ГЛАВА 28

Меня мучала жажда. Но я была ей даже рада. Физическая потребность хоть немного отвлекала от ада внутри. Лераш вернется через несколько часов. Снова будет задавать вопросы.

Вчера мне нужно было время подумать. Сегодня этого времени уже нет.

Я приняла решение, пусть оно и рвало мне душу на части.

Лераш придет, и я скажу ему то, что он хочет услышать. Признаюсь во всем, заберу всю вину на себя, оберегая Мэг, Фриду и Фледи. Я стану для них козлом отпущения, громоотводом, принявшим на себя весь удар. Но в костер я пойду не одна.

В прошлый раз Роан был скован правилами Церкви и не мог вершить личный суд. Но теперь всё изменилось. Теперь он и есть закон. И я расскажу ему про Фроба всё. Всё. Как он водился с той ведьмой в шахтах и научился у ней варить яд. Как он медленно, жестоко травил свою жену, чтобы освободить место для новой. Как он вымогал деньги у владельцев лавок, угрожая неведомыми опасностями. Как пришел ко мне, предлагая «спасение» в обмен на место его личной шлюхи. Каждая грязная подробность, каждый его грех станут моим оружием.

Эта тварь просчиталась. Он хотел пнуть меня в могилу? Что ж, я вцеплюсь ему в глотку и утащу за собой в самое пекло. Его костер будет гореть рядом с моим.

И от этой мысли на миг по телу разлилась леденящая, почти праведная ярость. Она была сладка, как самый крепкий хмель. Но ненадолго.

Потому что стоило ей утихнуть, как накатывало другое. Горькое. Безнадежное. Словно кто-то вырывал у меня самое сердце, оставляя на его месте ледяную, кровавую пустоту.

Фледи… Моя маленькая девочка…

Представление о ее будущем прожигало мне душу раскаленным железом. Кто позаботится о ней в казенном приюте, среди чужих, озлобленных людей? Кто подойдет к ее кроватке тихой ночью, когда она проснется в слезах, испуганная и одинокая? Кто будет нежно целовать ее в макушку, шепча, что все будет хорошо? Кто будет с улыбкой пересчитывать ее крошечные пальчики, рассказывая сказку о каждом из них? Кто будет держать ее за руку, показывая первый зеленый листок на дереве и букашку на травинке? Кто, забираясь вместе с ней под одеяло, будет шепотом рассказывать ей старые сказки, пока она не заснет, чувствуя себя в безопасности и любимой?

Слезы, которых я себя лишила, подступили комком к горлу, жгучими и бесполезными. Мир расплылся перед глазами, искаженный влагой, которую я не дала себе пролить. Я прижала руки к животу, к тому месту, где когда-то она росла, ищу хоть каплю того тепла, той силы, что давало мне материнство. Но нащупываю лишь ледяное, безжалостное отчаяние.

Я продаю свою душу, свою честь, свою жизнь. Но я не смогу купить ей ни одной минуты этого простого, тихого счастья. И в этом — моё самое страшное, самое горькое, самое безнадежное поражение.

Зажав рот рукой, я согнулась и тихо завыла. Сдавленный дрожащий звук. Это все, что я могла себе позволить.

А потом послышались шаги. Те же, что и вчера.

Но еще рано!

Будучи полностью раздавленной своими чувствами, я выпрямилась, не имея никаких сил на то, чтобы держать лицо. Пусть увидит. Пусть видит, мне все равно. Ничего уже не имело смысла.

Скрипнул замок. Отворилась дверь.

И…

Меня словно ударили поддых, и весь воздух исчез из легких.

— Ма!

На руках Лераша сидела моя малышка и тянула ко мне руки. Это сон? Я упала в голодный обморок и теперь бредила?

Словно во сне, я сделала шаг вперед. Руки сами потянулись к ней, дрожащие, неуверенные. Лераш молча передал мне Фледи. Её маленькое тельце прижалось ко мне, тёплое, живое, пахнущее молоком и детским потом. Я вжалась щекой в её мягкие волосы, зажмурившись, пытаясь убедиться, что это не мираж.

— Ма… — снова прошептала она, и её крошечные пальчики вцепились в мой воротник.

Это было реально. Она была здесь. Со мной.

Я подняла глаза на Лераша. В его обычно непроницаемом взгляде читалась тень чего-то сложного — усталости, выполненного приказа, может быть, даже крошечной капли чего-то, что не было жестокостью. Но он ничего не сказал. Просто молча наблюдал, как я, сломленная и обессиленная, прижимаю к себе ребёнка, единственную ниточку, связывающую меня с жизнью.

— Десять минут, — наконец произнёс он глухо, нарушая тягостное молчание. Его голос прозвучал как скрежет замка в этой каменной гробнице. — Не больше. По приказу Его Святейшества.

По приказу Его Святейшества.

Что? Роан... Отдал такой приказ?

Слова Лераша повисли в сыром, холодном воздухе камеры, но до меня они доносились словно сквозь толщу воды. Непостижимо. Немыслимо. Инквизитор, тот самый, чье имя было синонимом беспощадности, приказал привести ко мне ребенка.

Но в тот миг вопросы не имели значения. Существовала только Фледи, ее тепло, ее частое, прерывистое дыхание у моей шеи. Я опустилась на койку, прижимая ее к себе так сильно, будто хотела вобрать ее в себя, спрятать от всего мира. Я засыпала ее лицо поцелуями, шептала бессвязные слова утешения, которые были нужны больше мне, чем ей.

Она же, напуганная резкой переменой обстановки, моим отчаянием, на мгновение затихла, а затем расплакалась — тихий, жалобный плач, от которого сердце разрывалось на части. Но даже ее слезы были даром. Это была реальность. Она была здесь.

— Тихо, солнышко, тихо, все хорошо, — бормотала я, качая ее на руках, сама не веря своим словам.

Я поймала взгляд Лераша, стоявшего на пороге. В его позе читалось напряжение, он смотрел в коридор, избегая встретиться со мной глазами, но и не уходил.

Жажда, голод, усталость — все отошло на второй план. Я жила лишь этими десятью минутами, каждым мгновением, каждым вздохом моей дочери. Я старалась запомнить все: вес ее головы на моем плече, шелковистость волос, влажность от слез на щеках. Я пела ей колыбельную, ту самую, что пела каждый вечер, голос срывался, переходил в шепот, но мелодия оставалась прежней — нитью, связывающей наш разорванный мир.

Лераш бесшумно поставил на пол глиняный кувшин с водой. Звяканье посуды заставило меня вздрогнуть. Вода. Он принес воду.

Я жадно посмотрела на кувшин, но не двинулась с места. Я боялась, что любое движение нарушит этот хрупкий покой, и все исчезнет.

— Пейте, — сухо произнес Лераш, все еще глядя в стену. — Приказ.

Приказ. Опять приказ. В голове мутилось.

Я дотянулась до кувшина дрожащей рукой, не отпуская Фледи другой. Вода была прохладной, чистой, без привычного болотного привкуса. Она показалась мне нектаром богов. Я сделала несколько глотков, чувствуя, как влага оживляет мое пересохшее горло, а затем напоила дочь. Фледи жадно причмокивала, утирая кулачком слезы.

Минуты бежали слишком быстро. Я чувствовала их приближающийся конец по напряжению в спине Лераша, по его участившимся взглядам в нашу сторону.

— Ма-ма, — вдруг отчетливо сказала Фледи, успокоившись и уткнувшись носом мне в грудь.

И это слово, произнесенное так ясно, стало и бальзамом, и ножом. Следующее «мама» она, возможно, скажет уже без меня, в слезах, зовя ту, кто никогда не придет.

Шаги в коридоре заставили Лераша выпрямиться. Время вышло.

Я вжалась в стену, инстинктивно прикрывая собой ребенка. Нет. Только не сейчас. Еще минуту. Только минуту.

Но Лераш сделал шаг вперед, и его лицо впервые выражало нечто похожее на непростой долг, а не на жестокость.

— Отдайте ребенка, — его голос прозвучал тихо, но неумолимо.

Я замерла, глядя на него полными отчаяния глазами, и медленно, мучительно медленно, перекладывая спящую Фледи с своих рук на его неловко протянутые. Мои пальцы не хотели разжиматься, не хотели отпускать ее.

Слезы потекли по моим щекам, а с губ сорвался беззвучный вопль.

Моя малышка…

Он взял ее, стараясь не смотреть на меня, и развернулся к двери. Фледи во сне похныкала, устроившись на его плече.

— Лераш, — хрипло вырвалось из самого нутра, пока я содрогалась от беззвучных рыданий. Он замер в проеме, не оборачиваясь. — Передайте ему… передайте Инквизитору… спасибо.

Он не ответил. Просто вышел. Задвижка заскрежетала, ключ повернулся в замке с финальным, зловещим щелчком.

Я осталась одна. В тишине, которую теперь разрывало эхо ее дыхания, память о ее тепле и запах ее кожи на моих руках. И кувшин с водой, стоявшая на полу, как насмешка или как знак.

Я опустила голову на колени. Тело снова била дрожь, но теперь не только от горя. Внутри, сквозь ледяную пустыню отчаяния, пробивался крошечный, хрупкий росток чего-то другого. Что-то сломалось в железной логике Инквизитора. В его бездушной машине пыток дала сбой какая-то шестеренка.

Чудовище не стало бы приносить ребенка матери. Оно бы изводило ее до последнего, пока та не сломалась бы. Что-то пошло не так, и эта поломка… Она была опаснее любой надежды. Потому что теперь мой план самопожертвованием не казался мне единственным выходом.

И это… Это было страшнее всего.

***

Роан Альвьер

Этельфледа спала на его огромной кровати, свернувшись в клубок, как котенок, и не выпуская его пальца.

Она спала. После целого дня тихого, почти инстинктивного ужаса, после рыданий, которые, казалось, выворачивали наизнанку ее маленькую душу, она наконец уснула. Не на холодном каменном полу каземата, не в запыленной корзине служанки, а здесь, на его кровати, под тяжелым бархатным покрывалом, которое тонуло в ее крошечном теле.

И она не выпускала его палец.

Ее пальцы, маленькие, горячие, с ноготками-крошками, сжимали его указательный палец с силой, которой у нее не должно было быть. Каждую попытку осторожно высвободиться она встречала сдавленным всхлипом во сне, и ее бровки болезненно сдвигались. И он замирал, побежденный.

Роан сидел на краю кровати, скованный, неловкий, как будто его заковали в кандалы. Его спина, привыкшая к прямой и жесткой спинке инквизиторского кресла, ныла от непривычной позы. Он смотрел на спящую девочку и чувствовал себя абсолютно беспомощным.

Мысли, которые он пытался задавить в своем кабинете, теперь возвращались с утроенной силой, и уже не находили отпора. Он думал о женщине в подвале. О ее глазах, полных не животного страха, а яростного, горького вызова. Он думал о том, что она чувствовала, не зная, где ее ребенок. И теперь он знал.

«Когда я вошел, она была сломлена, — звучали в его голове слова Лераша. — И когда я забирал у нее дочь она тряслась в беззвучных рыданиях».

Роан зажмурился.

Почему ему было до этого дело?! Какая разница сломалась она или нет? Рыдала или билась в отчаянии? Сколько таких женщины встретил он за последний год? Но почему именно на этой его выдержка дала сбой?

«Ваше святейшество, если сейчас на нее надавить…»

«Нет», — ответ вырвался из него прежде, чем он успел о нем даже подумать.

Нет.

Это была его гребаная работа. Вести допросы. Доводить людей до отчаяния, ожидая, когда они будут готовы рассказать все что угодно.

Так что же было не так здесь?

Роану казалось, что он сходил с ума.

Лераш принес ему еще доклад. Они допросили владелицу дома, в котором жила ведьма - Фриду Гейси.

Роан помнил ее. Фроб пытался отравить ее, но она выжила благодаря Марисель. А теперь она была соучастницей в деле об укрытии ведьмы. Но…

«Госпожа Гейси сказала, что барон давно уже положил глаз на госпожу Энолу Гейси. И что он шантажировал госпожу Энолу и требовал выйти за него замуж, иначе он отправит вам донос на нее».

Роан точно сошел с ума, ведь первой его мыслью было уничтожить Фроба за ложный донос. Тогда все бы решилось. Тогда эта головная боль исчезла бы из жизни Роана. И плевать, что они нашли связь между госпожой Гейси и магией, лети оно все в бездну.

Роану хотелось отпустить госпожу и ее дочь и убраться отсюда прочь как можно скорее.

И это желание… Это желание было предательством всего, во что он верил.

Почему этот единственный случай с ведьмой должен стать исключением? Чем она лучше этих отребий?

Отребий, виновных в смерти его дочери, и его суженой.

Их лица всплыли в памяти, застывшие маски страха, ненависти и лжи. Он помнил запах страха каждого. Помнил, как они валили вину друг на друга, как пытались купить жизнь, торгуясь и предавая ближних. Помнил пустоту в их глазах, когда они понимали, что пощады не будет. Они были грязью, отбросами, недостойными даже имени. И он очищал от них этот мир, выжигая каленым железом.

Так почему сейчас, глядя на эту спящую девочку, он не чувствовал того же праведного гнева? Почему вместо удовлетворения его терзала сосущая тоска?

Ее пальчик дрогнул во сне, и он инстинктивно замер, боясь ее разбудить. Эта осторожность, это… попечение были ему так чужды, что вызывали внутреннюю дрожь.

Энола Гейси не была отребьем. В докладах не было ни слова о вреде, причиненном ею соседям. Напротив, все пели ей дифирамбы. Даже Лераш, беспристрастный и холодный Лераш, докладывая, избегал взгляда и сжимал кулаки.

А Фроб. Вот он, классический пример человеческой гнили. Лжец, прелюбодей, отравитель, шантажист. Тот, кто использовал Инквизицию как личный инструмент для сведения счетов. Таких Роан презирал больше, чем прямолинейных злодеев. Они порочили его дело. Они превращали священную войну с пороком в грязные разборки алчных свиней.

И он, Роан, чуть не стал их рукой.

Мысль ударила с силой физического недуга. Его тошнило.

Он не видел Энолу Гейси, но попытался представить ее среди тех, кого он отправил на костер. Среди воров, насильников, душегубок. Ее прямую спину, ее взгляд, полный не страха, а вызова. Она не вписывалась. Она была… другой.

А ее дочь… Ее дочь спала рядом с ним и сжимала его палец, не видя в нем монстра.

Глубокая трещина прошла по фундаменту его убеждений. Он всегда видел мир в черном и белом: праведники и грешники, верные и еретики, люди и ведьмы. Это была простая, четкая система координат, в которой он был безусловным судьей.

Но сейчас в его черно-белый мир ворвалось что-то иное. Оттенок. Нюанс. И этот нюанс спал на его кровати, беззащитный и абсолютно ему доверяющий.

Что, если он ошибался? Не в частностях, а в самом основании? Что, если не все, кого клеймили ведьмами, были чудовищами? Что, если некоторые были просто… людьми? Попавшими в жернова системы, которую он выстроил и которой служил с таким фанатичным рвением?

Голова раскалывалась от этой мысли. Это было хуже, чем самое изощренное колдовство. Колдовство можно было выжечь. А как бороться с сомнением? С состраданием?

Он медленно, словно боясь спугнуть сам себя, поднял свободную руку и провел тыльной стороной ладони по щеке спящей Этельфледы. Кожа была невероятно мягкой и теплой.

И в этот миг он понял. Понял, что уже не может поступить с ней и ее матерью, как со всеми. Правила игры изменились. Не для них. Для него.

Он больше не мог быть просто Инквизитором.

Осторожно, ценой невероятных усилий, он высвободил палец. Девочка всхлипнула, но не проснулась, лишь крепче сомкнула крошечные кулачки.

Роан поднялся и, не оборачиваясь, вышел из спальни. Он чувствовал себя не побежденным. Нет. Он чувствовал себя… другим. Сбитым с курса.

Найдя стражу, он велел перевести госпожу Энолу в одни из гостевых покоев и обеспечить ее водой и едой, но оставить под охраной, как и ее сожительниц. И если подчиненные Инквизиторы и были до глубины души шокированы приказом, они этого не показали, лишь отдали честь и поспешили исполнить нарушение.

И лишь тогда… Только тогда Роан почувствовал, словно с его души сняли тяжелый груз, и он смог вдохнуть спокойно.

Месть за прошлое была сладка. Но она была призраком. Она не могла согреть в холодную ночь. Не могла доверчиво сжать палец во сне.

А будущее… будущее было туманным и пугающим. Но впервые за долгие годы оно было живым.