Глава 7

Глеб Седов и близнецы

– Он страшный. И теперь тебя сожрет,– пискляво хихикнул кто – то над моей головой. Физиономии стало щекотно, а в носу защипало, словно я вдохнул перца, или песка.– Но, хата у дядьки клевая. Жаль, что кинотеатр больше не работает. И бассейн…

– Ты же не собираешься ему об этом рассказывать? Может он не заметит. А потом мы свалим домой, и пусть потом доказывает, что его проектор разобрали мы. А про бассейн… Дурак ты, Вовка. Он может не спит уже и все слышит, – поинтересовался другой голос, гораздо более басовитый.– Смотри, ему идет, правда?

– А ты козлиха,– не остался в долгу пискля.– Он тебя сожрет с кетчупом, да-да.

– Не сожрет. Ему еще в школу ползти, так что… Ой…

Воспоминания вчерашнего дня обрушились на меня ледяной лавиной. Я вздрогнул, открыл глаза и подскочил на кровати, судорожно вспоминая, есть на мне хотя – бы трусы, или я по привычке улегся вчера спать в чем родила меня матушка. А нет, слава богу. Что это на мне? Пижама? Боже, откуда она взялась? Я достал ее из шкафа. Значит Маринка купила это клетчатое уродство. Ее всегда бесила моя привычка спать голым. Сука, жопу делать силиконовую на мои деньги, ее не бесило.

Я огляделся, но Оменов не обнаружил, зато успел заметить закрывающуюся дверь и услышал слоновий топот за ней. Черт, дети, в моих владениях. Я же давал себе клятву, что нога мелких проблем никогда не ступит на порог моей берлоги. Клялся и божился, даже думал сделать вазектомию, чтобы не дай бог не обзавестись орущим, писающимся, воняющим, требующим отдать всего себя его воспитанию, геморроем. Черт, ненавижу детей.

С трудом сполз со скрученной жгутом простыни, и пошатываясь побрел в туалет. Сука, на часах всего семь утра. Какого пса эти личинки не спят? Они же вроде должны еще к верху воронками валяться в постелях и видеть свои зловещие сны про какающих пони, или чего там любят семилетние сопляки?

Сейчас мне больше всего хотелось выпить. Да, да, прямо с утра. Сделать огромный шаг к пропасти алкоголизма, а не вот это вот все. Проходя мимо зеркала, бросил в него затуманенный взгляд, в надежде, что больше не похож на чертова гуманоида, и чуть не пустил в чертовы пижамные штаны, скопившееся за ночь.

–Аааа,– вырвался из моего сжавшегося от ужаса горла, вопль. Вы когда-нибудь видели ктулху? Нет? Черт, я думал меня трудно напугать в принципе, но сегодня я вдруг понял героев хорроров. Из амальгамы на меня уставился чертов ктулху, адский монстр с разноцветными девочковыми резиночками во взъерошенной бородище, в которой проглядывались кроваво-красные губы, вымазанные алой помадой и кирпичный румянец. Но главное глаза. Монстр смотрел охреневшими, выпученными из орбит зенками, густо подведенными угольно-черным, надеюсь, что не фломастером. Эдакий Ктулху – трансвестит, вылезший из самых глубин адского ада. Если я приду так в школу к этим ублюдкам… Черт, в какую школу? Что они там несли эти поганцы?

– Конечно я не пойду в школу,– оскалился я, и порысил в душ.

Через час, смыв с себя шикарный макияж вместе с кусками кожи, клочьями бороды и остатками самообладания, я вышел из спальни. Разодранную на тряпки пижаму, сменил на джемпер, отчего – то валяющийся в кресле, хотя я точно помнил, что его вчера тут не было, и джинсы. Странно, но в бельевом шкафу я нашел только одни трусы, хотя вчера их там точно было несметное количество.

Дети сидели в столовой за накрытым столом, за обе щеки уплетали блины, политые медом и выглядели пасторально и мило.

«Надо же, а они симпатичные даже, может и не так плохо все. Плюшка поправится скоро и заберет своих детишек. Что уж, я не справлюсь с двумя малышами? Легкотня. Если уж эта растыка может. А я ж мужик, я брутальный и злой мачо. Меня боятся конкуренты. А тут два мелких, лопоухих младенчика. Пффф», – подумал я, и почесал поясницу.

– Здравствуйте дети,– растянув губы в подобии улыбки, проорал, чувствуя себя хозяином положения. Детишки повернули в мою сторону вымазанные малиновым сиропом физиономии, и мне показалось, что с их губешек стекает кровь. Моя кровь Организм в районе зада от чего – то позорно поджался. Мотнув головой, отогнал морок и прошел к своему месту во главе длинного стола. – Значит так. Пока вы живете в этом доме, будете следовать его правилам. Оно одно – я не должен вас видеть. Сегодняшний макияж великодушно прощаю. По всем вопросам обращаться к прислуге. В мою комнату не заходить. И почему на завтрак гребаные блины? Эта чертова баба повариха, знает, что я их ненавижу.

– Мы попросили тетю Альбертовну,– пробухтел набитым ртом антихрист мужского пола.

– А вам вот,– придвинула мне тарелку, накрытую клошем девочка.– А блины вы зря не едите. Они вкусные, и уж всяко полезнее, чем ваш огромный вредный бутерброд. Мама говорит, что это первый шаг к гастриту. Но в вашем случае, уже наверное мильенный.

– Очень вредные,– поддержал ее братишка,– от них зубы разрушаются.

– Что ты несешь? – прорычал я, скидывая с тарелки металлический колпак. – От сладкого у тебя скорее все зубы превратятся в гнилушки. А ты вон набиваешь себя сахаром по самую маковку.

– Дяденька, мы к маме хотим,– вдруг тихо сказала малышка, сморщила свой носик, я аж застыл с не донесенным до рта сложным бутербродом, на которые моя экономка Альбертовна большая мастерица. Точнее она не просто прислуга, даже. Скорее уже родственницей стала. С тех пор как меня пригрела. Маменька моя чадолюбием не отличалась, а вот мужчин и огненную воду уважала безмерно. Альбертовна нашла меня на улице, когда мне исполнилось десять и сделала человеком. Я выпал из тоскливых воспоминаний, прямо в реальность, в которой на длинной ресничке девочки висела крупная слезинка и охренел от незнания, как себя вести.

– Мама ваша сейчас немного не в кондиции,– растерянно вякнул я, откладывая в сторону сэндвич.– Ей надо немного прийти в себя.

– Тогда вы пойдете сегодня в школу, – насупился мальчишка, встав рядом с капризничающей девчонкой. Все, у меня начинается мигрень. Эти чертовы исчадья вывели меня из себя очень быстро.– Там немного я переборщил. И это, я не люблю когда Варька плачет. Ясно?

– Ясно. А если я не пойду?– поинтересовался, и почесал бедро. Странно, что это я чешусь постоянно, как шелудивый, только что из душа ведь.

– Тогда придется вам сидеть с нами целыми днями неделю,– хныкнула девочка, как ее там звали? Вера, Вита? Черт, ну за что мне эта мука.

– Ваша мать там вот-вот дуба врежет, а вы тут с вашими капризами,– взвился я. Девчонка открыла рот и заревела басом, парень тихо заскулил. Мигрень превратилась в раскаленную мясорубку, медленно перемалывающую мой мозг.

– Хорошо, хорошо. Я схожу в школу. Только не орите, умоляю. И к маме съхездим, когда ей лучше станет,– прорычал я, снова хватаясь за чиабату, набитую вкусняшками. Я когда злюсь, готов быка сожрать.

Детишки притихли, и как – то странно замерли. Может на стресс у них реакция такая. Уставились мне в рот, и напряженно насупились.

Мать твою, я в школу думал никогда уже не попаду. Черт, это какой – то кошмар.

Впился в булку и… Боль прострелила меня, казалось, до самых пяток. Я вскочил со стула, который с грохотом отлетел к стенке, разбив при этом напольную плитку. Из глаз у меня летели искры такие, что удивительно, что пожара не случилось. Во рту поселился металлический привкус. Бороду залило чем – то горячим. Я заметался по столовой, как загнанный охотниками хищник, завывая, словно сирена оповещения земля воздух. Перевернул стол, и схватив со стола графин запулил его в напольные часы, потеряв рассудок явно. Языком пытался нащупать в это время передний зуб, новый, за которые заплатил американскому лепиле огромные деньги. Зуба не было, язык проваливался в яму размером с Марианскую впадину. «Черт, как же я в школу пойду. Маску что ли взять у толстой? Ясно теперь, почему у нее в запасе столько чертовых намордников»– откуда – то из темных глубин безумия выплыла мысль, которая заставила меня остановиться.

– Я ж говорил, для зубов вредно,– пискнул мерзкий сопляк и ломанулся к выходу из столовой. Девчонка бросилась за братишкой. Скорости этих мелких тварей мог бы позавидовать среднестатистический гепард. Я обвалился на пол, и застыл в позе эмбриона, прижимая к груди сэндвич, который так и не выпустил из сведенных судорогой пальцев.

– Глебушка, что произошло? – голос Альбертовны звучал испуганно, а мне совсем не хотелось ее расстраивать.– Господи, где детишки? Что ты сотворил? Бедные малыши. Ты напугал их, наверное до жути. Мальчик, да что с тобой?

– Они не детишки, а я не мальчик. Мальчики уже пописали и спят, поняла? – с трудом разлепив губы прошептал я.– Альбертовна, они меня убьют. Они…

Я наконец-то откинул от себя сэндвич, который отлетел с металлическим лязгом. Из булки выкатилась огромная гайка.

– Эти малыши – посланники дьявола.– Я клянусь.

–Себя то вспомни. Сколько раз я к директору твоей школы ходила. А ремонтов сколько оплачивала? Знаешь, а девочка на тебя похожа,– хмыкнула моя вторая мама, обтирая мою бороду полотенцем, смоченным в дезинфектанте,– даже взгляд такой же. Я грешным делом подумала…

– Не приведи господи. Не неси ерунды. Совсем с ума сошла под старость лет? У меня не будет детей никогда, поняла старая? – прорычал я. – Приготовь мне костюм.

–Поняла, как не понять. Куда ты собрался, то, болезный? – вздохнула Альбетовна.– Похож ведь на бомжа с вокзала. Вон распухло лицо все.

– В школу меня вызвали. Надо обязательно мне в школу. Может их там сгноят на занятиях, если удастся договориться. А потом заеду к матушке этих Оменов. Кстати, ты не знаешь, где продают маски?

– Какие, детские. Ты умом двинулся? – напряженно спросила экономка.

– У меня есть,– раздался звонкий голосок от двери. Я вздрогнул, и вдруг почувствовал нестерпимый зуд. Задница, пах, бедра, казалось что меня отхлыстали крапивой. Заерзал на полу, пытаясь унять нестерпимый свербеж.

– Давай детка, и иди пока поиграй с сестричкой. Во дворе можно побегать,– ласково улыбнулась МОЯ Альбертовна.– Какая красивая масочка. Это Варюшина?

– Мамина,– вздохнул мальчишка, понурив пятнистую головешку. Черт, у него как у меня пятна на его зловеще – гениальной маковке. – Ладно, мы это… Простите, короче. Не будем так больше.

Паренек ушел. Я взревел, запустил руку в штаны и начал чесаться, желая содрать с себя кожу. Альбертовна стыдливо отвела глаза, когда я вскочив на ноги, как ужаленный, содрал с себя штаны вместе с трусами, схватил валяющуюся на полу вилку и начал драть ею кожу, пытаясь сбить адскую почесуху. Потом сорвался с места и ломанулся в свою комнату. Влетел в душевую, пустил кипяток. И наконец выдохнул, когда огненные струи ударили в мою разодранную на британский флаг задницу. Я привалился спиной к мокрому кафелю, мечтая остаться тут навсегда, или утечь в водосток. Что – то привлекло мое внимание. Маленький пакетик, валяющийся на дне душевой кабинки. Подхватил его пальцами и уставился на надпись «Чесоточный порошок», сделанную на английском.

– Это война, – тихо прохрипел я.– Не прощу тварей.

Прасковья

– Что ты тут делаешь? – простонала я. Вот уж кого мне действительно не хотелось видеть, так это моего несостоявшегося муженька. Странно. Но совсем недавно я готова была поддаться на его ухаживания и ступить в одну и ту же реку второй раз. Ну да, я смогла себя убедить, что люди меняются с течением времени. Гришка хорошо относится к моим детям, красиво ухаживает за мной. И вообще, показалось, что я за ним смогу себя чувствовать, как за каменной стеной. Так почему же теперь я уверена, что мне это все просто показалось? Оказалось – показалось. Ха – ха.

– Знаешь, я думал, что первым должен узнавать, что мою любимую женщину ранили. И где мои дети? – черт, голос какой у него неприятный, визгливый. Я скривилась, как от зубной боли, принимая подношение. Сто пудово в пакете яблоки, при чем не самые хорошие. При всех своих положительных качествах, Гришаня ужасный жлоб. – Там фрукты, наши – без химии и ГМО,– подтвердил мои догадки «любящий» мужчина. Сейчас я вижу, что он обрюзг, полысел. Черт, почему я не замечала этого неделю назад, когда чуть не повелась на его велеречивость…

– Это не твои дети, Гриш. И ты это знаешь,– устало вздохнула я, отбрасывая потрепанный пакет на тумбочку возле кровати. Гришке явно не понравилось мое отношение к его гостинцу.– Неужели тебе это не неприятно? Хотя, о чем это я. Это ведь ты мне изменил прямо перед свадьбой.

– Детка, мы же давно вместе. Ну зачем ты? Кто старое помянет…– черт, ну почему меня сегодня так бесит все в этом лощеном, гладко выбритом, каком – то прилизанном мужике. Я даже пропускаю момент, когда от подтыкания под меня казенного одеяла, она переходит к тому, чему мой организм сопротивляется из последних сил. И липкие губы, покрытые слоем гигиенической помады, скользящие по моей щеке к моим губам вызывают приступ тошноты и паники. Пытаюсь отстраниться, но Гришка удерживает меня за плечи. – Неделю назад ты была не против, – страстно выдохнул мне в рот бывший женишок.

Да, не была. И даже думала, что так будет правильно. И что детям нужна крепкая мужская рука. И я бы могла потерпеть. Не знаю, что вдруг изменилось. Но я сейчас поняла, что не смогу жить с ним, и делить постель, и каждый день его видеть и терпеть вот такие прикосновения.

– Гриш, пусти. Ну пусти же,– прохныкала я, понимая, что просто не смогу справиться сейчас с насильственными ухаживаниями.– мне больно.

– Да брось, детка. Тебе же нравится,– ухмыльнулся чертов придурок.

– Ты не слышал, что сказала дама? – словно гром среди ясного неба прозвучал дикий рев, со стороны двери. Я вздрогнула и попыталась сжаться до размера микрона. Господи, ну почему я больше не в реанимации? Есть же какие – то программы защиты пациентов. Или это не у нас? Почему в эту больницу могут проникнуть и конные и пешие? Разве я много прошу? Немного покоя и счастья.– Не видишь, что миледи тошнит? И я ее понимаю. Меня тоже немного мутит от увиденного. Отойди от бабы, черт.

– Это еще кто? – так и не отлипнув от меня, спросил глупец Гришаня. Даже головы не повернул в сторону, похожего на разъяренного носорога Седова, отчего – то прикрывшего троллью свою физиономию маской, с изображением… Боже. Я зажала руками рот, и попыталась скрыть за натужным кашлем истерический смех.– Я не понял, кто там такой бессмертный? И что с тобой, ты похожа на перезревший баклажан? Тебе плохо? Позвать врача? – продолжил рыть себе могилу адвокат Григорий Палыч.

– Да, ее блевать кидат от дураков, которые слов не понимают,– проревел мой начальник. А я едва не свалилась в обморок. От сдерживаемого смеха и кашля рана разболелась адски. На маске огромного мамонта, был изображена морда ржущего, разноцветного единорога, ощеривший, отчего – то золотые, зубы. Выглядело это так, словно не милая лошадка скалит зубы, а миллиардер и меценат, стоящий в дверях, с налитыми кровью глазищами и бумажным пакетом с логотипом известнейшего в городе ресторана. Это точно дело рук моих детей. Масочка меняется от тепла, вызываемого дыханьем. Бедный Глеб Егорович и не подозревает сейчас, что выглядит как конь Буденного, сменивший ориентацию.

– Я не понял, это что за бессмертный?– Гришаня наконец соизволил обернуться, и то что он увидел ему явно не понравилось. Потому что храбрый адвокат существенно сбледнул с лица, увидев своего оппонента. Но и заднюю давать было не комильфо.– Вы почему лезете в наши с невестой отношения?

– С невееееестой? Что ж ты не сказала, вишенка, что скоро в эксплуатацию войдешь? Я бы подготовился, подарок начал к свадьбе подбирать, – протянул Седов, опалив меня презрительным взглядом.– Миксер вас устроит? Хотя, что это я. Кухонный робот, не меньше.

– Нет, мы не…– проблеяла я, желая прямо тут прибить идиота Гришку. – Глеб Егорович, это не то что вы…

– Да мне по хрену,– прорычал Седов, скинул с тумбочки пакет с яблоками и водрузил на него свой, исходящий умопомрачительными ароматами цыпленка и овощей сти фрай – моих любимых.– Я заехал по пути в школу. Вы знали, что оказывается, директор нищебродской школы, в которых учатся ваши антихристы, состоит на учете у психо – невролога? И он туда приписался первого сентября сего года, когда ваши черти впервые подожгли туалет. Господи, кто вам принес эту гниль?– спросил Седов, рассматривая рассыпавшиеся по полу мелкие яблоки.

– Они экологически чистые,– вздохнула я.

– Они пердически гнилые,– рявкнул Седов.– Ешьте уже нормальную пищу, пока не остыла, и не притворяйтесь тупицей.

– Кто вам дал право, так разговаривать с моей невестой? Боже. Как ты могла, Параскева, доверить наших ангелочков этому варвару? – вставил наконец реплику Гришаня. Вот бы встать, сжать пальцы на его шее и …

– Ах. Да, жених. Совсем забыл. Твоя невеста торчит мне ремонт машины, моральный ущерб и стоимость зуба,– издевке в голосе моего начальника позавидовала бы сама ехидна. – Кстати, Параскева, ваш баланс снова ушел в минус. И я ухожу. Можете продолжать целоваться. Эй, жених, адских детишек можешь забрать. Они мне настоиграли до чертей ангелочки ваши. Я в жизни никогда ботинки не проверял, прежде чем их обуть.

– Я через три дня их заберу, у меня дела есть неотложные,– жалко пролепетал Гришка. Черт, да он и не думает заниматься моими близнецами. Все его обиды были просто понтами, показухой. В этом весь он. Знал, что я откажусь. Смешно. Нет, не буду я за ним, как за каменной стеной. Даже как за гипсокартонной перегородкой тут не пахнет.

– Глеб Егорович, все не так совсем. Он мне не жених. Пожалуйста… Маска… Вообще – то, это меня из-за вас чуть не убили, – ну вот зачем я унижаюсь? Он же ненавидит меня, ясно ведь. Может потому, что не хочу, чтобы этот мерзкий сноб думал обо мне черте что? Да какая мне разница, в принципе. Я же женщина, и у меня есть мужчина, которому я нужна. И … Но почему мне так хочется, чтобы ушел проклятый Гришка, а этот несносный мамонт остался? Какой – то ненормальный стокгольмский синдром, наверняка.

– Да пошли вы, любовнички. Этому хлюсту я б не то что детей, псину дворовую бы не доверил, он на маньяка похож,– рыкнул Седов, резко развернулся и стремительно направился к выходу.– Щенков твоих, я воспитаю по своему, как надо. Так что потом не орите. Адьос. Жидкий у тебя жених, Параша.

– Это говорит человек, с мордой армянского коня,– выкрикнул в спину мамонта Гриня. Седов замер на пороге, явно раздумывая вернуться и согнуть придурка в бараний рог. Но видно решил не марать руки. Выбил дверь ногой, и исчез из виду. Черт, я расстроилась. А еще мне стало страшно за детей. И я наконец то прозрела.

– Гриш, уходи,– прошептала я женишку, ухватившему пакет, принесенный Седовым, брезгливо, двумя пальцами.– И еду оставь. Я проголодалась. А яблоки унеси, меня тошнит от них.

– Я приду завтра.

– Не стоит,– вздохнула я.– Я не буду твоей невестой, не хочу за тебя замуж, и дети только мои.

– А еще богатый мужик на горизонте,– оскалился Гришаня, – вот только ты экстерьером не вышла. Пожалеешь, сто раз.

– Не пожалею, Гриш, мы с тобой слишком разные. А Седов просто мой начальник. И мне он совсем не нужен. Только вот и ты тоже мне не нужен. Прости.

– Всю жизнь проживешь одна, ты в зеркало то себя давно видела? Королева блин,– пакет с яблоками упал мне на живот. Я дернулась, взвыла от боли.

– А вот фигушки, -ухмыльнулась я, вот еще этому козлу показывать свою слабость. Я никогда не буду одна. У меня есть дети. Мои дети.