, что появлялось в твоей обители зла. Так что лежи спокойно, поправляйся и не делай глупостей.

– Да как он смеет им разрешать не ходить в школу? Это же важно.

– Целее будет. Школа, в смысле,– Зайка уложила меня в кровать, поправила одеяло и отобрала кастрюльку. – Ему завтра еще предстоит к директору этого богоугодного заведения идти. Это в его интересах, а то не допустят наших «ангелочков» до занятий. Так придется Егорычу твоему целыми днями наслаждаться их обществом. Интересно, сколько он выдержит? Я ему так и сказала, когда он мне звонил и орал, что тот бабуин.

Я прикрыла глаза, чувствуя, что остатки сил меня покидают. Голова закружилась, как при резком взлете.

– Отдыхай, короче, сожженный кабинет английского, это мелочи. Не твоя теперь забота. Да и я рядом. Если что…– последнее, что я услышала, проваливаясь в бредовый сон. Видимо наконец начали действовать седативные препараты, которые в меня вливают теперь литрами. Бедные мои дети. Бедный мамонт. Господи, дай мне сил не сойти с ума. Впервые за последние семь лет, я вдруг почувствовала себя слабой и беспомощной. Страх, бушующий в крови, растворился в лекарственном безвременье, сменившись тупой апатией.