Глава 23

— Эвелина Евгеньевна, ужин готов! — Стучит в мою дверь начбез.

Вздрагиваю. Надо привести себя в порядок, выключить дуру и вспомнить, что здесь моя дочь.

Показалось мне насчет него. Это все от стресса и эмоций. Богдан меня довел, а Давид помогает. Если бы не он, что бы со мной было? Я бы с ума сошла. А он как будто сама жизнь, вот меня и кидает из стороны в сторону.

На стене висит замыленное зеркало с разводами. Подхожу к нему и, взглянув на свое отражение, вытираю тушь под глазами. Все будет хорошо.

— Да, конечно! — Открываю дверь и решительно прохожу мимо, стараясь вообще на него не смотреть.

Кира, надув губы, сидит за столом. Есть у нее такая привычка: проголодаться и капризничать, вместо того чтобы просто поесть.

Замятин садится за стол между дедом и бабушкой. А мне стыдно, что у дочки такое выражение лица, будто перед ней кучу фекалий навалили.

Честно говоря, с Кирой очень трудно. Кругом у нас сложности: не могу заставить ходить в сад, самостоятельно одеваться, есть без выпендрежей. Но одно дело, когда она психует, если мы втроем: я, она и бабушка. И совсем другое, когда здесь Замятин и его семья. Мне дико неловко.

Кира так громко ноет, что мне хочется провалиться под пол.

— Эй, Кира, хочешь поиграем в обмен тарелками? — неожиданно встревает Давид.

— Это как?

— Чужая еда всегда кажется вкуснее, Кир, смотри! — Кладет себе в тарелку картошку, мясо капустный салат — то, что я хотела дать ребенку, ставит на стол, приготовившись есть, очень забавно открывает рот, притворяясь, что запихивает ложку в рот. Кире же двигает тарелку с солеными огурцами. — Давай поменяемся, а?!

— Ды-а, — дует губу дочка и с удовольствием отдает свои огурцы ему, он их ест, а дочка хватается за вилку и жует картошку.

— Спасибо, — беззвучно шепчу ему, а Давид, задержав на мне взгляд, улыбается.

Тут же утыкаюсь в тарелку. Опять. Ругаю себя, ковыряясь в картошке. Ни к чему это. Взгляды эти, улыбки. Нехорошо это.

— Вот когда ты был маленький, мы просто говорили тебе есть — и ты ел. А теперь надо танцы с бубнами устраивать, — вздыхает бабушка.

— Ладно тебе, ба! Обычный ребенок. Послушные дети запрещают себе проявлять эмоции, в том числе и злость. В результате негатив накапливается, появляется внутренняя агрессия, а это, между прочим, ослабляет здоровье и приводит к нервному срыву. Так что Кира молодец!

Улыбнувшись, благодарю его снова. Успокаиваю себя тем, что Давид просто хороший человек. Он изначально нас с Кирой пожалел, приютил, спас. Короче, он просто наш друг. Друзья улыбаются друг другу — это нормально.

После еды дед учит Киру играть в дурака. Учитывая, что она не может сидеть на месте больше двух минут, не умеет сосредотачиваться и все время раскидывает карты, зрелище довольно забавное.

Еще позднее мы втроем идем прогуляться по лесу. Давид рассказывает о местных достопримечательностях, описывая каждую поляну. Это интересно и увлекательно.

Но от переизбытка кислорода дочь все время зевает, и мы возвращаемся в дом. Где я помогаю ей умыться, почистить зубы и укладываю спать в нашу с ней кровать. Стараюсь не обращать внимания на то, что она снова вспоминает папу. Дочка почти сразу засыпает.

Я хочу последовать ее примеру и выхожу в коридор, чтобы умыться. Тут же натыкаюсь на Давида и, пытаясь просто пройти мимо, желаю спокойной ночи. Но на нем толстый полосатый халат. Волосы мокрые, как и борода, и грудь, что видна между отворотов. На красивом, золотистом, крепком теле блестят капли. Он только что из парилки! Точно!

— В баню пойдете, Эвелина Евгеньевна? Там сейчас отличная температура.

Даже не знаю, кто из нас больше делает вид, что ничего не происходит. Я, рассматривающая плинтус Марии Петровны, или он, старающийся говорить непринужденным безразличным голосом.

— У меня нет купальника.

— Вы там будете одна. Все уже спать легли.

Не сдержавшись, поднимаю на него глаза. Отлично! То есть бабушка и дед спят в своей комнате, Кира — в другой, а мы с ним в баньку пойдем?

Наверное, я дала повод. Как-то не так себя повела. А может, просто тем, что вообще сюда приехала. От него пахнет мятой, крапивой, елкой. А у меня частит сердце. Надо пресечь это на корню. Сказать ему в лоб, что у нас ничего не будет.

— Давид... — слова застревают в горле, ведь если он вообще ничего такого не думает, а я сочинила себе, то это позор, однако я продолжаю: — Всеволодович.

Смотрю ему в глаза, они сейчас очень синие. Влажные волосы слегка вьются. Ему идет дедов халат, а короткая борода делает его мужиком с большой буквы. И лучше бы я вообще пошла спать неумытой.

— Можно просто Давид, раз уж мы в одном доме теперь живем.

Ну вот. Приехали.

— Нет. Не надо на ты, мы останемся на вы, — нервничаю, убираю волосы за уши, планируя поставить нас обоих на место, потому что я не наивная девчонка и могу отличить обычный мужской взгляд от заинтересованного.

— Как скажете, Эвелина Евгеньевна, — усмехается начбез. — С прислугой только так. Понимаю.

Нахмурившись, охаю. Это не то! Не в этом дело!

— Нет! Я совсем не это имела в виду. Я не считаю себя какой-то там хозяйкой. Хорошо, я скажу прямо. Я замужем, Давид!.. — И снова слова застревают. — Всеволодович. И есть вещи, которые для меня недопустимы, даже, если мой муж мудак.

И снова глаза в глаза. Задохнувшись, никак не могу вернуть себе нормальный темп дыхания. А еще угомонить сердце. Оно колотится как сумасшедшее. Мне даже капельку больно.

— Я в курсе насчет вашего семейного положения. — Ухмыльнувшись, пропускает меня, задумчиво потерев волевой подбородок. — Идите в баню, Эвелина Евгеньевна. Там сейчас хорошо. Завтра сюда приедет Лысенко, чтобы поговорить о деталях вашего развода.

Послушно киваю. Накидываю куртку. Запихиваю ноги в ботинки и, не оглядываясь, иду по тропинке к маленькому деревянному домику, где из трубы валит дым и в окошке горит свет.

Внутри тепло. Вообще, расслабиться и как следует пропотеть, потом принять душ и выпить кваса на самом деле не такая уж плохая идея. Так я смогу успокоиться и хорошенько выспаться.

Все правильно! Он тоже молодец. Так и надо. Без лишних разговоров. Нет, так нет. Он сказал, что я буду тут одна, значит, сдержит слово. В предбаннике снимаю верхнюю одежду, свитер и джинсы. И, оставшись в одной длинной майке до середины бедра, цепляю на ноги шлепки. Осмотревшись, нахожу душевую лейку, прикрепленную к потолку, рядом на полочке шампунь, мыло, специальные кремы для бани, шапочку, неподалеку вижу тазик, в котором замочены веники.

Но нигде нет полотенец. И неплохо было бы и мне взять халат. Забывшись, хватаюсь за ручку, открываю дверь из предбанника наружу. А возле нее стоит Замятин, в руках полотенце и халат.

Он тут же опускает глаза на мои ноги, внимательно и медленно их осматривая.

— Вы по улице собрались так идти? Замерзнуть не боитесь, чужая жена?

Опомнившись, прячусь за дверь. Да я уже не знаю, что я планирую. У меня в голове полный сумбур и каша. Столько всего произошло, что я вообще не соображаю, что делаю. Начбез, нахмурившись, стоит снаружи, не предпринимая попытки войти. Но и не уходит.

Хорошо, что поговорили и все решили. Теперь станет легче. Планирую забрать принесенное им и закрыть дверь. Протягиваю руку, но Замятин не отдает. И смотрит мне в глаза.

Тяну полотенце на себя, делаю еще одну пустую попытку и еще…

Губы резко пересыхают. И я забываю, что там говорят в таком случае. А он какой-то серьезный, сосредоточенный и даже строгий. У меня на виске бьется жилка, резко накрывает волной чего-то непонятного.

Я такого никогда не испытывала. Даже с мужем... Там была какая-то бесконечная радужная сказка с цветами, драгоценностями и подарками. Море комплиментов и нескончаемые рестораны.

А тут другое… Замятин смотрит на меня, я не отвожу взгляда от него. Это словно крупное подводное землетрясение на границе чертовых тектонических плит. И оно взывает самое настоящее цунами.

— Эвелина Евгеньевна, вы мне про замужество напомнили, потому что нас друг к другу тянет?