Глава 40

Матвей не проронил больше ни слова. И несмотря на исповедь, меня терзало острое чувство вины. Как бы мне хотелось заверить его, что между мной и Игорем ничего не было. И быть не могло. Потому что я всегда любила только его. И, кажется, продолжаю любить и дальше. Какой–то хронической любовью. Но я не могла. Потому что сама не знала. Измотанный длинным, полным событий днём, Мишка крепко спал. И несмотря на желание побыстрее уехать, у меня так и не поднялась рука его разбудить. Только вот голодный желудок отказывался ждать до утра. И ночью я выбралась из нашей комнаты, рассчитывая никого не повстречать на своем пути. Беспрепятственно добралась до кухни. И даже до холодильника. Вытащила из него бутылку кефира. А из хлебницы – ржаную булку. Собравшись схомячить найденное в уединении. Но не тут–то было. – Ведешь себя, как воровка, –раздаётся за спиной знакомый женский голос, – впрочем, ты и есть воровка. В последних словах послышалось шипение ядовитой гадюки. И ведь я вполне понимаю причину ненависти Натали ко мне. Если бы мой муж привёл в дом бывшую жену с ребёнком, я бы тоже её желала испепелить на месте. Вместе с мужем. – Мы больше вас не потревожим, – заверяю её, откручивая крышку бутылки с кефиром, делаю глоток и закусываю свежей булкой, в которой чувствуются тыквенные семечки. Очень вкусно. Натали смотрит на меня, будто я на её глазах совершаю нечто предосудительное. Ощущая отвращение и одновременно негодование оттого, что ее глаза вынуждены это лицезреть. Должно быть, хлеб она не ела уже лет десять. Ну да, куда уж мне до светской львицы. С богатыми родители, прекрасной карьерой, зарплатой, размер которой её особо не интересует. Потому что она живёт на другие деньги. – Потревожите? – Хозяйка дома подходит ближе. И я невольно любуюсь ее вечерним образом. Всё же у Матвея прекрасный вкус. Или у его матери? Натали – само совершенство. Так идеальная и так холодна, словно сгенерирована искусственным интеллектом. В шелковом пеньюаре с накинутым на плечи халатиком из той же серии. Наверняка, нечто невообразимо дорогое. Глянцевые белые волосы перекинуты через плечо. Просто голливудская дива. – Неужели твой мизерный умишко решил, будто ты можешь стать препятствием для меня? – остановившись на расстоянии вытянутой руки, рассматривает мою растрёпанную буйную гриву и хлопковую пижаму с бегемотами. Мишка вот был от неё в восторге. Она так уверена, что после неё Матвей уже не посмотрит на столь беспородное создание, как я, что вина, поселившаяся во мне после поцелуя с её мужем, отступает. – Нет. Конечно, нет, – мягко улыбаюсь, не желая раздражать гадюку. Мечтая о том моменте, когда она сгинет отсюда. И я смогу доесть свою булку. Учитывая, какая Натали тощая, вряд ли она пришла сюда перекусить. – Нас связывает только ребёнок. Но мой ответ тоже не пришёлся ей по вкусу. Стоило упомянуть сына, как её рот ещё больше скривился. Словно сдерживаясь из последних сил, она прикрывает глаза. На мгновение. – Ну зачем ты вылезла из своей преисподней, чего тебе спокойно не жилось в какой–нибудь глуши? – тихо цедит накопленную злость. Больше она ничем не напоминает ту даму, что с ласковой улыбкой приветствовала нас у дверей особняка. И я, простая глупая девчонка, едва не разинула рот. Чтобы объяснить. Что мне нужно зарабатывать деньги на сына. И в Москве это куда проще, учитывая специфику моей деятельности. Но не стала. Она же не хочет узнать мои мотивы. Ей нужно облить меня грязью. И должна признать, ей это великолепно удается без прямых оскорблений. – В твоей власти сделать так, чтобы поменьше нас видеть, – тихо заявляю, ловя её презрительный взгляд, – Да неужели. – Роди Матвею ребенка. И наверняка он о нас забудет. Лишь когда слова сорвались с губ, я ощутила острую боль. Такую сильную, что она едва не заставила меня согнуться пополам. Рот Натали распахивается, словно она намеревается что–то сказать. Но не успевается. Верхний свет в кухне зажигается, освещая каждый уголок комнаты. И двух жён. Бывшую и нынешнюю. Вот это умение появляться в нужное время в нужном месте. – Варя, достаточно, – произносит Матвей таким холодным тоном, что мне захотелось поёжиться. Затем мажет взглядом сначала по своей жене. Потом запнулся, как за кочку, на мне, задерживаясь на распущенных тёмных волосах с завивающимися кудрями, еде в моих руках и почти на каждом бегемоте, украшающем пижаму. – И в чём я не права? – Стоило посмотреть Матвею в глаза, как я ещё сильнее пожалела о сказанном. Только правда заключалась в противоположном – не желала я ему никакого семейного счастья. С детишками. Я хотела бы, чтобы он был только моим. Только нашим с Мишкой. Матвей мягким движением касается плеча супруги. Словно успокаивая. И ревность ударяет под дых, мешая дышать. – Оставь нас, пожалуйста, я скоро приду, – сообщает ей, глядя в глаза. Честным–честным взглядом.