Глава 26. У нашего прошлого есть мелодия (3)

Глава 26. У нашего прошлого есть мелодия (3)

Василиса.

Четверг я ждала с непонятным зудящим нетерпением. Сама себе я в этом не признавалась, убеждая, что это просто профессиональный интерес, но что-то внутри переворачивалось при мысли о том, что он придёт.

«Что со мной?» – нервно спрашивала я себя. Это просто любопытство. Желание разгадать загадку. Но сердце билось в ритме, который не обманешь.

Готовилась, как к сдаче самого важного экзамена в жизни. Нашла в библиотеке старые ноты – простые упражнения для начинающих, гаммы, арпеджио. Переписала их от руки в тетрадь, потому что печатать было не на чем, стараясь выводить крючки и хвостики нот максимально ровно. Разложила на пюпитре рояля. Проверила, все ли клавиши работают. Даже протерла пыль с чёрной крышки.

А ещё я взяла из дома конфеты. Целую картонную коробку, по-хозяйски взятую со склада нашей фабрики.

«Зачем?» – корила себя, пряча коробку на дно рюкзака. Чтобы задобрить его, если урок пойдёт плохо? Я… просто хотела, чтобы он попробовал кусочек моего мира. Тёплого, пахнущего ванилью и топлёным молоком.

Он пришёл ровно в четыре. Я услышала шаги в коридоре – размеренные, тяжёлые, уверенные, – и сердце предательски подпрыгнуло. Дверь открылась. Дима стоял на пороге, засунув руки в карманы брюк. Как всегда. Но сегодня в его взгляде было что-то новое. Настороженность хищника, почуявшего добычу. И... тихое, почти неуловимое ожидание.

– Привет, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал буднично, а не визжал от нервов. – Проходи. Садись.

Он прошёл. Сел за рояль. Неуклюже, как в прошлый раз, словно этот величественный инструмент был ему чужд. Я села рядом, на край скамьи, и положила перед ним тетрадь с нотами.

– Значит, так, – начала я, старательно включая режим строгой учительницы, чтобы скрыть дрожь в голосе. – Сначала теория. Это ноты. Вот скрипичный ключ. Вот нотный стан. Каждая нота имеет своё место...

Он слушал. Внимательно, не перебивая. Смотрел на тетрадь, на мои пальцы, которые указывали на строчки, на клавиши. Иногда кивал. Иногда хмурился. Я объясняла долго, может, слишком долго, потому что сама не могла сосредоточиться. Его присутствие давило. Тёплое, близкое, физически ощутимое. Я чувствовала запах мороза, дорогой кожи и той самой хвои.

– Понял? – спросила я, закончив с теорией и вытирая вспотевшие ладони о юбку.

– Не всё, – ответил парень честно, не отрывая взгляда от нот. – Но достаточно, чтобы попробовать.

Я кивнула. Открыла крышку рояля.

– Тогда начнём с простого. Вот нота «до». Первая октава. Нажми.

Он нажал. Неуклюже, но чисто.

– Хорошо. Теперь «ре».

Он нажал. Потом «ми». Затем «фа». Мы прошли всю гамму. Медленно, криво, но он старался. Я видела, как он хмурится, как напрягаются его широкие плечи, он кусает нижнюю губу, когда палец попадает не на ту клавишу. Это было... мило. Неожиданно, обезоруживающе мило для человека, который привык, что всё в этом мире даётся ему легко и по щелчку пальцев.

– Ладно, – сказала я, когда гамма была наконец пройдена. – Теперь мелодия. Я покажу начало, смотри.

Я положила руки на клавиши. Медленно, очень медленно, сыграла первые такты. Грустную, тягучую мелодию, которая родилась во мне осенью. Я играла и чувствовала, как она снова оживает – тоскливая, как дождь за окном, как моё одиночество в этом большом, чужом доме.

Дима смотрел. Не на клавиши. На меня. На мои руки. На моё лицо. Я чувствовала этот взгляд, и пальцы начинали предательски дрожать, фальшивя.

– Вот, – сказала я, торопливо заканчивая и убирая руки. – Первые четыре такта. Попробуй.

Он посмотрел на клавиши. Потом на меня. И снова на клавиши. Протянул руку. Неуверенно нажал первую ноту. Потом вторую, сбился.

– Не так, – сказала я, невольно наклоняясь ближе. – Смотри. Вот эта нота – «ля». Потом «соль». Потом «фа». Вот здесь переход. Пальцы вот так.

Я взяла его руку. Просто взяла и положила на нужные клавиши. Его пальцы были длинными, холодными, с коротко остриженными ногтями. Я почувствовала, как он вздрогнул. Но он не отстранился.

«Господи, он такой холодный», – пронеслось у меня в голове. Как можно научить играть того, у кого ледяные руки?

– Вот, – сказала, чувствуя, как горят щёки. – Попробуй ещё раз.

Он попробовал. Снова сбился. Я снова поправила. На этот раз моя ладонь накрыла его пальцы. Тёплое и холодное. Я чувствовала его дыхание на своей щеке. Слишком близко. Опасно близко.

– Ещё раз, – прошептала я.

Он играл. Медленно, коряво, но играл. Первые такты. Мои такты. Моя грусть. И с каждым нажатием клавиши я чувствовала, как что-то между нами меняется. Трескается. Плавится. Лёд встречается с огнём.

– Получается, – сказал он, закончив фразу. В его голосе было искреннее, почти детское удивление, я невольно улыбнулась.

– Получается, – согласилась я, не убирая руки.

Мы сидели рядом. Молчали. Его рука всё ещё лежала под моей. Я не убирала. Он не убирал.

«Мы… не можем просто сидеть так», – паниковала моя внутренняя девочка. Нужно что-то сказать. Что угодно, лишь бы разорвать эту звенящую тишину.

– Я принесла конфеты, – выпалила вдруг. – В качестве... поощрения. За старания.

Он медленно повернул голову. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, искра, которой я там раньше не видела.

– Конфеты?

– Наши. С фабрики. – Я достала коробку из рюкзака и открыла её. Сладкий, густой аромат ванили и жжёного сахара наполнил холодный класс. – Попробуй. Это лучшее, что мы делаем.

Он взял одну. Медленно, будто не веря, что это происходит, будто изучал её, как артефакт. Положил в рот. И я увидела, как его лицо меняется. Железная маска, которую он носил, дала трещину. Напряжение уходило. Уголки губ чуть приподнимаются.

– Вкусно, – сказал парень тихо.

– Знаю, – ответила я, улыбаясь во весь рот. – Ещё бы. Это «Алмаз».

Он взял ещё одну. Потом ещё. Мы ели конфеты, сидя за роялем, и молчали. В этой тишине, пропитанной запахом карамели и его хвои, было больше тепла, больше близости, чем в любых словах, которые мы могли бы произнести.

– В следующий четверг? – спросил он, когда коробка опустела. В его голосе не было вопроса. Это было утверждение. Приговор.

– В следующий четверг, – кивнула я.