ГЛАВА 29

Я сидела на краю ковра, поджав ноги, и смотрела на пар, поднимающийся от чашки с кофе. Утро застало меня в состоянии полной прострации. Прошлой ночью меня перевезли из каменного мешка с соломой в эти покои. Вместо скрипящих половиц — мягкий персидский ковер, вместо сквозняка — высокое окно с занавесками, а на столе догорали свечи в серебряных подсвечниках.

Но самым необъяснимым был поднос. Теплый хлеб с хрустящей корочкой, масло, мед в маленькой пиале и этот божественный, дурманящий аромат кофе. Я вдыхала его, закрыв глаза, и мир на мгновение переставал быть колючим и враждебным.

Я окончательно запуталась.

За ночь все перевернулось вверх тормашками, но теперь это не походило на зловещую игру. Это было… искренне. Служанка, принесшая воду для умывания, не избегала моего взгляда. Она тихо спросила, не нужно ли мне еще что-то, и в ее голосе не было страха или неприязни.

Одно лишь оставалось неизменным. За дверью дежурила стража. Но даже их присутствие теперь казалось не угрозой, а… формальностью. Странной, пугающей, но не злой.

Я подошла к колыбельке, стоявшей у стены. Она была пуста, и от этого в горле сжимался комок. Но он был другого свойства — не безысходный ужас, а тоска. Острая и живая.

«Мама?»

Ее голосок, прозвеневший в памяти, был не только болью. Он был нитью. Связью с тем, что было настоящим и важным.

Вчерашние десять минут с ней были не пыткой. Они были милостью. И теперь, в тишине этих комнат, я позволила себе признать это.

Может быть, это было наивно. Возможно, завтра все вернется на круги своя. Но сегодня, под этот утренний свет, пробивающийся сквозь стекло, я позволила себе крошечную, дрожащую надежду. Я взяла кусок хлеба, обмакнула его в мед и откусила.

Сладкий вкус взорвался на языке, такой яркий и настоящий, что на глаза навернулись слезы. Но на этот раз это не были слезы отчаяния. Это была какая-то иная, непривычная и от того еще более щемящая грусть, смешанная с нерешительным, робким чувством, которое я боялась назвать своим именем.

Я допила кофе, ощущая, как его тепло разливается внутри, отгоняя остатки ночного холода. Страх никуда не делся. Он сидел запертым в самом дальнем углу моей души, выжидая. Но теперь рядом с ним жило что-то еще.

Что-то, ради чего можно было снова начать бороться. Не с отчаянием обреченного, а с тихой, упрямой надеждой.

После я умылась, смывая с себя грязь темницы и обтерлась влажным полотенцем, сменила одежду и убрала волосы. Однако после того, как с гигиеническими процедурами было покончено, я снова столкнулась с тревогой, вымывающей почву из под ног.

Что будет дальше? Чем вызвана милость Роана? Почему меня переселили в эту комнату? Где Фледи?

Вопросы хороводом крутились у меня в голове, не давая сидеть на месте. Обхватив себя руками, я принялась мерить шагами комнату, стараясь отвлечься хоть на что-то, но вдруг… Вдруг кое-что на улице привлекло мое внимание.

Я замерла у окна, не веря своим глазам. Сердце, только что трепетавшее от тревоги, сжалось в ледяной ком. Воздух застрял в легких, став густым и колючим.

Внизу, в обрамлении геометрически безупречных зеленых изгородей, шел он. Высокая, подтянутая фигура в темном, строгом плаще, неприступная и холодная, как сама цитадель. И на его руках, контрастом, от которого замирает сердце, сидела крошечная Фледи.

Не было ни смеха, ни улыбки на его лице. Его черты были застывшей маской. Но его рука… Его рука уверенно и бережно поддерживала спинку нашей дочери.

Я резко выдохнула, ощущая, как у меня кружится голова. Это… Это то, что я была совершенно не готова увидеть.

Фледи, вопреки всему, выглядела совершенно спокойной. Она что-то лопотала, рассматривая пряди его светлых волос, а потом подняла голову и посмотрела прямо на него — своим бездонным, доверчивым взглядом. И я увидела, как ее губы растянулись в беззубой улыбке — светлой и абсолютно бесстрашной.

Порыв ветра встрепенул край ее платьица, и он, не глядя, аккуратно поправил ткань своими большими пальцами, прикрыв ее маленькие ножки. Жест был поразительно бережным.

Меня словно парализовало.

Этельфледа подняла голову и, увидев кувыркающийся в воздухе листик дерева, радостно замахала руками, и прежде чем лист коснулся земли, рука Роана метнулась вперед и поймала его с молниеносной реакцией воина. Он замер на мгновение, рассматривая трофей, а затем медленно, почти неловко, протянул его Фледи. Она с радостным лепетом ухватилась за стебель.

И все это время его лицо оставалось непроницаемым. Но в этих простых, тихих действиях была какая-то чудовищная, необъяснимая нормальность, от которой у меня перехватило дыхание.

Слезы потекли ручьем, но теперь они были солеными и горькими. Это были слезы абсолютной, всепоглощающей растерянности.

Внезапно, будто почувствовав тяжесть моего взгляда, он обернулся, и я сразу же отпрянула, так и не встретившись взглядом с его золотыми глазами.

Что бы я в них увидела?

Кто был этот Роан, который так заботливо держал на руках нашу дочь? У меня голова шла кругом.

В своей голове я представляла тысячи сценариев, где могла бы оказаться Фледи, но ни в одном… Ни в одном она не сидела на руках у собственного отца, гуляя по саду. И эта картина… Эта картина была такой правильной…

Сердце сдавило, и я прижала ладони к лицу, стараясь загнать обратно предательские слезы. Они жгли кожу, смешиваясь с остатками страха и невыносимой, колючей надеждой. Что, если... Нет, нельзя даже думать об этом.

И вдруг раздался стук.

Я подскочила, как ошпаренная.

Роан? Он увидел меня? Узнал? Сердце заколотилось, как сумасшедшее, сжимаясь от страха и надежды.

Но на пороге был всего лишь Лераш.

Его взгляд на миг замер на моем лице, глаза расширились, словно он впервые увидел меня по-настоящему, и это зрелище ему понравилось.

Я сглотнула, сжимая пальцы в кулаки.

Разочарование от того, что я ждала другого, было неожиданным и неприятным.

— Госпожа, — кивнул Лераш в приветствии и направился к свободному креслу. Усевшись, он внимательно посмотрел на меня и открыл папку, которую положил на колени.

Я снова ощутила, как в груди зарождается тревога.

— Намерены ли вы сегодня ответить на мои вопросы? — спросил он.

Его тон был вежливым, даже немного мягким. Будто он разговаривал не с заключенной, а вел светскую беседу!

Но радоваться я не спешила.

— Полагаю, это будет зависеть от вопроса.

Он кивнул, даже не возразив, не поставив мне в упрек неблагодарность за то, что они столько для меня сделали, а я не сотрудничаю. Все становилось страннее и страннее.

— Ваши подруги, госпожа Фрида Гейси в частности, не были столь молчаливы.

Вот оно.

Во мне сразу же натянулась невидимая пружина, заставившая каждую клеточку напрячься.

— Госпожа Гейси рассказала о том, что барон Фроб, который написал на вас донос, угрожал вам и принуждал к замужеству.

Да, какого черта происходит?! Я и сама хотела рассказать про ублюдка, но почему Лераш ни слова не говорит про мои обвинения?

— Это… это так, — ответила я сбивчиво, стараясь не дать себе растеряться окончательно.

— Что ж у нас есть все основания считать донос ложным, что в купе с принуждением вас к замужеству может вылиться для барона во что-то неприятное.

Я молча кивнула.

— Однако…

О, Небеса… Закончится это когда-нибудь?! Что за извращенная пытка?

— Происхождение ваших свечей вызывает сомнения. Как и ваше собственное.

— Это допрос?

Лераш фыркнул.

— Где вы видели такой допрос, госпожа? Дело в том, что… — он отвел взгляд и на мгновение поджал губы, будто сомневаясь, а затем продолжил так, словно сам не верил в то, что говорил: — Несмотря на то, что история вокруг вас вызывает вопросы, Его святейшество…

— Его святейшество?.. — подхватила я эхом.

— Его святейшество Инквизитор намерен не проводить дальнейшее расследование.

Бах.

Что-то взорвалось у меня в голове, разбрасывая обломки мыслей, страхов и ожиданий. Я уставилась на Лераша, пытаясь прочитать в его лице хоть каплю насмешки, обмана, хоть что-то, что позволило бы вернуть почву под ноги. Но он выглядел... серьезным. И немного озадаченным, будто и сам не до конца понимал этот приказ.

— Что? — прозвучало хрипло, не мой голос.

— Расследование в отношении вас и вашего... ремесла приостановлено, — повторил он, четко выговаривая каждое слово, будто зачитывая цитату. — Его святейшество велел сосредоточиться на бароне.

— Это... шутка? — прошептала я, и голос дрогнул. — Новая тактика?

Лераш медленно покачал головой. Его лицо смягчилось, и в глазах появилось что-то, отдаленно напоминающее... понимание.

— Нет, госпожа.

Мир плыл. Комната, Лераш, все вокруг потеряло четкие очертания.

Расследование приостановлено. Об этом я даже не смела мечтать.

Но почему? Разве жестокий Инквизитор, Палач Ведьм, мог повернуть назад, когда уже напал на след?!

Перед глазами вспыхнула картина, увиденная мной из окна, и сердце заныло.

Неужели... Неужели он почувствовал что-то? Почувствовал, что Фледи его дочь и изменил решение? Нет, это было немыслимо… Такого просто не бывает, ведь так?..

— Он... — я с трудом выговорила. — Он что-то сказал? Объяснил?

Лераш отвел взгляд.

— Его святейшество не счел нужным объяснять свои решения подчиненным. Он лишь отдал приказ.

И в этой фразе было все. Весь Роан, которого я знала и которого боялась. Властный, закрытый, необъяснимый.

И все же он спас нас.

— Тогда… — мой взгляд метнулся к двери. — Я могу быть свободна?

Но по выражению лица Лераша уже поняла, что нет. И это снова сбило меня с толку.

— Пока барон не будет арестован, Его святейшество настоятельно рекомендует вам остаться здесь.

— Пока барон не будет арестован, Его святейшество настоятельно рекомендует вам остаться здесь.

Фраза повисла в воздухе, тяжелая и неоспоримая.

«Настоятельно рекомендует».

В устах инквизитора это звучало мягко, но означало железную волю. Моя свобода оказалась иллюзией, миражом, отливающим золотом на песке. Меня просто перевели из каменного мешка в позолоченную клетку. Стража у двери сменилась на более почтительную, но осталась. Я была гостьей, которой нельзя уйти.

— Почему? — выдохнула я, и в голосе прозвучала усталость от этой изматывающей двойственности. — Если он верит, что донос ложный, если расследование против меня прекращено…

— Дело не только в вас, госпожа, — Лераш откашлялся, снова становясь официальным. — Барон Фроб — человек влиятельный и… обиженный. Его святейшество считает, что ваше возвращение в город, пока Фроб на свободе, может спровоцировать его на безрассудные поступки. Здесь мы можем обеспечить вашу безопасность.

Он говорил правильные слова, но в его глазах читалось что-то еще. Не просто приказ. Личная заинтересованность. Как будто он и сам был вовлечен в эту игру, правила которой ему не до конца ясны.

— А мои друзья? Фрида? Мэг? — спросила я, внезапно вспомнив. — Они тоже… «настоятельно рекомендованы» к пребыванию здесь?

Лераш покачал головой.

— Обеих женщин допросили и уже отпустили. У нас нет претензий к ней.

Меня отпустили. Их — нет. Почему? Потому что их безопасность не волновала Инквизитора? От этой мысли по коже побежали мурашки. Это было уже не просто правосудие. Это было что-то личное. Что-то, что имело отношение ко мне одной.

— Я… я поняла, — прошептала я, опуская глаза.

Лераш поднялся и молча постоял еще мгновение, Мне нужно было остаться одной. Переварить. Попытаться понять, в какую именно ловушку я попала на этот раз.

— Вашу дочь, — он произнес это уже на выходе, рука на дверной ручке, — перевезут в эти покои в течение часа. С ней будет находиться служанка, если потребуется помощь.

И с этими словами он вышел, оставив меня наедине с грохочущей тишиной.

Час. Всего час, и она будет здесь. Со мной. Не на десять минут под присмотром, а... надолго. В этих стенах, которые были одновременно и убежищем, и тюрьмой.

Когда дверь за ним закрылась, я медленно подошла к окну. Сад был пуст. Ни его, ни Фледи. Только ровно подстриженные кусты и безмятежное осеннее небо.

Я обхватила себя руками, чувствуя, как дрожь пробивается сквозь онемение. Его святейшество. Роан. Человек, который был моим единственным спасением и самой большой опасностью. Он впутал меня в свою жизнь снова, и на этот раз его сети были сплетены не из грубых веревок, а из тишины, заботы и этой необъяснимой, пугающей «рекомендации».

И самое ужасное было в том, что часть меня, та самая, что помнила его иначе, не хотела отсюда уходить. Это было сложно и необъяснимо, и я понятия не имела, что с этим делать.

Отвернувшись от кона, я направилась медленным шагом к колыбельке. Я повернулась от окна и медленным шагом направилась к колыбельке, все еще стоявшей пустой у стены. Провела рукой по резным деревянным бортикам, смахнув несуществующую пылинку.

Час. Остался всего час.

Но час растянулся в мучительную вечность. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью, и каждый раз, когда слышала шаги, сердце замирало, а в горле пересыхало. Но люди за дверь снова и снова проходили мимо.

И вот, когда тревога уже начала переходить в холодную, липкую панику, дверь наконец открылась.

Запыхавшаяся служанка, поспешно поклонившись, метнулась в комнату вместе с узелком, оставила его на диване и снова исчезла.

Сердце заколотилось. Сейчас… Вот-вот… Сейчас я увижу мою малышку…

Я замерла у кроватки, вцепившись в деревянную перекладину, не в силах сделать и шага.

Минута. Две. Пять.

Сердце, сначала бешено колотившееся, начало замирать, замедляясь, становясь тяжелым и ледяным. Воздух словно выкачали из комнаты.

Дверь снова открылась. В проеме стояла все та же служанка, но на ее лице читался ужас. Фледи у нее на руках не было.

— Госпожа… — она замялась, заходя в комнату. — Его святейшество…

Мое сердце упало и замерло. Холодная стальная пружина сдавила грудь.

Нет.

Только не это.

— Его святейшество приказал… оставить ребенка у него, — она выдавила это одним духом, глядя куда-то мне в плечо. — Мне… Мне необходимо забрать вещи.

Время остановилось. Внутри все опустело. Он забрал ее. Не просто задержал, а оставил у себя . Отдельно от меня.

Намеренно.

Служанка, не встречаясь со мной взглядом, схватила узелок и, прижимая его к груди, бросилась к выходу, словно спасаясь от пожара. Дверь захлопнулась, оставив меня в абсолютной, оглушительной тишине.

Я стояла, не дыша, все еще сжимая в окоченевших пальцах дерево кроватки. Комната, еще минуту назад бывшая местом надежды, превратилась в склеп. Пустая колыбель стояла зияющим черным провалом.

Какая жестокость.

Роан не просто играл. Он демонстрировал силу. Он показал мне, что все зависит от его воли. Что я целиком и полностью в его власти.

Тишина в комнате была такой густой, что в ушах звенело. Я отпустила перекладину и шаг за шагом, медленно, отступила от колыбели.

И в этом безмолвии, в этой зияющей пустоте, меня пронзила страшная мысль. Он не просто забрал ее. Это был не просто каприз власти.

Роан узнал. Догадался.

Мысль ударила, словно обухом по голове, заставив мир поплыть перед глазами. Я прислонилась к стене, едва держась на ногах, пока сознание услужливо рисовало два возможных кошмара.

Либо он увидел, как Фледи бессознательно оживляет игрушку, как она уже это делала. И теперь она для него — объект исследования, потенциальная угроза, которую нужно изучить, обезвредить, контролировать…

…Либо магия скрывающая цвет ее глаз спала, и теперь она для него — его собственность, которую нужно защитить, изъять из-под чужого влияния и воспитать в соответствии со своей волей.

Оба варианта были чудовищны. Оба вели в тупик, из которого, казалось, не было выхода. Я стояла, зажмурившись, пытаясь отогнать накатившую тошноту, и поняла страшную вещь: я не знала, чего бояться больше.