Глава 22

Мария Петровна учит Киру чистить картошку. Я шинкую капусту. Начбез рядом — точит нож для мяса. Злой, шипящий звук режет слух. Мы с ним шепчемся, а его бабушка с моей дочерью у обеденного стола громко болтают о том, почему коту так нравится спать на печи.

— Так, значит, все-таки загулял? — то ли спрашиваю, то ли констатирую факт, вырвав слова Давида из контекста.

Он делает паузу в своих занятиях. Становится хорошо и тихо. Уши отдыхают.

— Только не говорите, что после того, что он сказал вам, как вел себя, осталось хоть какое-то значение, спал он с ней или нет?

— Значит, все-таки спал?!

Давид швыряет нож на стол. Берет следующий. От ухмылок не осталось и следа.

— Ничего это не значит, — поясняет. — Вера не такая.

— А вы что, свечку держали? Такая, не такая! Много вы знаете

Снова в упор смотрим друг на друга, забыв, что делали до этого.

— Как можно утверждать за чужого человека? — повторяюсь.

— Она моя двоюродная сестра. Я ее знаю.

— На самом деле никто по-настоящему никого не знает.

И снова мы с ним подвисаем друг на друге. При этом каждый, я в этом просто уверена, думает о своем.

Возвращаюсь к капусте. Шинкую ее на длинные полоски, стараясь резать как можно тоньше.

— Когда стало понятно, что Витька болен, она — в момент величайшего горя для любой женщины — получила нож в спину. Причем от человека, который должен был стать основной поддержкой и опорой. Поверьте, ей никто не нужен. Тем более ваш муж. У нее эта функция атрофировалась. Представьте, что вы тонете, схватившись за доску, пытаясь хоть как-то выжить, а ваш любимый человек, которому вы искренне верили, ломает вам пальцы, наступая на них ногами.

Вздыхаю. Давид складывает на место ножи и брусок для заточки. И куда-то уходит, оставляя меня наедине со своими мыслями.

Мария Петровна каким-то образом умудряется найти общий язык с моей дочерью. И я, обернувшись, смотрю на то, как Кира нарезает картошку на кубики. Да так увлеченно, словно это самая интересная игра в мире.

А потом, резко бросив все, убегает за котом, который, спрыгнув с печи, начинает носиться по кухне.

— Что у тебя с моим внуком? — неожиданно по-простому интересуется бабушка Давида.

— Ничего. — Пересыпаю капусту в миску, перетираю с солью и, сняв со стенки терку, туда же тру морковь. — Он просто работал на моего мужа.

— В душу к нему не лезь. Он такое пережил, что не каждый вытянет.

— Понимаю.

— Девчонка у тебя хорошая. К труду приучить, и будет нормально. А Давида в покое оставь. Я вижу, как он на тебя смотрит. Ничего не позволяй, чужая жена! Грех на душу не бери. Не нужна ему такая, как ты.

Такая, как я? Интересно, чем она? У меня от ее слов внутри трепещет и бьется мистическая полудохлая птаха. Она, размахивая крыльями, с большим трудом выбирается из моей груди наружу и ползет прочь, вся черная и с опаленными перьями. Меня по-прежнему никто не любит!

Вначале, взглянув в серые старческие глаза, я хочу кинуться доказывать, что все это чушь. Но бабка права. Несмотря на дикость ситуации, я тоже на него ТАК смотрю.

Полагаю, это все потому, что он спас мою дочь! Оттого, что дал похитителям в морду, не побоялся, избил моего мужа, который променял меня на другую, и украл из заточения! Он мне даже не нравится. Давид слишком грубый и неотесанный! Он регулярно меня критикует. Но сейчас почему-то это прямо-таки флеш-рояль.

И, словно почувствовав… Как будто прочитав мои мысли, Замятин возвращается в дом. Сразу же находит мои глаза, заставляя мигом увернуться от его взгляда.

Они с дедом таскали дрова, я видела это через окно, зачем-то поглядывая в ту сторону. Одной рукой это не слишком просто, плюс у него повреждены ребра. Похвально, что он все равно помогает деду.

— Где можно взять подсолнечное масло? — интересуюсь как можно тише, чтобы только его бабка не раскусила меня, ибо я снова чувствую себя не в своей тарелке.

Давид вспотел. Скидывает свитер и, оставшись в белой майке-алкоголичке, берет кувшин, припадает к нему губами. Жадно пьет. Капли текут на грудь. У него эстетично взъерошены волосы на голове, мощный мускулистый торс, широкие плечи и узкий зад. Судя по всему, он не бреет грудь, как мой муж. Выглядит совсем не как гладкий Кен. У него все естественно. И, мать моя женщина, не могу себе представить бабу, способную остаться равнодушной к такому зрелищу. Я, к прискорбию, не исключение, меня против воли накрывает волной жадного влечения.

— Мы затопили баню. Перед сном можно сходить. Если хотите, конечно. После охладитесь квасом, он у бабули очень вкусный.

— Фу, это там же жако? Не хочу в баню, — комментирует Кира.

— Ну мама сходит, — отвечает за меня Давид и снова куда-то уходит, а я заставляю себя заниматься делами и не преследовать взглядом его мощную спину.

Вздохнув, про себя отмечаю, что маме бы лучше не в баню, а мордой в снег, чтобы на чужих мужиков не заглядывалась.

— Мясо жарить умеешь? — как будто специально обращается ко мне Мария Петровна.

Кивнув, послушно кидаюсь готовить. Хватаюсь за сковородку, ставлю на газ, режу мясо, посолив и поперчив, опускаю в раскаленное масло. Потому что мне неудобно. Правда, как говорится, глаза колет.

Зря мы сюда приехали. Надо было в квартире сидеть. Чем я лучше своего мужа? Смотрю только на плиту и никуда больше.

— А у Киры нет аллергии на сладости? — Снова приближается ко мне Замятин.

Он же ушел. Почему он снова здесь? Я аж вздрагиваю! На секунду закрываю глаза. Потому что, стараясь сделать из этого тайну, чтобы малышка не услышала и не раскапризничалась, он слишком близко подобрался к моему уху, не нарочно обдав жарким дыханием.

Выключаю газ. Поворачиваюсь к нему как можно непринужденнее. Это мог и дед спросить, и бабуля. И, вообще, кто угодно. Это нормально. Если у них есть конфеты, они после ужина хотят угостить ребенка. А вдруг у нее случится анафилактический шок? Все логично! Ничего такого.

— Нет. Все нормально, у нее нет аллергии, и ей все можно, только немного и после еды, — отвечаю и ускользаю к мойке, активно мою руки, вытираю их полотенцем, аккуратно развешиваю ткань на ручке плиты, суечусь. — А где мы с Кирой можем расположиться? Я закончила с мясом и салатом. Сейчас картошка доварится и можно есть. Я бы вещи перенесла, чтобы они не валялись на проходе.

Спокойный как удав, Давид наблюдает за мной, будто… Словно он меня раскусил, вычислил, взломал мой код и сейчас просто ждет, что же будет дальше.

Его бабушка указывает на вторую дверь справа. А я, улыбнувшись и отблагодарив, тут же несусь туда.

Закрыв дверь, плюхаюсь лицом вниз на кровать, где у изголовья горкой сложены подушки, а покрывало люто пахнет нафталином.