Глава 7

— Яна! — из детской доносится звонкий голос Милы.

— Иду! — кричу в ответ, застегивая кнопочки на комбинезоне Ромы.

В детской разворачивается интересная картина. Мила меняет памперс Фадею, но тот усердно пытается перевернуться, стоит ей только убрать руку с круглого животика.

— Яна, как ты это делаешь?! Он крутится как ужик маленький! Вот же! — она смешно пыхтит над малышом, пока он задорно агукает и кряхтит.

— Давай я, — смеясь, кладу Рому к Давиду в кроватку и подхожу к комоду.

— Фух! — Мила убирает с лица прядь волос, выбившихся из хвоста. — Как тяжело…

Я, не переставая хохотать с нее, быстро меняю памперс.

— Что смешного? — на пороге детской появляется Герман. Он улыбается, глядя на нас.

Сегодня воскресенье и он дома. Зину отпустили на несколько дней. У нее уважительная причина — она стала бабушкой! Мила в первых рядах вызвалась помогать. Но сегодня мой помощник — Герман.

— Вот проведешь день с сыновьями! — ехидничает Мила, размахивая скрученным грязным памперсом. — Тогда и поговорим, над кем больше смеяться надо!

Мила подбрасывает теплый кулек в руки Герману, но он спокойно принимает этот пас.

— Все! Я ушла! До завтра, Ян!

— Ага! — продолжаю хохотать с этих двоих.

Мила проходит мимо брата, подмигивая ему, а Герман только смотрит на памперс у себя в руках.

— Ведро для мусора здесь, — киваю Герману на ведро у комода.

Он смешно подскакивает и бросает туда комок.

— Так! С чего начнем? — он бодро поднимает с кровати крепенького Давида, улыбаясь во все зубы. — Гулять? — спрашивает у сына.

— Да, мы как раз одеваемся, — с теплотой наблюдаю за ними. — Ты можешь начинать переодевать Давида.

— Полностью?

— Ага.

— И памперс?

— Ага! — я сдаюсь и начинаю покатываться от смеха, запаковывая Фадея в комбинезон.

На улице конец октября. Золотая пора. В этом году осень особенно теплая и ласковая. Второе бабье лето вытаскивает всех на улицу, и я не хочу терять эти солнечные деньки. С двумя колясками, одна из которых для двойни, мы выходим на прогулку каждый день. За поселком есть отличная пешая тропа по лесу, с хорошей, утоптанной и широкой дорожкой. Там мы и проводим время.

Герман, ожидаемо, не справляется с миссией замены памперса Давиду. Мальчишки активные и развиваются с опережением. Веселый денек получается! Пока от помощников никакой пользы!

Загрузив детей в коляски, выходим с территории участка и направляемся в лес. Мы с Германом в последнее время стали больше общаться. Дети быстро растут, и он интересуется всем, что происходит. Меня он не обделяет вниманием, постоянно спрашивая о нуждах. Наши отношения стали более теплыми и глубокими… на уровне хороших друзей. И Рому он не отделяет от своих. Вообще. Даже иногда так и говорит: «Мои три богатыря!» Мне очень приятно это слышать.

Светлый лес распахивает перед нами свои двери из желтых кленовых листьев.

— Яна, — Герман очень тихо начинает, словно его что-то терзает, — никак не решался спросить тебя. Но все же.

— Герман, ты можешь спрашивать, что угодно. У меня нет страшных тайн, — нахожусь в приподнятом настроении после одевания детей.

— Хорошо, — он медленно вышагивает, гордо управляя коляской. — Где отец Ромы?

Этот вопрос спустил меня с небес на землю. Причем резко. Эта тема, действительно, не фигурировала ни разу. Как, собственно, и тема с его супругой. Про Виталика я давно забыла. И это забытье было прекрасно.

— Прости, — Герман опускает глаза, видя мою реакцию. — Можешь не говорить. Видимо, он был хорошим человеком.

Он все перекладывает на свой сценарий…

— Он козел, — тихо отвечаю, глядя на сына в коляске. От мерного покачивания, дети хорошо засыпают.

— То есть, он жив и здоров?

— Да. Жив и здоров. Пусть так и будет. Я простила его… и отпустила. — говорю и понимаю, что в груди уже не болит. Просто неприятно, сильно неприятно.

— Как он мог?

И я начинаю свой рассказ. Герман — благодарный слушатель. Ни разу не перебивает, а по его лицу видно, что он искренне сопереживает. Такая эмоциональная отдача позволяет мне выговорить то, что давно скопилось в глубине души. После истории про мой неудавшийся брак, я плавно перехожу к истории про родителей.

— Твой отец сделал большую глупость. Успех затуманил его разум. Думаю, что он давно это осознал и раскаивается.

— Я надеюсь на это, — становится очень грустно, ведь сердце так и болит за маму. — Я столько раз хотела позвонить или даже приехать. Но… всегда останавливала себя ее словами и обещанием не делать этого.

— Эти обещания… — Герман тяжело роняет голову на грудь с долгим вздохом. Наша искренняя беседа позволяет освободиться от душевного груза. — Я дал обещание своей Людмиле, — я затихаю, понимая, что он делится самым сокровенным.

— У нас долго не было детей. Я занимался карьерой. Запрещал ей рожать. А потом… она не смогла. И сердце стало ее подводить. А я, как последний идиот, начал говорить о детях еще больше, — Герман трясет головой, морщась от самого себя. — Она просила пообещать не мешать ей. Дать свободу. Люда хотела родить сама, несмотря на предупреждения врачей о слабом сердце.

***

— И я дал обещание. Все шло отлично. Сделали эко. Люда была счастлива, как и я. В доме появилась детская комната. Роды вызвали, как по плану. Мальчики родились здоровыми и крепкими. Люда не могла нарадоваться своей ролью матери. Но… — Герман громко сглатывает нервный комок, застрявший в горле, — через две недели ее сердце останавливается.

Я не могу больше сдерживаться. Слезинки одна за другой падают на рукава моего пальто. Столько горя и боли…

Герман слегка отворачивается, смахивая скупую слезу. Моя рука сама ложится на его плечо.

— Не надо сдерживаться. Слезы для того и нужны. Твое сердце не железное, дай ему свободу.

Мы окончательно останавливаемся и, неожиданно для обоих, обнимаемся. Я чувствую, как дергается его грудь. Он плачет… он выпускает все наружу. И я плачу вместе с ним. Наша боль и страдание сплетаются и уходят в землю.

— Спасибо, — Герман достает из кармана платок и протягивает мне. Мы неловко расходимся с опущенными красными глазами.

— И тебе спасибо, — вытираю мокрое лицо.

Выходя из леса с другой стороны поселка, мы идем по тротуару средь красивых домов и высоких заборов. Мы идем молча, и это молчание совершенно не напрягает. Наоборот, я чувствую незримую поддержку. Слова, порой, совсем не нужны.

К нам навстречу выходит парочка с коляской. Они приближаются с улыбкой и нескрываемым интересом.

— Добрый день! — восклицает веселый парень. — Вот вы, ребята, молодцы!

— Ага! Респект вам! Мы с одним не знаем покоя! — подхватывает девушка. — А у вас тройня! Восхищаюсь!

— Наверное, нервы железные?! — подмигивает молодой папа Герману.

Я растерянно улыбаюсь и смотрю на него. На лице мужчины такое же замешательство. Боже, как неловко. И мы еще и молчим, как психи… а сказать что?! Ой…

— Да, только железные, — наконец отмирает Герман, одаряя молодых людей улыбкой. — Тройня — это большой труд. Но, ребята, с одним не меньше! Крепитесь.

Фух, молодец! Я только улыбаюсь натянутой улыбкой, и мы расходимся. Парочка машет нам рукой и показывает большой палец вверх. Мое лицо постепенно наливается краской. Как неловко…

— Расслабься, — смеется Герман.

— Да уж… — шепчу я, и мы выходим на нашу улицу.

Дома, в хлопотах и заботах, мы проводим оставшийся день. Дети сытые, чистые, просто лапочки, спят по кроваткам. Я приятно вытягиваюсь в кровати, накрывшись с головой. Перед глазами так и стоят эти молодые люди с их уверенностью в том, что мы пара. Для меня это звучит, как нечто фантастичное. Такого просто не может быть. Я и он…

Но, в глубине души, эта ситуация греет меня. Пусть и фантастика, но приятная.

Зина пришла на работу довольная и уставшая. Я с нетерпением ждала от нее подробных рассказов, как настоящая помешанная мамочка.

— Родила быстро! За шесть часов, — Зина таскает на руках Ромку, пока Давид вкусно сосет грудь. — Девочка — красавица! На зятя похожа, хотя губки чисто от Машки!

— Я так рада! Тьфу-тьфу-тьфу!

— А вы-то как? Справились помощники?

— С трудом, но справились! — начинаю хохотать.

— Смотрю, это на пользу пошло!

— В смысле?

— Герман Денисович первым делом сообщил мне об обязательных выходных в субботу и воскресенье. Даже с их оплатой. Во как! — Зина смешно корчит лицо. — Значит понравилось быть отцом.

— Это чудесно, — тихо радуюсь ее словам. — Он и правда хороший отец.

— Телефон, — Зина кивает на тумбочку, где лежит гаджет на беззвучном режиме. — Оля звонит.

Ого… давно мы не общались. С самых родов. Наши проблемы стали не схожи, и дорожки разошлись.

Давид, насытившись, выталкивает сосок, и Зина принимает малыша себе на плечо. Сажусь у кроватки с Ромой и Фадеем перезванивать подруге.

— Янка! Даже голос не узнать! — она, как всегда, громкая и резкая.

— Привет, Оля. Я тоже соскучилась! Как ты?

— Я-то что. Расскажи, мамочка, как сынишка? Ромка, да?

— Да, Рома. И у нас все хорошо. Растем не по дням, а по часам.

— Увидеть бы вас… — затягивает она. — по телефону не наговоришься. И мальчугана на руках подержать охота. Ты извини, что я исчезла с радаров. Все эти мужики проклятые!

— А ты приезжай! — мне внезапно и самой захотелось увидеть Олю. Ведь столько всего было… — Я скину адрес. Погуляешь со мной и Ромкой.

— Хорошо!

***

Выкатываем с Зиной две коляски на улицу. Только я ухожу с участка, а она спокойно идет вокруг дома по ровной дорожке. Выхожу за забор, и сразу подъезжает такси. Быстро, как рыжая белочка, из него выпрыгивает Оля.

— Янка! — кричит она, а я сразу прикладываю палец к губам. — Ой.

Оля на цыпочках подходит, и мы крепко обнимаемся. Я безумно рада увидеть ее. Столько эмоций и чувств просыпается внутри! Оля почти не изменилась. Похудела еще больше и похорошела.

— Ты красотка такая! — рассматриваю подругу, а она крутится передо мной в крутом дорогом пальто с песцом на воротнике. — Прямо роковая женщина стала.

— Есть такое, — смеется она. — А ты, Яна, как была, так и осталась. Совсем не меняешься. Такая же детская наивность на личике, — Оля еще раз крепко обнимает меня. — Я так соскучилась! Я же развелась. И знаешь, — она загадочно смотрит на меня, — даже удачно. Получилось немного отжать.

— Оля! — я в шоке смотрю на нее и не узнаю. — Ты серьезно?

— Ага. А почему бы и нет! Я столько нервов убила на него! Имею полное право. Зато сейчас у меня своя квартира, хоть и однушка.

— Ого! Удивила ты меня.

Мы понемногу отходим от дома в сторону леса, а Оля аж голову выкручивает на него.

— Ян, а ты что тут делаешь вообще? — ее живой интерес меня смешит. Охотник на охоте.

— Живу тут, — начинаю смеяться в голос с ее реакции. — Не бойся, я не вышла замуж за богатого и красивого. Я все лишь кормлю его детей.

— Что?!

Я быстро рассказываю историю про Германа, опуская личные моменты.

— Яна! Ты с ума сошла?

— Почему?

— Во-первых, не берешь деньги! Это безумие. У него они есть, а дети — это святое. Во-вторых, он свободный мужик! Я б давно к нему в койку залезла бы. У тебя все тузы на руках. Ну ты чего, мать!

Я слушаю ее и мне становится противно.

— Оля, я никогда на такое не пойду. Да, дети — это святое. И все на этом! Он потерял любимую жену. И вообще! Как ты можешь так думать о нем? Словно он не человек, а вещь бесхозная.

— Это ты, наверное, не думаешь, подруга. Что ты будешь делать, когда кормёжка закончится? Тебя вышвырнут за ненадобностью. Ты о будущем совсем не думаешь. И своем, и Ромкином.

— Я не такая. Мы хорошие друзья, — расстроенно отвечаю, а на душе тяжело становится.

— Не такая? — Оля вскидывает подбородок. — Тогда не кусай потом локти.

Мы подходим к воротам нашего участка. Настроение у меня пропало совсем. На улицу в это время заворачивает машина Германа. Оля тут же принимает боевую стойку, а мне хоть плачь. Неправильно это!

— Яна? — Герман открывает окно, пока ворота открываются. — Ты чего здесь одна?

— Добрый день! — из-за меня выныривает Оля. — Я Оля, подруга Яночки. Сто лет не виделись! Еще бы поболтать немножко! — она наигранно хихикает, извиваясь у машины.

— Так в чем проблема? — Герман смотрит на меня. — Яна, пригласи подругу к себе. Я не против.

— Ох, спасибо! — Оля чуть ли не приседает перед ним. А я только киваю в ответ.