Глава 29 · Виноваты

К вечеру того же дня дом снова наполняется звуками, но это уже не та обычная домашняя возня, от которой устаёшь и раздражаешься. Тишина почти зловещая, этакое затишье перед бурей. Катерина привозит детей из школы и садика, помогает Алисе снять куртку, шапку, по привычке спрашивает, не нужно ли ещё что-то сделать, но по лицу Элины, наверное, понимает, что лучше исчезнуть быстро и незаметно.

— Я тогда пойду, — говорит она тихо. — Если что, на связи.

— Спасибо, Катя, — отвечает Элина.

Я стою в прихожей, принимаю у Артёма рюкзак, и он вдруг так испуганно на меня смотрит, будто я не отец ему, а директор школы, к которому вызвали после драки. Полина проходит мимо нас молча, скидывает ботинки так, что один улетает под банкетку, и сразу идёт к лестнице.

— Стоять, — громко рявкаю я, не в силах сдерживать эмоции.

Она оборачивается медленно, с таким лицом, от которого у меня в последнее время внутри всё сводит. Слишком взрослым для четырнадцати лет лицом, слишком колючим.

— Мы вечером поговорим, — добавляю уже спокойнее. — Все вместе.

— О чём ещё? — бросает она. — Мало сегодня поговорили?

— Полина, — тихо, но жёстко говорит Элина. — Не начинай.

— А я не начинаю. Это вы всё время начинаете.

Она уходит наверх, и по её походке видно — ждёт, чтобы её остановили. Но у меня нет сейчас ресурса на словесные перепалки через лестницу. Артём вжимает голову в плечи, Алиса смотрит то на меня, то на мать, и я понимаю, что этот разговор нельзя откладывать до ночи. Если отложим — расползётся, как всё у нас расползается. Сначала в мелочь, потом в катастрофу.

— Сначала ужин, — говорю я. — Потом сядем и поговорим.

Никто не спорит.

Это тоже нехороший знак.

* * *

За ужином почти неслышно звона ложек. Даже Егор, как назло, сидит в своём стуле тихо, только ковыряет кукурузу, жуя по одному кусочку, и временами недовольно мычит. Обычно Алиса рассказывает что-нибудь про садик, Артём гремит стаканом, Полина сидит в телефоне и получает замечания. Сегодня все едят как в гостях у чужих людей.

Элина ставит на стол чайник и поворачивается ко мне.

— Может пора? — спрашивает вполголоса.

— Да.

Я сам не знаю, почему от одного этого короткого слова во рту становится горько.

Когда дети заканчивают есть, я прошу:

— Давайте все немного соберёмся с мыслями, есть пара моментов, которые нам нужно обсудить. Это займёт пять -десять минут.

— На десять, — мрачно говорит Полина, вставая со стула.

— Хоть на пятнадцать, — отвечаю. — Сядь уже.

Я прокашливаюсь, хотя горло у меня не болит.

— Давайте без вранья и без истерик. Нам надо понять, что вообще произошло вчера. И зачем.

— Всё уже произошло, — тихо говорит Полина. — Поздно понимать.

— Непоздно, — резко отвечаю я. — Пока вы дома, а мы ваши родители, непоздно.

Она поворачивается ко мне.

— А надолго мы дома?

Элина дёргается, как от пощёчины.

— Поля, не надо.

— А что не надо? — Полина вдруг вспыхивает, заводится с полуоборота, как сухая трава от искры. — Что именно не надо? Не говорить правду? Не замечать, что вы друг с другом не разговариваете? Что мама всё время плачет или орёт, а папа вечно где-то не здесь? Что бабушка твердит про опеку, полиция нас уже знает в лицо, а вы всё делаете вид, что это просто тяжёлый период?

— Полина, — говорю я медленно. — Следи за тоном.

— А ты следи за семьёй, пап.

В комнате становится очень тихо. Даже Алиса перестаёт возиться с зайцем и смотрит на сестру круглыми глазами.

У Элины белеют пальцы на столе.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — шепчет она.

— Нет, мам, это вы не понимаете. Вам кажется, что если проблему не озвучивать, то мы тоже ничего не видим. А мы видим. Всё.

Я хочу ответить, жёстко, сразу, осадить. Как отец. Как взрослый. Но в её голосе столько не подростковой наглости, а какой-то измученной правоты, что слова застревают.

Элина первой не выдерживает.

— Мы не забыли про вас. И проблемы обговариваем.

— Правда? — Полина усмехается. — Тогда почему я всё время чувствую, что мешаю? Почему Артём постоянно виноват во всём? Почему Алиса уже шёпотом спрашивает, опять ли вы будете ругаться ночью? Почему, когда нас забрали в участок, бабушке было страшнее, чем вам?

— Прекрати, это неправда. — выдыхаю я.

— Нет, не прекращу. Вы хотели честно? Давайте честно. Вы оба разрушили дом. А теперь делаете вид, что это мы плохие.

Элина закрывает лицо ладонью. Не рыдает, не всхлипывает — просто сидит так несколько секунд, как человек, которого ударили под дых. Я чувствую, как во мне поднимается злость. Не на Полину даже. На эту ситуацию, где ребёнок говорит вещи, которые в нормальной семье вообще не должны жить у него в голове. А также понимаю, что это не её мысли. Спасибо маме — она отлично промыла мозги не ребёнку.

— Хорошо, — говорю я. — Мы услышали твою версию. Теперь моя очередь услышать вас всех. Кто предложил ехать в торговый центр?

Никто не отвечает, а Артём так низко опускает голову, что подбородок почти упирается в грудь.

Я сразу всё понимаю.

— Артём?

Он шмыгает носом.

— Я.

Элина медленно поворачивается к нему.

— Ты?

Он кивает, не поднимая глаз.

— Это была не Полина, — бормочет он. — Я предложил.

Полина сразу вскидывается.

— Не ври, я согласилась.

— Потом согласилась! — срывается Артём. — А предложил я!

Он вдруг краснеет весь — шею, уши, даже веки. И в этом своём отчаянном стыде выглядит таким маленьким, что у меня внутри что-то ломается.

— Ну и зачем? — тихо спрашиваю я.

Он молчит.

— Артём, — уже мягче говорит Элина. — Посмотри на меня.

Он поднимает глаза, и я вижу в них такую панику, будто мы сейчас решаем его судьбу, оставлять его в семье или нет.

— Я не хотел… — начинает он и сглатывает. — Я не хотел, чтобы в полицию. Я просто думал…

Он запинается.

— Что ты думал? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня, потом на мать.

— Что если мы придумаем способ, как вас помирить, найдём подарок, подстроим вам сюрприз, то вы помиритесь, и всё станет как раньше.

Элина тихо ахает и прижимает ладонь ко рту. Алиса начинает моргать часто-часто, а потом подползает ближе к матери, цепляется за её руку.

— А потом мы подумали, что вы надолго, и решили зайти в кинозал, так как он работает допоздна, а торговый центр уже закрывался. Я не хотел, чтобы всё так, — шепчет Артём. — Вы же всё время отдельно. Даже когда дома оба, всё равно отдельно. А я подумал, если выгорит, вы опять будете вместе.

Он уже не договаривает, потому что голос у него ломается.

Полина отворачивается и яростно трёт глаза кулаком, будто ей просто что-то попало.

У меня в груди разливается тяжёлое ощущение стыда. Это не дети устроили катастрофу. Это мы довели до того, что ребёнок решил спасать нас побегом в торговый центр.

Элина поднимается первой. Осторожно, будто боится спугнуть дичь на охоте. Подходит к Артёму и присаживается перед ним на корточки.

— Сынок…

Он сразу начинает плакать — негромко, не в голос, а как-то сдержанно и от этого ещё страшнее. Плечи ходят ходуном.

— Я не хотел, мам, правда. Я хотел как лучше.

На этих словах я невольно смотрю в сторону окна и почему-то думаю о собственной матери. О том, сколько беды можно натворить с этим прокля́тым «как лучше».

Жена обнимает Артёма, прижимает его к себе, гладит по голове.

— Я знаю. Знаю, мой хороший.

Полина встаёт и, не глядя ни на кого, выходит из комнаты.

— Полина! — окликаю я.

— Отстань! — бросает она с лестницы. — Я сейчас не могу.

И хлопает дверью комнаты.

Алиса тоже начинает скулить просто потому, что все вокруг слишком напряжённые. Я беру её к себе на колени, она утыкается мне в шею горячим лбом.

— Мы что, теперь все в тюрьму пойдём? — шепчет она.

— Нет, — говорю я сразу. — Нет, солнышко.

— А в детдом?

— Нет, — повторяю я, и сам слышу, как глухо звучит мой голос. — Никто никуда не пойдёт.

Элина поднимает на меня глаза. В них вопрос, страх, усталость и ещё что-то, чему я сейчас не могу подобрать название. Может, надежда. Может, просьба не врать детям, если сам не уверен.

Я смотрю на Артёма.

Он вытирает лицо рукавом, пытается успокоиться, но дышит всё равно рвано. И вдруг говорит почти шёпотом:

— А вы разводитесь из-за меня?

Вот оно. Вот тот вопрос, который, наверное, висел в этом доме уже давно, просто никто не решался произнести его вслух.

Элина закрывает глаза. Я вижу, как у неё дрожат ресницы.

А я понимаю, что должен ответить первым. Максимально правдоподобно, а главное, правильно. Так, чтобы он поверил. Даже если я не знаю ответа на этот вопрос.

Только правильных слов у меня нет.

— Нет, — говорю я наконец. — Не из-за тебя.

— А из-за кого? — шмыгает носом Артём.

Я тру ладонью подбородок, чувствуя, как неприятно колется щетина.

— Из-за нас, — отвечаю я честно. — Потому что мы с мамой долго делали вид, что всё нормально, когда уже было ненормально. Но вы в этом не виноваты. Ни ты. Ни Полина. Ни Алиса. Никто.

Элина тихо добавляет:

— И Егор тоже.

Артём смотрит то на неё, то на меня, будто проверяет, не врём ли.

— Точно?

— Точно, — говорю я.

Это единственное, в чём я сейчас уверен абсолютно.

Он кивает, но облегчения на его лице нет. Только тотальная усталость. Слишком тяжёлые эмоции он сейчас переживает для восьмилетнего мальчишки.

Я поднимаюсь и ставлю Алису на пол.

— Так. Значит, слушайте меня все.

Надеюсь, что Полина это тоже услышит. Ну или младшие ей скажут.

— Мы с мамой сами разберёмся со своими проблемами. Это не ваша работа. Не ваша обязанность. Никого спасать, мирить, проверять, подталкивать к действиям не нужно. Вы — дети. Ваша задача — учиться, отдыхать и слушаться старших. Поняли?

Артём кивает. Алиса тоже.

Сверху не доносится ни звука.

Элина выпрямляется, вытирает глаза и уже более твёрдо говорит:

— И если вам страшно, плохо, непонятно — вы говорите нам. Не бабушке, не подружкам, не кому-то ещё. Нам. Даже если мы злые, уставшие, занятые. Всё равно нам. Мы постараемся помочь и поговорить с вами.

— А если вы опять будете ругаться? — спрашивает Алиса.

— Значит, будем учиться ругаться так, чтобы не задевать вас.

Тишина в комнате становится другой. Как будто потихоньку напряжение отступает.

Я поднимаюсь наверх к Полине сам. Стучу.

— Открой.

— Не хочу.

— А я хочу, — говорю я. — Открой, пожалуйста.

Через пару секунд дверь всё-таки приоткрывается. Полина стоит с красными глазами и злым лицом, как будто злость — единственное, что не даёт ей расплакаться снова.

— Чего?

— Ничего особенного. Хотел сказать, что ты тоже ни в чём не виновата.

Она усмехается криво.

— Смешно.

— Нет. Не смешно. Мы тебя любим. Ты для нас важна. И если нужен разговор — приходи к нам.

Я стою в дверях не заходя. Даю ей пространство, как советовал когда-то какой-то умный психолог, фамилию которого я не помню.

— Ты не обязана быть взрослой раньше времени, Поль.

— А кто-то обязан? — тут же огрызается она.

— Я, например.

Она фыркает, но уже не так зло.

— Поздновато спохватился.

— Согласен.

Мы молчим.

Потом она тихо говорит, почти в сторону:

— Когда Артём предложил, я подумала, что если нас не станет рядом, вы заметите.

— Ты права. Заметили, мы это всегда замечаем. — отвечаю я. — Но прошу, больше так не надо. Пожалуйста.

Она кивает, едва заметно.

Я спускаюсь и застаю Элину на кухне. Она стоит у раковины с сыном на руках, смотрит в темноту за окном. Не моет ничего, не двигается — просто стоит.

Я подхожу, встаю рядом.

— Уснули?

— Почти. Артём с Алисой в нашей комнате. Сказали, боятся одни.

— Пусть будут.

Она кивает.

Пару секунд мы молчим. Забираю сына к себе на руки.

Потом Элина тихо говорит:

— Я не знала, что всё настолько плохо.

Я тоже смотрю в окно. Там отражаемся мы — бледные, уставшие, чужие и всё-таки пока ещё рядом.

— Я тоже, — отвечаю честно.