Глава 21

Мы на выезде из города. Давид оборачивается с переднего сиденья. Смотрит на меня настороженно, о чем-то задумавшись.

— Дайте сюда мобильный. — Протягивает широкую сильную ладонь.

Как с таким спорить? Повинуюсь, чтобы только не навредить нам с Кирой.

Замятин, насупив брови, возвращается в исходное положение и, открыв окно, просто выбрасывает телефон на дорогу.

— Вы с ума сошли! Это была последняя модель айфона! — я аж задыхаюсь от возмущения.

— Не в деньгах счастье, — смеется дед, комментируя произошедшее и по-пижонски покручивая руль.

— А нельзя было это как-то обсудить это со мной?! — ору почти так же громко, как моя дочь. — Зачем так радикально?!

— Это самый действенный способ, так он не сможет нас отследить. — Встречаемся глазами в зеркале заднего вида.

И я отворачиваюсь первой. Всю дальнейшую дорогу я успокаиваю Киру, пытаясь угомониться сама. Я понимаю, что Замятин у нас отвечает за безопасность, а телефон может выдать наше местоположение, но можно было бы просто отключить его или выколупать сим-карту.

Наконец-то мы добираемся до места, подъезжаем к дому с низким палисадником и белоснежными ставнями. На окнах чистенькие шторы и цветы в горшках. У калитки лавочка и две яблони, побеленные до середины ствола.

Нас встречает пожилая женщина в телогрейке.

— Это как это, Давидушка?! Кто это? — охает она, переваливаливаясь с ноги на ногу и поправляя хвосты платка под подбородком.

Замятин вкратце объясняет. А дед снова шутит:

— Он украл семью московского олигарха, думая, что так можно.

Не могу сдержать улыбки, подхватываю Киру на руки, она скулит, что хочет домой.

— Пфу на тебя, Борис, уверена, это по делу. Правда, внучок?

В это время я изо всех сил стараюсь избегать взгляда Давида. А он берет сумку здоровой рукой и становится за моей спиной.

— Только не говорите, Эвелина, что вы все еще дуетесь на меня из-за какого-то там телефона.

— Вообще-то, там вся моя жизнь: фотографии, видео, первые шаги Киры, ее песня для бабушки, все мои пароли и социальные сети.

— Ага, а еще номер любимого мужа. Сейчас бы успокоились немного и начали бы названивать, — смотрит на меня искоса, обгоняя.

— Это еще к чему? — кидаю ему в спину.

Вот что за бред?! Естественно, я не могла разлюбить Богдана по щелчку пальцев. Это понятно, все же мы до сих пор муж и жена. Но неужели начбез не помнит, как из-за этого гада я чуть было не сиганула с моста и просидела взаперти трое суток? Я совершенно точно не собиралась ему звонить.

— Мама, я хочу спать, — широко зевает Кира, укладывая голову мне на плечо.

— Знаете, Замятин, у меня насчет вас весьма противоречивые чувства. Иногда я вам ужасно благодарна, но порой мне хочется прибить вас.

— Не допрыгнете, Эвелина Евгеньевна.

Качаю головой, обалдев от такого хамства. А я еще что-то к нему почувствовала. Да он же невоспитанный мужлан! Плебей и грубиян!

— А еще есть хочу! — возмущается Кира. Под ногами вьется черный пес. — И боюсь эту собаку.

— А ты картошку чистить умеешь? — уже на крыльце обращается к моей дочери Замятин, ставит сумку, чтобы открыть для нас обеих дверь в дом.

Дед исчез в сарае с дровами, а бабушка Замятина зачем-то поковыляла за дом.

— Да! Я все умею! — гордо заявляет ксерокопия моего мужа и, спрыгнув с рук, без спроса бежит в дом.

Вешаю свою куртку и куртку дочери на крючок у двери. Но войти не решаюсь, мнусь на пороге. Замятин оборачивается, игриво приподнимая правую бровь.

— Мне вас разуть и перенести через порог?

Фыркаю, как злая кошечка. Вздыхаю. Закатываю глаза.

— В отличие от вас, Давид Всеволодович, я по чужим полкам и шкафам не шарюсь.

— Надо было вас вместе с телефоном в окно выкинуть, — жестко шутит Давид и сам смеется, а я скидываю сапоги и, толкнув его плечом, иду вслед за дочкой.

Он продолжает ухмыляться. Мы как малые дети, ей-богу.

— А где нам можно руки помыть, стендапер вы наш с охранно-безопасным уклоном?

Не дождавшись ответа, зову дочь:

— Кира, ты куда побежала, ау?! — Не обнаружив свою малышку, возвращаюсь обратно, стараясь держать невозмутимо-строгое лицо.

— В огороде есть колодец, — хриплым тоном поясняет начбез.

Всплеснув руками, иду обратно, к выходу. Да он издевается!

— А нельзя было раньше сказать? До того, как я разулась! — застреваю напротив него в коридоре.

Замятин настолько огромный, что мне приходится буквально протискиваться мимо.

— Я пошутил, — улыбнувшись уголками губ, хватает меня за запястье, останавливая. — Здесь есть водопровод и раковина в ванной, ну и на кухне. Хозяйственное и туалетное мыло, а также зубной порошок.

В коридоре темно. А я испытываю неправильную и очень бурную смесь чувств, происхождение которых не могу объяснить. Даже не знаю, как огрызнуться в ответ, потому что встречаюсь с ним взглядом и мне становится неловко. Пауза затягивается.

— А изолента? У вас тут изолента имеется? Мне нужно заклеить кое-кому рот.

Замятин ухмыляется еще сильнее, при этом окидывая меня оценивающим взглядом.

— Вот были бы вы такой дерзкой все время, Эвелина Евгеньевна, муж бы не загулял.

Вытягиваю свою руку из его мощной лапищи. Несмотря на то что мы в деревне и тут все буквально пропитано кислородом, я почему-то задыхаюсь. А еще меня совершенно не расстраивает эта фраза про Богдана, хотя по всем законам жанра должна. Сейчас как будто не до него.

— Мужчины любят покорных и покладистых, — примагничиваюсь к его синим глазам.

— Кто вам такое сказал? — черт знает на что намекает Замятин.

А я не знаю, что ему ответить. Кожу колет миллионом иголок. Ничего не понимаю! Мы же просто сбежали из дома моей матери, а он нам помог. Отчего тогда я теряюсь и нервничаю рядом с ним? Обижаюсь не по делу, прекрасно понимая, что он все сделал правильно.

Да что со мной?! Мы так и смотрим друг на друга, как будто каждый ищет в глазах напротив правильный ответ. Наш зрительный контакт прерывает дочь.

— Мама, там такая большая штука теплая!

— Печь. — Присаживаюсь на корточки, обнимая малышку.

— Я хочу залезть навех, потому что там спит кот. А когда папа пиедет?

Наваждение как рукой снимает. Нежный голосок дочери опускает на землю. О чем я только думаю, заглядываясь на чужого мужика, который к тому же меня безумно раздражает? Он все еще любит свою погибшую жену, а я, как бы там ни было, по-прежнему замужем.

— Мы обязательно заберемся на печь, дорогая, а пока давай поможем с ужином, — оглядываюсь на начбеза.

— Марии Петровне, — подсказывает мне имя своей бабушки.

— Точно! Мы поможем Марии Петровне и почистим картошку.

— Буе! — кривляется Кира, недовольно плетясь за мной. — Это скучно!

Кухня оказывается большим светлым помещением с огромным столом в центре. Кира забирается на стул. К нам присоединяется бабушка начбеза, предлагая мне взять ножи в одном из шкафчиков. Я направлюсь к столу у плиты.

— Дава, — ласково зовет внука Мария Петровна, — достань девочкам миски с верхней полки, а я наберу картошки в погребе.

Замятин тут же выполняет просьбу, я не сразу определяюсь с местонахождением столовых приборов, а вот миски оказываются над моей головой. Давид подходит вплотную и тянется через меня. Его мощная мускулистая грудь прижимается к моей спине, и, ощутив всю ее силу, на какое-то мгновение я не могу контролировать реакцию своего тела.

На шее дыбом встают волоски. По коже спины ползут мурашки, а соски скручиваются в тугие узелки. Схватившись за край кухонного стола, я стараюсь дышать ровно и делать вид, что меня совсем не впечатлила его близость.