Глава 24

— Глупости! Что вы такое себе напридумывали, Давид Всеволодович? — Резко отбираю у него полотенце, халат, закрываю дверь и, обнаружив на ней дряхлый засов, задвигаю его.

Подглядываю в окошко, аккуратно отодвинув шторку.

— Можете, не запираться. Я к вам ломиться не стану, — продолжает разговаривать со мной через дверь.

— Ничего между нами нет!

— Да ладно. Нет, так нет! — смеется Замятин.

И все равно не уходит. Стоит по ту сторону двери.

— Идите в дом. Замерзнете. В одном халате и мокрый, только недавно травмы залечивали.

— А вы что, за меня переживаете, Эвелина Евгеньевна? — Рассматривает свои руки, опершись о стену.

— Конечно. У меня других союзников нет.

Вспоминаю мужа, и должно бы стать больно или тоскливо, но вместо этого приходит раздражение. Он так планомерно меня разрушал, что внутри будто выжженное поле. А ведь я была уверена, что люблю его. Так много плакала и страдала, а сейчас хочу просто исчезнуть и залечить раны. Богдан все сломал.

— Пожалуй, и вправду пойду в дом. Прохладно. А вы отдыхайте. Если хотите, я попарю вас веником. Минут через пятнадцать зайду.

— Нет! — вскрикиваю, только этого не хватало.

Замятин снова смеется. А меня пробирает дрожью. Стоит только представить, как он, сняв этот свой халат, голый по пояс, размахнувшись, массажирует мое обнаженное тело веником... Никогда не думала, что эта процедура может быть настолько сексуальной. Но сейчас это так.

Нет, даже думать об этом чересчур интимно. Нельзя!

— Парьтесь! — еще раз позволяет он и наконец-то уходит.

Да я уже капитально запарилась. Дверь не открываю. И, выдохнув, поглядываю в окошко, жду, пока он скроется в доме. Наверное, завтра, дождавшись Лысенко, мы с Кирой вернемся в город вместе с ним. Кто-то должен остановить это безумие.

Напялив шерстяную шапку, иду в парилку. Там, расстелив полотенце, ложусь на полок. Стараюсь не думать о нашем с Замятиным разговоре, а просто наслаждаться процессом. И не замечаю, как засыпаю.

А дальше… Грохот. Шум. Чья-то ругань. Туман и холодный воздух. Меня куда-то несут.

— Вот так я и знал! Так я и думал, что вас нельзя оставлять одну! Кто в бане спит, Эвелина, мать вашу, Евгеньевна? Хорошо, что я пошел проверить. А если бы я тоже уснул?

Начбез на меня орет. Мы на лавке возле дома, он меня укутал во что-то шерстяное и теплое, и я дышу, и дышу, и дышу. А он жмет к себе, покачивая, как маленького ребенка.

— Что такое? Что случилось? Почему вы на меня орете? Холодно! — хриплю осипшим голосом.

— Да потому что вы чуть не умерли! Оказалось, что в дедовской бане нарушена тяга! И угарный газ понемногу заполнял помещение. Я даже не подозревал об опасности, потому что угарный газ тяжелее воздуха, а я находился там не так долго, чтобы он смог подняться хотя бы до пояса! А вы умудрились там уснуть!

— Хватит орать, я сейчас оглохну.

— Да я тебя еле откачал! Ты там долго была, послала меня, я и не лез, а у тебя голова низко, дверь закрыта, помещение не проветривается — вот и получился угар, то есть отравление угарным газом!

Он выглядит перепуганным и сильнее жмет меня к себе. Фактически я лежу в его объятиях.

А он смотрит на меня, весь такой взъерошенный. Перешел на ты без разрешения. Ладно, фиг с ним. Я другого боюсь. Я сейчас, несмотря на головокружение, все его тело чувствую — Замятин живая сталь.

— Можно мне в дом? В тепло? — Мне надо сбежать от этих ощущений.

— Дыши! Надо кислородом сейчас насытиться!

Смотрю на него искоса, как будто обиделась, но он прав. Опять прав. Как всегда. А еще я не могу быть в его объятиях, пусть и чувствую себя нехорошо, мне это слишком нравится. А мне нельзя.

— Тогда можно я просто сяду?

А он не дает, гладит и гладит меня по голове. В лицо смотрит. Взлохмаченный и агрессивный. Понимаю, я очнулась, когда уже все закончилось, но все равно… Слишком близкий контакт. Я не могу этого допустить. А Замятина продолжает колбасить.

И, глядя мне в глаза, от переизбытка адреналина он склоняется к моему лицу. Пульс подскакивает до запредельной отметки. Мир вокруг останавливается.

Мне не десять лет, я прекрасно понимаю, чего он хочет.

Давид дышит тяжело и часто, тянется ко мне за поцелуем в губы. И он прав… Он охренительно прав… Ибо между нами действительно есть химия. Да такая мощная, что шкалит самый настоящий ток. Тело аж выкручивает. И я тоже хочу этого. Я жажду попробовать, каково целовать эти красивые мужские губы. Потому что они идеальные, заманчивые, настоящие. Он снова меня спас…

Но я отодвигаюсь. Не даюсь. Не позволяю. Не разрешаю ему коснуться моего рта.

И Давид понимает. Останавливается в миллиметре от моих губ.

— Извини меня. Я не должен был. Слава богу, что все обошлось. — Отстраняется.

Он отпускает меня, и я сажусь на лавке, опустив ноги. Мне очень-очень холодно, а еще болит голова, ощущается слабость и одышка, в груди глухо бьется сердце.

— Дыши! Кислород ускоряет процесс выведения угарного газа из крови и снимает симптомы. Как можно глубже дыши.

— Ладно. Я согласна перейти на ты. Только давай будем просто друзьями, хорошо?

— Уговорила, — Замятин грустно улыбается одними уголками губ.

Я уже околела, а он разминает свою больную руку, прощупывает ребра, кривится от боли.

— У тебя от меня сплошные неприятности.

— Да, подруга. И не говори.