Глава 2. Плачет небо… (2)

Глава 2. Плачет небо… (2)

Василиса.

– Девушка, стойте! Вам нельзя! Охрана!

Голос администратора срывается на визг, эхом разлетаясь по холодному вестибюлю бизнес-центра. Я не оборачиваюсь. Мой каблук звонко цокает по мраморному полу. Передо мной вырастают двое – квадратные, широкоплечие, в чёрных костюмах, с такими лицами, будто их вырезали из одного куска гранита. Они не говорят, просто встают стеной, и я почти физически ощущаю, как их взгляды давят мне на плечи.

– Пропустите, – выдыхаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Мне нужно к Ледникову.

– Назначено? – один из них чуть наклоняет голову. Его интонация лишена любопытства, это чистая функция: спросить – отсечь.

– Нет, – я расправляю плечи. – Но это не имеет значения. Он меня примет.

– Не сегодня.

Охранник делает шаг вперёд, его ладонь размером с утюг ложится на моё предплечье. Это прикосновение – как пощёчина. Не грубое, нет, но уверенное настолько, что у меня внутри закипает ярость. Я не для того тащилась через полгорода, чтобы меня остановил какой-то вышибала в наушнике и с квадратной челюстью. Я здесь не для того, чтобы вежливо ждать в приёмной, разглядывая корпоративные грамоты в золотых рамках. Я пришла посмотреть в глаза человеку, который решил стереть с лица земли моё прошлое.

Я вырываю руку, второй охранник пытается перехватить меня за талию, но я уворачиваюсь, пригибаюсь и бегу. Не помню, как оказываюсь в лифте, но помню, как вдавливаю кнопку последнего этажа.

Этажи мелькают за стеклом, как кадры чужой жизни. Сорок третий. Офис генерального директора. Из лифта я выхожу одна, но уже через секунду вижу, как по коридору мчится та самая парочка охранников, вызвавшая подкрепление. Их шаги гулко бьют по полу.

Я не думаю. Просто бегу вперёд, сворачиваю, вижу дверь из тёмного ореха с табличкой «Ледников Д. И.» и бросаюсь на неё плечом. Замок, к моему удивлению, поддаётся – не заперто. Дверь распахивается с мягким стоном, и я влетаю в кабинет, спотыкаясь о собственные ноги. Ковёр с высоким ворсом обжигает ладони, когда я падаю, глухо ударившись коленом. Боль простреливает в бедро, но я не задерживаюсь на полу. Слишком важный момент, чтобы встречать его распластанной рыбой.

Я поднимаю голову, смахивая с лица рыжие пряди, выбившиеся из пучка. И замираю.

Кабинет огромный, как взлётная полоса. Солнце бьёт сквозь панорамные окна, заливая пространство жидким золотом. В центре, за столом из тёмного дерева, сидит Дмитрий Ледников. Мой личный демон, выросший из кошмаров старшей школы в нечто более солидное и оттого ещё более опасное. Он стал шире в плечах, выше, чем я помнила, и взрослее, что ли. Черты лица заострились, приобрели хищную чёткость, которая бывает у мужчин, слишком рано научившихся властвовать. Блонд всё тот же, светлый, почти платиновый.

Но не его лицо обжигает меня сильнее всего. Моя голова поворачивается, как на шарнире, взгляд упирается в картину, от которой внутри всё сжимается в маленькую, ядовитую горошину. Рядом с Дмитрием, наклонившись чуть вперёд, стоит секретарша. Длинные ноги, узкая юбка, блузка, расстёгнутая ровно настолько, чтобы намекать на всё, но не показывать ничего. И его ладонь. Широкая, холёная, лежит на её пояснице, чуть ниже талии, там, где позвоночник делает свой самый уязвимый изгиб. Это прикосновение – собственническое, интимное, уверенное. Оно говорит больше любых слов.

Всплывает горькое понимание: вот он, новый Дмитрий. Тот самый мальчик, что дарил мне первые робкие поцелуи за спортзалом, теперь кладёт руки на чужих женщин в своём стеклянном тронном зале, как на вещи.

Увидев меня, Ледников не дёргается. Лишь на секунду его чёрные глаза вспыхивают злым интересом, будто он ждал, что я ворвусь к нему в дверь, как шторм, и только проверял, сколько времени мне на это понадобится. Он убирает руку с поясницы секретарши – медленно, почти лениво, словно давая мне возможность запомнить этот кадр.

– Свободна, – говорит он коротко, не глядя на девушку.

Та, скользнув по мне взглядом, полным ледяного превосходства, выходит из кабинета. Каблуки стучат, дверь за ней закрывается с тихим щелчком. Мы остаёмся одни.

Ледников поднимается из-за стола. Двигается плавно, но в каждом его жесте – скрытая мощь, как у зверя, который пока просто не видит причин для броска. Он выше, чем я запомнила. Значительно выше.

– Василиса, – произносит он, звук моего имени в его исполнении обжигает уши. Голос другой. Ниже, гуще, с лёгкой хрипотцой усталости.

Я поднимаюсь с пола. Медленно, опираясь ладонью о ковёр, чувствуя, как пульс бьётся в горле. Голова кружится. Пахнет от него дорогим парфюмом с древесными нотами. И ещё – чужим цветочным парфюмом. Видимо от той секретарши. Я отгоняю эту мысль, как навязчивую муху.

– Поднимись уже, – говорит он, останавливаясь в метре. – Ты выглядишь жалко.

Это бьёт по самолюбию. Я резко выпрямляюсь, одёргиваю пиджак, заправляю прядь за ухо. Пусть дрожат колени, пусть сердце колотится, как бешеное, я смотрю ему прямо в глаза. Чёрные, как смоль, и непроницаемые, как дно Марианской впадины. Я ищу в них хоть что-то. Искорку стыда. Тень сомнения. Проблеск совести, которую он, возможно, потерял по дороге к этому креслу. Но натыкаюсь лишь на зеркальную пустоту.

– У тебя есть совесть? – выпаливаю я, чувствуя, как голос предательски срывается на хрип. – Ты вообще понимаешь, что делаешь?

Дмитрий наклоняет голову. На его губах – ни усмешки, ни гнева. Только холодное, расчётливое внимание.

– Привет, Василиса, – произносит он, игнорируя мой вопрос. – Давно не виделись. Ты стала ещё красивее.

Это не комплимент. Это удар. Прямой, выверенный, бьющий в самую уязвимую точку. Он хочет выбить меня из колеи, заставить задохнуться от ярости, забыть, зачем пришла. Но я не дам ему этого удовольствия.

– Не смей, – говорю я тихо. – Не смей делать вид, что между нами ничего нет. Ты знаешь, зачем я здесь.

– Конечно, знаю. Ты ворвалась в мой офис, раскидала охрану и устроила цирк, чтобы спросить, есть ли у меня совесть, – он делает ещё шаг вперёд. Теперь я чувствую его дыхание, едва ощутимое, прохладное, пахнущее мятой. – Отвечаю: нет, Василиса. У меня нет совести. Она мешает бизнесу.

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони, отрезвляя.

– Это не просто бизнес, – выплёвываю я. – Это фабрика моего отца. Четыре поколения Алмазовых вложили туда всё. У тебя нет права уничтожать её ради очередной прихоти.

– Права? – он вдруг усмехается, эта усмешка режет, как бритва. – Право – это то, что закреплено договором. А у меня есть подписанные бумаги, которые делают снос вашего умирающего сарая юридически неизбежным.

– Это не сарай! – вскрикиваю я, делая шаг к нему. – Это историческое здание! Там работают люди, у которых нет другой жизни!

– Люди – расходный материал, – парирует он, его глаза опасно темнеют. – Если они не умеют приспосабливаться, они уходят. Рынок не терпит слабости, Алмазова. Твоя фабрика – банкрот. Она уже мертва. Я просто оформляю свидетельство о смерти.

Меня захлёстывает волна такой ненависти, что на секунду темнеет в глазах. Я смотрю на него и не могу понять, как в одном человеке могло не остаться ни капли того мальчика, что когда-то собирал для меня ромашки и обещал, что мы всегда будем вместе. Неужели власть так меняет людей? Или он просто всегда был таким – хищником, искусно носившим маску?

– Что ты хочешь, Дмитрий? – мой голос срывается в шёпот. – Зачем ты это делаешь? Просто так? Ради денег?

Он молчит несколько секунд. Смотрит мне в глаза, и мне кажется, что я вижу за этой чёрной пустотой проблеск. Но он исчезает так быстро, что я не успеваю понять, было ли оно на самом деле.

– У меня есть для тебя сделка, – произносит он наконец, его голос меняется. Становится бархатным, обволакивающим, как тёмный шоколад, который оставляет послевкусие горечи.

Я напрягаюсь. Интуиция вопит, что сейчас случится то, после чего моя жизнь перевернётся. Но я не отступаю. Стою прямо, расправив плечи, глядя в его лицо без единого намёка на страх.

– Какая ещё сделка?

Он подходит вплотную. Его пальцы касаются моего подбородка, приподнимая лицо, заставляя смотреть прямо в эти проклятые чёрные глаза. Прикосновение обжигает, как раскалённый металл, и я вздрагиваю, но не отстраняюсь. Не доставлю ему удовольствия видеть, как он на меня действует.

– Если в течение года ты побудешь моей женой, – говорит он медленно, растягивая каждое слово, как яд, – я подумаю о судьбе вашей фабрики.

Женой? Он предлагает мне брак? Этот человек, который только что лапал свою секретаршу, называет людей расходным материалом, хочет, чтобы я стала его женой на год?

Это безумие, ловушка. Это игра, в которой я заранее проиграю.

Но за его словами – фабрика. Отец. Сотни людей, для которых «Алмаз» – не просто здание, а целая вселенная. И я знаю, что не смогу отвернуться.

Я смотрю в его глаза, не отрываясь, пытаясь найти хоть какой-то намёк на то, что он шутит. Но Дмитрий Ледников не умеет шутить. Я это помнила.

– Ты сошёл с ума, – выдыхаю я. – Зачем тебе это? Чтобы унизить меня до конца? Превратить в игрушку, которую ты сломаешь снова?

Он проводит большим пальцем по моему подбородку – медленно, почти нежно, – и от этого движения у меня внутри всё переворачивается. В груди разливается жар, смешанный с холодом, и я ненавижу себя за то, что моё тело помнит его.

– Нет, Василиса, – произносит он, наклоняясь к моему уху. Его дыхание опаляет кожу. – Я делаю это, потому что хочу посмотреть, как ты снова будешь моей.

Он отстраняется, опускает руку. Я стою, как пригвождённая. В кабинете вдруг становится невыносимо душно. Его предложение висит в воздухе, как гильотина, готовая упасть.

– У тебя есть двадцать четыре часа на размышление, – добавляет он, отходя к окну и поворачиваясь ко мне спиной. – За это время я приостановлю процесс сноса. Но не надейся, что это надолго.

Я молча смотрю в его широкую спину, обтянутую дорогим пиджаком. В голове – каша из злости.

– Ты чудовище, – шепчу я.

– Я знаю, – отвечает он, не оборачиваясь. – Но у чудовищ тоже бывают свои капризы.