Глава 10. Старший брат, младшая сестра

Все остальное действительно как во сне, в котором я наблюдаю за происходящим со стороны. Вот парень отвязывает девушку от стула, еще раз сдвигает ворот и рукава блузки — проверить, не остались ли следы связывания, догадываюсь я. Огорченно вздыхает, обнаружив на коже пятна от своей недавней хватки, легонько растирает-разминает ей плечи и руки. И аккуратно, даже как-то целомудренно приводит одежду в порядок.

Мое вялое неподвижное тело Захария тоже поднимает бережно — не взваливает на плечо, как мясную тушу, а берет на руки. Я чувствую щекой тепло его шеи, ощущаю слабый аромат его любимого парфюма: наш секретарь не отступает от своего стиля, даже убивая…

Обнаруживаю себя сидящей за рулем собственного автомобиля: наклонившийся Лэй как раз пристраивает мою безвольную ногу на педаль газа. Присаживается на корточки рядом, глядя на меня снизу. Неспешно рассказывает:

— Здесь пологий, но длинный склон, машина сильно разогналась. В конце крутой поворот, вы не успели вывернуть руль, врезались в бетонное ограждение недостроенного моста, машина вылетела в котлован. В этом месте часто бывают подобные аварии, люди так не аккуратны! К тому же после ссоры с мужем вы приняли большое количество таблеток, может, по забывчивости, а может…

— Захария… — выдыхаю я. — Не… надо…

Секретарь кивает мне ободряюще — как ребенку перед кабинетом стоматолога. И голос его такой же успокаивающий, практически убаюкивающий.

— Вы скоро окончательно уснете, миз Эбигейл, и я заведу машину. Даю слово, больно не будет. Вы ничего не почувствуете. Не успеете.

Опять никаких чувств — ни страха, ни отчаянья — его слова не вызывают, отличные препараты выписывала мне доктор Пан… Секретарь просто буднично констатирует факты. Из этих самых фактов усваиваю главное — он будет ждать, пока я усну. Значит, не засыпаю как можно дольше! Только как? Тяжелые веки скоро перестанут открываться, голова кружится, сознание то проваливается в темный омут, то вновь выныривает в действительность. Странную действительность. Очень странную. Пытаюсь двинуться и понимаю, что пристегнута ремнем безопасности… какой же заботливый у нас секретарь! Неловкими пальцами правой руки (левая уже положена на руль), щипаю себя за бедро сквозь ткань юбки; поначалу кажется, что чувствительность вообще пропала, но удается сцепить ногти как следует — ай! Нога непроизвольно дергается, я резко выдыхаю. Зато зрение проясняется, и я вижу, что Лэй уже поднялся и, уперев руки в бока, деловито оглядывает меня и машину. Как режиссер мизансцену, или добросовестная хозяйка накрытый стол: всё ли на месте?

— А! — осеняет его. — Я же забыл вашу сумочку! Странно, если бы вы отправились куда-то без нее, ведь правда? (Он еще и советуется со мной!) Сейчас принесу.

Провожаю его глазами и пытаюсь убрать ногу с газа, приходится помогать руками — они меня еще слушаются, но вот ноги… Точно не сумею убежать, как тогда от таксиста. А уехать, пока не вернулся Лэй, и я еще не уснула? Так, обратное действие с педалью, зажигание не включать, чтобы не услышали в будке, просто снять с «ручника» и машина сама покатится под гору… Во-от!..

Я не успеваю.

«Жучок» проезжает всего несколько метров, как секретарь оказывается рядом-внутри салона, перехватывая руль и одновременно — рычаг тормоза. Я не догадалась закрыть дверь! Все-таки психиатрические лекарства не только помогают смириться с действительностью, но и лишают элементарной сообразительности…

Мы одновременно переводим дыхание — я от разочарования (разрыдаться нет сил), Лэй — от облегчения. Выдергивает ключ, спрыгивает с порожка машины и, качая головой, говорит с легким удивлением:

— А вы не сдаетесь, да? Я-то всегда считал вас совершенно безвольной. Ошибался.

Впору возгордиться от столь высокой оценки самого Захарии Лэя, жаль, не способна сейчас ни на какие на эмоции. Парень оглядывается в поисках уроненной впопыхах сумочки. Приносит, отряхивая от земли и травы. Вновь хвалит:

— У вас отличный вкус, Эбигейл! Зря вы ушли из дома, могли бы сейчас иметь сотни таких сумочек и…

— …и была под… твоим присмотром?

И возможно, никогда не встретила бы Чэна Маркуса. Даже наверняка.

— Родилась с золотой ложкой во рту и не ценит то, что досталось просто так: семью, положение, состояние! — будто не слыша продолжает секретарь, а может, впрямь мое бормотанье не слышит. Не прислушивается. Ему это не важно и не нужно. Он просто зачитывает список моих преступлений добавочно к самому первому и самому тяжкому — смерти его матери. Считает себя судьей и законным палачом одновременно.

— Захария… а вдруг я… — киваю на ждущую в опускающихся сумерках полосу последней дороги, — …не умру?

Он вновь улыбается.

— Я все рассчитал. Через несколько минут вы заснете. Я не ошибаюсь.

— Никогда-никогда?

Просто кивает.

— Никогда.

И я вдруг вспоминаю его давние слова: «Ваша жизнь — моя забота, миз Эбигейл». И ведь не лгал, обо всем позаботился.

Придирчиво осматривая мою сумку — не осталось ли где грязи, Лэй обходит автомобиль спереди и кладет ее на сиденье рядом со мной.

— Вот, вроде, и всё.

Он даже похлопывает сумочку ладонью, словно удостоверяясь, что поставил в своей постановке последнюю точку. Мне чудится, что сумка под его рукой шевелится. Или не чудится?

— Что ж, миз Мейли, — вновь официально говорит секретарь. — На этом всё. Просто закрывайте глаза и спите. Не заставляйте меня ждать.

Внутри меня зреет неуместный смешок: когда-то так или почти так говорил моя няня.

Совпадение? Подсказка?

Пытаюсь в последний раз:

— Захария… но что ты будешь чувствовать… потом?

Перегнувшийся ко мне через переднее сиденье Лэй серьезно обдумывает мой вопрос. Разглядываю его близкое лицо, пытаясь отыскать… что? Сомнение? Сожаление?

Захария улыбается:

— Свободу. Наконец заживу собственной жизнью, наконец-то не буду зависеть от вашей. (Кто ж тебе раньше не давал?!) Может, даже схожу на свидание с вашей подругой. Она кажется довольно милой.

У меня вырывается истерический смешок: о да, Санни просто обязана поставить памятник на моей могиле!

— Дай мне… помаду.

От неожиданной просьбы секретарь подвисает уже в натуральном смысле — застывает все в том же неудобном положении, с недоумением глядя на меня.

— Что?

— Помада, — повторяю я. — В сумке.

Выражение его лица даже развеселило бы, не будь я сейчас озабочена тем, что говорить внятно получается с трудом. Кривлю немеющие губы в подобии улыбки:

— Хочу… красивой. Предсмертное желание.

Вот только не надо так долго раздумывать, а то я и правда засну!

— Н-ну, хорошо, — с сомнением говорит Захария. — Вы уверены, что в вашу помаду не встроен какой-нибудь… газовый баллончик?

— Увы! И взрывчатки тоже нет.

Но Лэй все равно открывает мою сумку медленно и осторожно; ты еще к уху поднеси, вдруг тикает!

Наблюдаю с замиранием сердца: вот сейчас, сейчас…

И-и-и… ничего не происходит! Захария сразу находит помаду, аккуратно снимает крышечку и, открутив на нужную длину, вкладывает в мои непослушные пальцы. Еще и зеркальце предупредительно опускает. Держу тюбик как в толстой-толстой перчатке и потому (и не только потому) вожусь с накрашиванием губ так, будто их раз в пять больше. Лэй недоверчиво следит за мной, но все равно не замечает, что смотрю я вовсе не на свой рот, а на полупрозрачное отражение старушечьего лица за моей спиной. Когда няня улыбается и медленно кивает, отдаю помаду парню.

— Спасибо, Захария.

— Не за что, миз Эбигейл, — привычно отзывается тот.

Лэя подводит его обычная дотошность: значит, наш секретарь, а по совместительству мой брат, никогда не ошибается? Вместо того чтобы просто бросить помаду обратно, он аккуратно укладывает ее в карман и пытается закрыть замочек, что у таких сумок дело нелегкое и небыстрое…

И сумка оживает.

Куклой как будто выстреливает изнутри — вовремя отдернувший голову (иначе бы ему запросто сломало нос) Лэй ударяется затылком о потолок кабины и выныривает наружу, но игрушка все равно успевает в него вцепиться. Сквозь лобовое стекло наблюдаю безмолвный спектакль борьбы человека и куклы. Парень изо всех сил пытается оторвать ее от себя — кажется, та впилась ему в шею своим улыбающимся вышитым ртом! Наконец отбросив игрушку в сторону, Лэй, кашляя и мотая головой, остервенело трет шею: воротник оторван, рубашка распахнута до пояса, на белой коже длинная черно-красная полоса (след зубов? призрачных пальцев?). Вскидывает руку, чертя перед собой какие-то знаки — в воздухе остается тающий огненный след, выпевая непонятные слова-речитатив, как та кладбищенская шаманка… Пытается изгнать призрака, вселившегося в детскую игрушку?

Пока не удается: как ударившийся о стену мячик кукла прилетает обратно. Но она изменилась, стала больше: не девочка, а уже старуха, седые распущенные волосы развеваются в свете поднявшегося месяца. Если это няня Ван… я видела ее всякой, и сердитой, и раздраженной, но никогда — такой гневной.

И страшной, да.

Белые полотнища ее платья хлещут по лобовому стеклу, скрывая от меня настороженно поворачивающегося Лэя, и я наконец отмираю. Игрушка, в которую неизвестно когда (после того обряда шаманки?) вселился дух моей няни, не только подарила мне лишнее время, но и помогла поймать за хвост уплывающее сознание. Сделать самое элементарное — заблокировать двери машины. Вытягиваю из разорванной сумочки зудящий айфон и нажимаю не глядя: без того знаю, кто это.

— Ты где?! — с ходу начинает мой муж. — Нет, я знаю, где… но почему ты там? Почему не отвечаешь?

— Ты знаешь, где я?..

— Конечно. На моем заводе. Что это еще за сообщение такое?!

— Я… — Но я не успеваю вставить и слова.

— Ничего не делай! Слышишь? Просто оставайся на месте, но ничего не делай! Я уже подъезжаю. Дождись меня, хорошо? Эби! Мы поговорим и всё решим!

Меня пронзают иглы паники. Кричу — насколько могу сейчас с кашей на языке и в мозгах:

— Нет, Маркус!..

— Эби, умоляю!

— Здесь Лэй. Это… он!

В трубке — молчание и учащенное дыхание. Маркус понимает сразу.

— Он рядом с тобой?

— Он… занят. — Вспоминаю чэновские инструкции во время первого похищения. — Я в укрытии.

А мое потустороннее «оружие» сражается сейчас прямо передо мной…

— Маркус.

— Да!

— Быстрей, но не один… не приезжай один! Да?

— Да! Я понял. Жди! Эби, я…

Но что еще хотел сказать муж, уже не узнаешь — айфон моргает и знакомо — традиции есть традиции? — издыхает. Трясу девайс, беспорядочно жму на все кнопки; молчание и темнота, выброшу сегодня же!

…Позже я узнала, что Маркус позвонил живущим рядом работникам и велел бежать на стройку. К тому же и фамилия Мейли волшебным образом активизировала местный полицейский участок…

А сейчас сжимаю мертвый мобильник, как свою последнюю надежду и последний оберег, и поднимаю взгляд.

Как ни старается защитить меня моя нежданная покровительница, но секретарь-шаман оказывается сильнее: я успеваю только вскрикнуть, когда бывшая кукла вспыхивает и рассыпается ярким огнем, словно драконья шутиха на Лунный новый год. Бедная куколка, бедная, бедная няня Ван, сумеет ли она выжить… то есть вернуться когда-нибудь снова, потеряв свое недолгое, пусть и игрушечное, тело?

Но она уже умерла, напоминает моя собственная внутренняя старушка, а вот ты очень скоро можешь с ней увидеться… Потому что Захария-то Лэй жив и все еще рядом.

Смотрю на покачивающегося брата — ай, молодец моя нянюшка, все-таки основательно его потрепала! Лэй вытирает лицо локтем в разодранном до плеча рукаве рубашки и глядит через лобовое стекло прямо на меня. Лишь все еще застегнутый ремень безопасности не дает сползти с сиденья под прикрытие приборной доски. Напоминаю себе, что все двери заперты, и Маркус скоро будет здесь, но когда секретарь направляется к машине, это мало утешает. Почему, ну почему я не послушала совет Чэна носить с собой газовый баллончик или электрошокер!

Лэй дергает за ручку двери — раз, еще. Соображает, в чем дело, и нетерпеливо похлопывает по стеклу ладонью. Он что, думает, я сейчас послушно опущу окно, и у нас состоится милая родственная беседа?

— Открой! Открывай…

Мотаю головой и демонстрирую айфон:

— Вызвала полицию… уходи! Скорей!

Прижатое к стеклу лицо красивым уже не назовешь: брови сведены, расширенные глаза лихорадочно блестят, парень тяжело дышит через оскаленный рот… а по исцарапанной до крови шее (я приглядываюсь, зажмуриваюсь и вновь вытаращиваю глаза) бежит черная цепочка перебравшихся с одежды куклы пауков! Похоже, они изрядно его достают — морщащийся Лэй то и дело машинально пытается смахнуть, прихлопнуть, а то и содрать ожившую вышивку. «Знак черной судьбы», да-а…

Некоторое время мы молча смотрим друг на друга: я и мой брат. Уходи, мысленно твержу я, оставь меня в покое и просто уходи! Кажется, он наконец принимает мое телепатическое послание: лицо становится задумчивым, Захария выпрямляется и размышляет, легонько барабаня пальцами по дверце.

Наконец принимает решение, то есть поворачивается и… вансэй[32], уходит! Слежу за его удаляющейся, постепенно тающей в сумерках фигурой, и вновь начинаю дышать. Ушел? Всё закончилось?

Верю и не верю.

…И правильно не верю!

Лэй возникает прямо перед машиной. Широко размахивается и что-то большое, тяжелое — кувалда? — врезается в лобовое стекло. Он же просто сходил на стройку за инструментом! Хочет выковырять из моего защитного панциря — «жучка». Уже не заботится ни о том, чтобы не причинить мне боли, ни о собственном алиби.

Захария Лэй пришел убивать.

От второго удара по стеклу бегут многочисленные мелкие трещины, и секретаря с его новым замахом уже не видно. Оцепенев в ожидании следующих ударов, думаю отрешенно, что в новой машине у меня будут бронированные стекла. А еще лучше мы купим танк.

«Жучок» вновь вздрагивает, стекло хрустит как смятый целлофан, в расколе торчит черный угол кувалды…

И я поступаю, как нормальные викторианские барышни в затруднительной ситуации — наконец-то отключаюсь.

Вслед за своим айфоном.