Глава 12

(Аля)

Просыпаюсь от того, что его губы скользят по моему плечу. Теплые, настойчивые. В комнате еще полумрак, но его руки уже знают, куда им нужно. Я поворачиваюсь, тону в объятиях Германа, и на миг все тревоги – все эти «а что, если» и «а как же» – растворяются в его прикосновениях.

— Утро, Алечка, — его голос хриплый от сна, и от этого по спине бегут мурашки.

Он не говорит лишних слов. Он их делает. Его ладонь скользит по моему боку, обжигая кожу сквозь тонкую ткань сорочки, задирая ее и снимая через голову.

— Герман... — пытаюсь я прошептать, но он покрывает мой рот своим, влажно и жадно.

Его руки, большие и твердые, замирают на моей груди. Большие пальцы медленно, почти лениво водят круги вокруг сосков, заставляя их набухать и твердеть в его ладонях. Я выгибаюсь, тихо стону, цепляясь пальцами за его мощные предплечья. Он знает, что я хочу. Помнит мое жалкое признание в машине. И он дает. Дает так, как будто это его единственная цель в жизни – ласкать меня.

Его голова опускается ниже. Губы смыкаются на одном соске, язык играет с ним, то нежно, то почти болезненно, заставляя меня вскрикивать. Потом переходит к другому. Я вся горю, таю, теряю связь с реальностью. Есть только он. Его запах, его вкус, его власть надо мной.

Он смотрит на меня сверху, его глаза в полумраке темные, как бездна. В них плещется удовлетворение хищника.

— Вот так, — шепчет он, и его рука скользит между моих ног. — Вот так надо будить свою женщину.

Его прикосновение – электрический разряд. Я вздрагиваю, вскрикиваю, мои бедра сами собой раздвигаются, приглашая, умоляя. Он не заставляет себя ждать. Два пальца легко входят в меня, глубоко, уверенно, находя ту самую точку, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Вот здесь? — его шепот обжигает ухо, а пальцы начинают свой мерный, развратный танец. — Ты здесь вся горишь, девочка моя.

Я не могу ответить, могу только стонать, держась за его плечи, как за якорь в бушующем море ощущений. Он ускоряется, добавляет палец, заполняет меня собой, и я уже близко, так близко...

И вдруг он останавливается. Вынимает пальцы. Я издаю жалобный, потерянный звук, мое тело выгибается, требуя завершения.

— Нет, — тихо говорит он, переворачивая меня на живот. — Не так быстро.

Его руки ложатся на мои ягодицы, сжимают, и я чувствую, как его член, твердый и горячий, упирается в мою промежность. Он входит в меня сзади одним медленным, неумолимым движением, заполняя до предела. От этой полноты, от этого нового, порабощающего угла, у меня темнеет в глазах.

— Теперь, — его голос хриплый у моего уха, а руки держат меня за бедра, контролируя каждый мой вздох. — Теперь кончай.

Он начинает двигаться. Не спеша, но с такой невероятной силой, что каждый толчок отзывается эхом во всем моем теле. Одна его рука скользит вперед, снова находит мой клитор, и начинает ласкать его в такт своим мощным движениям.

Это уже слишком. Слишком много ощущений, слишком много власти, слишком много его. Во мне все сжимается, нарастает, закипает в животе.

— Герман! — это не стон, а крик, молящий о пощаде, который он игнорирует.

Он рычит что-то нечленораздельное, его движения становятся резче, хаотичнее, и я чувствую, как он тоже теряет контроль. Это осознание добивает меня. Я кричу, когда оргазм накрывает меня сокрушительной волной. Спазмы выгибают мою спину, и в этот миг он с громким стоном изливается в меня, его тело на мгновение обмякает на моей спине.

Мы лежим, тяжело дыша, оба мокрые, обессиленные. Герман выходит из меня, и я чувствую пустоту. Он переворачивает меня на бок, прижимает к себе. Его сердце колотится так же бешено, как мое.

Несколько минут мы просто молчим. Он проводит рукой по моим волосам, по спине. Ласково, почти нежно. Идиллия. Совершенство.

Его рука на моей спине на секунду застывает, прежде чем он окончательно отстраняется.

— Кофе, — говорит он уже другим, собранным тоном, и, не глядя на меня, направляется в душ.

Лежу, вся мокрая, дрожащая, с бешено колотящимся сердцем. Эхо его ласковости и нашего совместного пика еще бьется в крови, но в душе уже скребутся кошки. Он может так… выключиться. В один миг. От этой мысли становится холодно.

Потом завтрак. Он уже за ноутбуком, я пытаюсь проглотить йогурт. Тишина тяжелая, налитая свинцом. Я чувствую, как он анализирует ситуацию, просчитывает ходы. Нашего вчерашнего триумфа над Максом как не бывало. Есть только новая задача.

И тут его телефон разрывает тишину вибрацией, резкой и неприятной. Он смотрит на экран. Я вижу, как его брови чуть сходятся. Не удивление. Скорее… «ну, началось».

— Сергей. Привет.

Он слушает. Молча. Но я вижу, как каменеет его лицо. Как сжимаются его пальцы, лежащие на столе. Он встает, подходит к панорамному окну, повернувшись ко мне спиной. Широкая, напряженная спина.

— Откуда у тебя эта информация? — его голос ледяной. Я замираю, кусок хлеба застревает в горле.

Сергей. Мой папа.

Пауза кажется вечностью.

— Я тебя понял, — снова говорит Герман, и в его тоне появляются стальные нотки. — Но твои формулировки оставляют желать лучшего. Аля не «шлюха», а моя женщина. И твой зять не «пострадавший», а последний подлец.

У меня перехватывает дыхание. «Шлюха». Это слово, брошенное моим отцом, обжигает сильнее, чем если бы меня ударили.

— Встреча? — переспрашивает Герман. — Обязательно. Сегодня в восемнадцать ноль-ноль в моем кабинете. И приготовься говорить по существу. Без истерик.

Он бросает телефон на стол. Звук оглушителен. Он медленно поворачивается, и его взгляд находит меня. В нем нет ни капли утренней нежности. Только холодная ясность и… досада? Мне кажется, или я вижу в его глазах легкую тень раздражения? Из-за меня. Из-за проблем, которые я принесла.

— Что… что случилось? — слышу я свой собственный, испуганный голос.

Он тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу.

— Лина. Она не ограничилась визитом к Максу. Видимо, она сочла нужным поделиться «новостями» с твоим отцом. Нарисовала ему красочную картину вселенского позора.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Папа. Он для меня всегда был непререкаемым авторитетом. Строгим, далеким, но… отцом. А теперь он знает. Знает, что я, его дочь, сплю со свекром. Для него это не история о любви или спасении. Это – скандал. Удар по репутации. По бизнесу.

— Он озабочен, — продолжает Герман цинично, глядя на меня, будто читая мои мысли, — состоянием своего банковского счета и тем, что подумают его партнеры. О твоем счастье, как ты понимаешь, речь не идет.

От этих слов внутри все обрывается. Я всегда была для отца правильной дочерью. Аккуратной, послушной, выгодной партией для замужества. А теперь я – проблема. Помеха. Я разрушаю его планы.

И я разрушаю планы Германа. Отвлекаю его. Создаю ему трудности. Он только что отбил атаку сына, а теперь должен иметь дело с моим отцом. Из-за меня.

Впервые за эти безумные сутки я смотрю на него не как на спасителя или любовника, а как на человека, которому я приношу проблемы. Сильному человеку, который вынужден расхлебывать последствия моего бегства.

Он подходит ко мне, берет мой подбородок в свои пальцы. Принуждает посмотреть на себя.

— Ничего, — говорит он твердо, и его взгляд, кажется, прожигает меня насквозь. — Нет ничего, с чем бы я не мог справиться. Это просто еще одна бизнес-проблема. Проблема управления репутацией.

Он говорит это уверенно. Но я вижу. Вижу тень в глубине его глаз. Первую трещину в нашей хрупкой, только что родившейся идиллии. Бурю, которая приближается. И понимаю, что я – ее эпицентр.