Глава 1. Плачет небо…

Глава 1. Плачет небо…

2000 год, школа «Озёрная».

– Ты... ты что?

Слова долетают до меня обрывками. Я не могу в это поверить. Совсем не могу. Тот ли это Дима, что таскал со столовой для меня лёд? Нет, сейчас перед глазами стояла иная его маска, личина Дмитрия Ледникова, сжимающая в руках мой старый ему подарок – сшитого розового котёнка.

– Ты слышала. – Парень наконец отворачивается от доски, чёрные глаза прошлись по моему лицу с холодком. – Я никогда тебя не любил.

Пустой класс давил тишиной. За окном шумел ветер, трепал ветви старого клёна, а мне казалось, что я оглохла. В ушах стоял звон, противный, тонкий, как комариный писк. Я смотрела на его пальцы – длинные, бледные, с выступающими костяшками – и видела, как они вдавливаются в розовый плюш. Каждое движение его руки отдавалось во мне ржавой иглой. Он говорил спокойно, даже лениво, словно объяснял теорему, которую я по своей глупости никак не могла понять.

А может я и правда глупа, раз любила его.

– Но... Дима... – мой голос дрогнул. Я ненавидела себя за эту дрожь. – Зачем ты тогда...

– Зачем? – перебил он, я впервые заметила, каким острым может быть его профиль. Никогда раньше он не казался мне чужим. Сейчас передо мной стоял не тот мальчик, что робко касался моих волос и говорил, что рыжий похож на осень. Это был другой человек. – Влюблённость, Василиса. Увлечение. Мне было скучно.

Мир сузился до этого дурацкого розового котёнка. Я помнила, как шила его ночами тайком, исколов все пальцы, потому что плохо обращалась с иглой. Помнила, как он прижимал его к груди, пряча в рюкзаке, чтобы не увидел отец. Ледников-старший не потерпел бы сентиментальности в своём доме. А теперь его сын сминал эту игрушку, превращая моё прошлое в жалкий комок синтетической ваты.

Скука… я была лишь коротким развлечением.

– Просто забудь это, – бросил Дима, швырнув котёнка на подоконник. Тот упал, глухо шлёпнувшись о дерево. – Мы больше не дети. Моя жизнь – не твоя сказка про принцев. У моего отца большие планы.

Он развернулся и пошёл к двери, засунув руки в карманы форменных брюк. Чёрный пиджак сидел на нём идеально, ни одной лишней складки. Ледяная глыба. Мне хотелось швырнуть ему вслед что-то острое, вскрыть его равнодушие, как консервную банку, чтобы увидеть, есть ли там вообще кровь, или вместо неё – гидравлическое масло. Но я молчала. Голос будто украли.

– Почему сейчас? – наконец выдавила я, глядя не в его спину, а на белый кафельный пол. – Почему ты говоришь это именно сейчас, перед выпускными?

Он остановился. Пауза повисла в воздухе. Дима повернул голову лишь на секунду и я успела поймать его взгляд. В чёрных радужках, которые раньше считала тёплыми, как расплавленный шоколад, плескалась ледяная пустота.

– Потому что мне надоело притворяться, – отчеканил он. – И тебе больше не за что держаться.

Дверь захлопнулась с мерзким деревянным стуком, отрезая меня от прошлого. Я стояла одна в гулкой тишине класса, чувствуя себя насекомым, пришпиленным к пробковой доске. На подоконнике сиротливо лежал розовый котёнок, его пуговичные глаза смотрели в потолок с немым укором. В тот день я поклялась себе, что имя Дмитрия Ледникова станет для меня синонимом слова «небытие». Я вычеркну его. Сотру с карт. Выжгу из памяти.

Как же я была наивна.

~***~

Василиса, настоящее время.

Голова заболела. Пульсирующая боль от лба проносится к вискам, затягивая словно в тугой узел. Такое ощущение, что кто-то ударил меня ковшом. Я тяжело вздохнула, потирая переносицу, ноги несут через холл уже полупустого дома. За долги семейной фабрики у нас начинали забирать даже мебель.

Родные стены, помнившие смех мамы и вечерние чаепития с воздушными пирожными, теперь казались театральной декорацией к пьесе «Крах уважаемого семейства». То там, то тут зияли пустоты: вместо старинного комода из красного дерева – светлый прямоугольник на выцветших обоях. Вместо антикварного зеркала в прихожей – голый крюк, похожий на вырванный зуб.

Зачем память решила подсунуть мне картинку из старшей школы именно сегодня? Вероятно, в этом виноват стресс, накопившийся в теле плотным, токсичным комком. Или запах. В воздухе до сих пор витает едва уловимый аромат выпечки, оставшийся от прежней роскоши, от того времени, когда кухня работала как оркестр, а не как испуганное трио на похоронах.

Проходя мимо приоткрытой двери, я почувствовала его. Не запах, а другое – молчание. Густое, тяжёлое, как мокрый песок. Я остановилась.

Папа сидел за большим кухонным столом, покрытым некогда белоснежной, а теперь посеревшей скатертью. Этот стол был рассчитан на десять человек. Мы сидели за ним вдвоём, от того он казался безобразно огромным, как авианосец, севший на мель. Вокруг него царила пустота не только физическая, но и метафорическая. Из двенадцати стульев осталось три. Кондитерская фабрика «Алмаз» пожирала саму себя, выплёвывая из нашего дома то, что когда-то составляло её величие.

Отец не услышал меня. Его широкие плечи были сгорблены, голова опущена. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем, на поверхности плавала радужная маслянистая плёнка – значит, пил он его ещё пару часов назад, да так и забыл. Мой отец, Аркадий Аркадьевич Алмазов, потомственный кондитер, гений карамели, сидел в пустой кухне и выглядел как человек, проигравший битву задолго до того, как услышал сигнал к атаке.

– Пап? – тихо позвала я, боясь спугнуть его состояние. Тишину надо ломать осторожно, как хрусталь, иначе она разобьётся на тысячи осколков.

Он вздрогнул, его рука потянулась к виску, словно хотел снять невидимые очки. Но очков не было. Он носил их только для чтения газет, и они лежали сломанными в ящике уже месяц. Денег на новые не нашлось, а старые сломались ровно в тот день, когда мы получили третье уведомление о банкротстве. Есть в этом какая-то ирония судьбы – чем больше мы теряли, тем больше хотелось видеть всё в чётких деталях, а мир становился только расплывчатее.

– Лиса? – он запнулся, это прозвище, данное мне в детстве за рыжие волосы, сейчас резануло, как лезвием. Сколько лет я его не слышала. – Ты дома?

– Дома, – я прошла на кухню, присела на соседний стул, положив руки на стол. – Я видела, как увозят сервант.

Он вздохнул. Этот вздох был похож на скрип старой двери в заброшенной церкви – в нём слышалась не только усталость, но и покаяние. Мне стало страшно. Я привыкла к его слабости, но не к такому глубокому омуту в глазах. В них поселилась чёрная вода и она прибывала с каждым днём.

– Что случилось, пап? – я наклонилась вперёд, стараясь поймать его ускользающий взгляд. – Ты сам не свой с утра. Это из-за мебели? Плевать на неё. Главное, мы целы.

Он посмотрел на меня наконец, в его выцветших, когда-то голубых глазах читалось нечто, что я сначала приняла за жалость. Он смотрел на меня как на ребёнка, которого сейчас придётся разбудить ночью и сказать, что дом горит.

– Василиса, – начал он так официально, что я внутренне сжалась. – Ты знаешь, что фабрика умирает. Мы держались на остатках кредитов, но последний банк отказал.

– Знаю, – я сглотнула комок. – Но мы ещё не закрылись. Значит, есть шанс...

– Здание, – перебил он. Его голос стал глухим, словно он говорил через подушку. – Наше здание на Садовом кольце. Ты же знаешь, что «Алмаз» стоит там с пятьдесят второго года. Я отдал за него всё, когда выкупал долю у компаньонов.

– Знаю, пап. Ты построил логотип фабрики на фундаменте этой истории.

– Да, – он горько усмехнулся. – Красивая история. Лучшая витрина для дураков. Потому что теперь... – он сделал паузу, я почувствовала, как холодеет воздух, – ...его хотят снести.

Сначала я подумала, что ослышалась. Снести? Наше четырёхэтажное здание из красного кирпича, с лепниной, с витражными окнами? На котором красуется барельеф с колосьями и сахарной свеклой? Это не просто стены. Это сцена, на которой прошла жизнь четырёх поколений Алмазовых.

– В каком смысле «снести»? – мой голос прозвучал резче, чем я хотела. – Это же охраняемый объект культурного наследия. Там есть мемориальная доска, в конце концов!

– Они хотят снять этот статус, – отец махнул рукой, и я увидела, как дрожат его некогда сильные пальцы. – Подмывают документами уже год. А теперь нашли инвесторов и подрядчиков. Земля под фабрикой уходит в аренду на сорок девять лет под застройку.

– Какую застройку? – я вскочила со стула. – Жилой комплекс?

– Стадион, – глухо произнёс он. – Им нужен новый стадион для города. И наша земля, по их мнению, идеальная точка. Проект уже утверждён в администрации.

Меня затошнило. Стадион. Целая индустрия из бетона, стекла и кричащих болельщиков вырастет на месте, где пахло ванилью и жжёным сахаром, где мои детские туфельки цокали по мраморной крошке в цехах, где я впервые попробовала какао с марципаном и решила, что нет ничего прекраснее этого вкуса. Мой мир собирались снести бульдозером.

– Кто? – прошептала я.

Отец посмотрел на меня так, будто боялся произнести это имя вслух, словно оно способно было призвать самого дьявола.

– Строительная корпорация «Ледников+». – Каждое слово он выдавливал из себя, как лимонную косточку. – Точнее, теперь это называется «Ледников Девелопмент». Делами заправляет его наследник.

Я замерла. Мир качнулся, теряя очертания, как от сильного удара по голове. Фамилия ударила в грудь тупым тараном, выбивая воздух. Ледников. Один из самых могущественных кланов страны, который я вычеркнула из своей жизни, как страницу из учебника, оказался не просто строчкой в прошлом. Он стоял за моим разорением.

– Наследник? – переспросила я, хотя ответ уже созрел у меня в горле, горький и липкий, как яд. – Ты имеешь в виду...

– Дмитрий Игоревич Ледников, – отец наконец произнёс это, ненависть в его голосе смешалась с бессилием. – Он генеральный директор и главный идеолог этого чёртова стадиона. Говорят, он лично приезжал в мэрию и давал презентацию проекта.

Я молчала. В моих венах, казалось, застыл лёд. Дмитрий. Мой Дима из «Озёрной», тот самый мальчик, что заставлял меня поверить в сказку, а потом растоптал её, швырнув на подоконник. Теперь этот холодный, черноглазый монстр в идеальном костюме пришёл за моим настоящим.

– Почему ты так уверен, что ему дадут добро? – мой голос стал механическим, чужим. Я вцепилась в край стола, чтобы не упасть. – Есть же закон.

– Закон, – отец хрипло рассмеялся, и этот смех был страшнее плача. – Лиса, Ледниковы и есть закон. Они купили всех, кого нужно. Теперь на очереди мы. Наша фабрика – последний лакомый кусок для их аппетитов. Если мы не найдём деньги на выкуп земли или реконструкцию, через полгода на месте «Алмаза» будет строительная техника.