Глава 28 · Последнее предупреждение

Утро какое-то странное, слишком тихо.

Обычно по утрам дом гудит — кто-то кричит, кто-то ищет носки, Артём хлопает дверями, Алиса спорит с Полиной из-за девчачьих штучек. Сегодня все двигаются осторожно, будто боятся что-то задеть.

Я стою у окна с кружкой кофе и смотрю во двор. Кофе уже давно остыл, но я всё равно держу кружку в руках — просто чтобы чем-то занять пальцы.

Элина возится у плиты.

Полина сидит за столом и медленно размешивает кашу. Не ест — просто гоняет ложкой по тарелке.

— Ешь нормально, — говорит Элина.

Голос у неё усталый. Несмотря на относительно спокойную ночь, напряжение, испытанное накануне, сказывается.

Старшая дочь пожимает плечами.

— Я ем.

Никто не смотрит друг на друга.

События вчерашней ночи всё ещё подвешены в воздухе. Полиция, вопросы, травма, дети, которые смотрят на нас так, будто мы должны объяснить, что происходит с их жизнью. А мы и сами не знаем ни черта.

Телефон на столе начинает вибрировать.

Жена смотрит на экран и сразу понимает, кто это.

Осторожно берёт трубку.

— Да… Понятно… Хорошо.

Кладёт телефон и несколько секунд молчит. Но я уже знаю. Я ждал их звонка.

— Опека?

Она кивает.

— Нам нужно быть сегодня в одиннадцать. — Пожимает плечами. — Быстро они, однако, когда не надо…

Полина поднимает голову.

— Меня тоже вызвали?

— Нет, — говорю я слишком резко. — Тебя никто никуда не вызывает.

Полина снова смотрит в тарелку.

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение на всё сразу: ситуацию, себя, дом, который окончательно перестал быть семейным гнездом.

* * *

Кабинет опеки я помню, мы уже были здесь. Тогда всё казалось формальностью, чем-то далёким. Это всё было не про нас. Думал пронесёт, думал запугивают.

Сейчас — нет.

Каким я был дураком, что не отнёсся с полной серьёзностью ситуации.

Инспектор сидит за столом и листает папку.

— Проходите.

Мы садимся напротив.

Звонарёва не торопится говорить. Перелистывает бумаги, делает какие-то пометки.

Я чувствую, как Элина рядом едва заметно перебирает руками ткань брюк на бедре. Она так делает, когда нервничает.

Наконец, инспектор поднимает глаза.

— Ситуация у вас сложная.

Я киваю.

— Мы понимаем.

Она смотрит на меня внимательно.

— Правда, понимаете?

Я ничего не отвечаю.

Эльвира Марковна кладёт перед нами несколько листов.

— Первое обращение: кража и вызывающее поведение. Второе происшествие: дети разгуливают в позднее время по торговому центру без сопровождения. Жалоба из школы на регулярные драки и неуспеваемость. Мне продолжать? Перечислять можно долго…

Она говорит спокойно, без эмоций, но от этого только хуже.

— Это была глупость. Они просто пошли подождать в соседний торговый центр, хотели отвлечься от больничных стен, пока мы были с младшим сыном в травмопункте.

Инспектор качает головой.

— Их нашли сотрудники полиции! Одних после 22:00! Это очень строгий проступок, и вопросы здесь только к вам.

В кабинете становится тихо.

Я пытаюсь держать голос ровным.

— Мы разберёмся с этим.

Звонарёва смотрит на меня несколько секунд.

— Вам нужно не разбираться. Ситуация выходит из-под контроля, и если ранее и можно было отделаться парой проверок, то сейчас уже мы вынуждены принять более серьёзные меры. — Она закрывает папку. — Ваше дело находится на контроле у комиссии.

Элина поднимает голову.

— Что это значит?

Инспектор отвечает сразу.

— Это значит, что при обнаружении дополнительных происшествий материалы будут переданы в суд.

Я сначала даже не понимаю.

— В суд?

— Да.

Элина спрашивает тихо:

— И что тогда?

Инспектор смотрит на неё прямо.

— Тогда суд будет решать вопрос об ограничении или лишении вас родительских прав.

То, что нам озвучивают тяжело осознать.

Я чувствую, как в груди что-то холодеет и в то же время всё клокочет от гнева.

— Подождите, — говорю я. — Наши дети живут в нормальной семье, в нормальных условиях. Это какой-то бред, мы же не наркоманы или алкоголики!

— Тем не менее — отвечает она спокойно, разводя руки. — Но сейчас мы видим системную проблему. Решать её вам. Или продолжать пребывать в своих иллюзиях о том, что всё в порядке.

Я смотрю на папку на её столе.

Элина говорит:

— Мы всё исправим, только скажите нам, как можно улучшить ситуацию. Я на всё готова!

Инспектор вздыхает.

— Какая интересная формулировка… — Стреляет в меня взглядом. — Я очень рассчитываю на то, что вы оба проявите сознательность. Поверьте, мне не доставляет удовольствие изымать детей из семей. — Она снова открывает папку и делает запись. — Мы снова осмотрим ваш дом, на предмет устранения замечаний. Получим характеристику от вашего семейного психолога. Также запросим справки из школы и сада. Будет всё хорошо — обойдёмся предупреждением. Будет серьёзный инцидент — передаём дело в суд.

Я спрашиваю:

— Что считается серьёзным?

Она отвечает коротко:

— Всё.

Мне вдруг хочется засмеяться от абсурдности. Но я не смеюсь, не до шуток, просто киваю.

— Понятно.

Она закрывает папку.

— Тогда работайте над ситуацией.

Разговор закончен.

* * *

Когда мы выходим на улицу, холодный осенний воздух бьёт в лицо.

Люди идут мимо, разговаривают, кто-то смеётся. У них обычный день.

Я стою на ступеньках и смотрю на дорогу.

Элина рядом молчит. Потом тихо говорит, прикоснувшись к рукаву куртки:

— Андрей…

Я поворачиваюсь. Жена смотрит на меня так, будто боится услышать ответ.

— Они правда могут забрать детей?

Я несколько секунд ничего не говорю. Думаю. Мне бы хотелось обнадёжить любимую женщину: сказать — нет, убедить, что это всё формальности. Но Звонарёва права — этим я только подпитаю наши иллюзии.

Но я не могу. Мы должны посмотреть правде в лицо.

— Не знаю, — говорю я.

Она закрывает глаза. Я вижу, как у неё дрожат пальцы, а в уголках глаз копится слеза.

— Но мы узнаем. Найдём адвокатов и со всем справимся. Послушай, Элина, — Беру её лицо в руки. — я никому не позволю забрать наших детей.