Глава 25. У нашего прошлого есть мелодия (2)
Глава 25. У нашего прошлого есть мелодия (2)
Василиса.
Ребята шумно собирали ноты, переговаривались, кто-то звонко смеялся над шуткой Льва Борисовича про медведя, который наступил на ухо одному из наших участников клуба. Я складывала свои записи в потрёпанную папку, чувствуя, как в кончиках пальцев всё ещё дрожит музыка. Эта мелодия, которую я играла сегодня, не отпускала меня. Она жила во мне, пульсировала под кожей, как второе сердце.
Дима всё ещё стоял у стены. Я видела его боковым зрением – парень не двигался, не перекидывался фразами с одноклассниками, не доставал телефон. Просто стоял и смотрел.
На меня.
Я чувствовала этот взгляд затылком, плечами, каждой клеткой своего тела. Он был тяжёлым, почти осязаемым и в то же время странно тёплым. Мальчишки в школе смотрели на меня иначе – с оценкой, с завистью к моей фамилии. Дима смотрел так, словно пытался прочитать ноты, записанные у меня на лице.
Класс опустел. Лев Борисович ушёл последним, задержавшись в дверях. Он бросил на нас странный взгляд – то ли предупреждающий, то ли одобрительный, словно старый волшебник, который понял, что два разных элемента наконец-то вступили в реакцию. Дверь тихо щёлкнула. Мы остались вдвоём.
Я застегнула рюкзак и направилась к выходу, стараясь не смотреть в его сторону. Дима отлепился от стены и шагнул ко мне. Не быстро, но с решительной плавностью, которая заставляла меня невольно остановиться.
– Тебя подвезти? – спросил он.
Я моргнула, выбитая из колеи.
– Что?
– Водитель ждёт. Могу подвезти до дома.
Я смотрела на него, пытаясь собрать мысли в кучу. За две недели он не сказал мне и десяти слов, игнорируя так, будто меня не существовало. А теперь предлагает подвезти? После того, как просидел у стены, глядя на меня, как на неразрешимую загадку?
– Не надо, – ответила я, делая шаг в сторону, к двери. – Я на автобусе.
– Автобус идёт сорок минут, – сказал он ровно, его голос был лишен привычной высокомерной нотки. – С пересадкой. На улице дождь и темнеет.
– Я привыкла, – бросила я, задевая его самолюбие.
«Ты, наверное, даже не знаешь, что такое общественный транспорт», – мысленно добавила я.
– А я нет, – тихо ответил он.
Я замерла, рука застыла на дверной ручке. Что это значило? К чему он клонит?
– А? – Повернулась к нему.
Он не ответил. Просто смотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего у меня по спине пробежал холодок. Не страх. Что-то другое. Тягучее и неизбежное. Что говорило: если я сейчас откажусь, он не обидится. Он просто будет стоять здесь и смотреть на меня до утра. Или, может быть, наоборот – он сделает что-то странное, переворачивая мой привычный мир.
Я вздохнула, чувствуя, как усталость берёт верх над гордостью. Дождь за окном усилился, барабаня по стеклу, как тысяча маленьких, нетерпеливых пальцев.
– Хорошо, – сказала я. – Одна поездка. И без разговоров.
Он кивнул.
~***~
Машина ждала у ворот школы. Водитель – молчаливый мужчина в тёмном костюме с безупречной осанкой – открыл передо мной заднюю дверь. Я скользнула внутрь, чувствуя, как тону в мягкой, прохладной коже сиденья. Внутри пахло дорогим парфюмом, старой кожей и... хвоей. Или морозом. Мне показалось, что этот запах принадлежит ему.
Дима сел рядом. Не близко, но и не далеко. Достаточно, чтобы я чувствовала исходящее от него тепло, которое контрастировало с прохладой салона. Машина тронулась, почти бесшумно и город поплыл за окном.
Мы ехали молча. Я смотрела в окно, на проплывающие огни, и пыталась понять, зачем я согласилась. Могла ведь отказаться! Могла настоять на своём, гордо уйти под дождь. Но что-то в его глазах, в том, как он стоял у стены и смотрел на мои руки на клавишах, заставило меня подчиниться. Не из страха. Из любопытства. Из странного, необъяснимого желания узнать, что скрывается за этой ледяной оболочкой.
– Научи меня, – сказал парень вдруг.
Я резко повернулась. Он смотрел на меня. В полумраке салона, подсвеченном лишь редкими вспышками уличных фонарей, его чёрные глаза казались ещё темнее.
– Чему? – спросила я.
– Играть. Ту мелодию, которую ты играла сегодня.
Я покачала головой, включая режим зануды, чтобы скрыть внезапное волнение.
– Это сложно. Я сама её еле выучила. Там семь случайных знаков, сложная аппликатура, постоянные переходы… Для новичка это просто невозможно, пальцы сломаются.
– Научи, – повторил он. Не вопрос. Просьба. – Я справлюсь.
– Дима, это правда сложно. Ты даже не знаешь, как читаются ноты…
Он медленно повернул голову ко мне.
– Ради того, чтобы избавить твою мелодию от грусти, я справлюсь, – сказал он тихо.
Я перестала дышать. Слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как нерождённые ноты. Избавить мою мелодию от грусти? Что это значит? Он что, слышал? Почувствовал? Понял?
Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. В его глазах не было насмешки, не было желания казаться глубоким. Только тихое, упрямое обещание. Он действительно хотел научиться. Не для того, чтобы похвастаться перед друзьями. Не для того, чтобы произвести на меня впечатление. А для того, чтобы понять. Меня. Мою музыку. Ту боль, которую я так старательно прятала за улыбками и ролью успешной дочери Алмазова. Он услышал мой крик о помощи, зашифрованный в аккордах.
– Ты странный, – прошептала я, голос чуть дрогнул.
– Знаю, – ответил он, в уголке его губ мелькнула тень улыбки.
Машина плавно остановилась у моего дома.
Я взялась за ручку двери, но не открыла. Повернулась к нему.
– В четверг, – сказала я твёрдо. – После клуба. Приходи в класс музыки. Я попробую тебе показать.
Он медленно кивнул.
– Спасибо, – сказал Дима.
Я толкнула дверь и вышла. Дождь всё ещё моросил – мелкий, холодный, пронизывающий. Я поднялась по ступенькам, чувствуя, как его взгляд провожает меня, словно физически касаясь спины.
У самой двери я обернулась.
Машина не уехала. Тёмный силуэт внутри был неподвижен. Он смотрел на меня через тонированное стекло.