Глава 11

Тишину разрывает резкий, настойчивый звонок. Не мой новый телефон, а его, Германа, лежащий на тумбочке. Я вздрагиваю, сердце тут же уходит в пятки. Предчувствие сжимает горло ледяной рукой.

Герман не спеша тянется к аппарату. Его лицо невозмутимо, но я чувствую мгновенное напряжение в его теле. Он смотрит на экран, и на его губах появляется та самая, холодная и уверенная улыбка, что я видела в первую ночь.

— Да, Макс, — он отвечает, и его голос звучит так, будто он ждал этого звонка. Глаза его при этом прикованы ко мне.

Я замираю, не дыша. Он здесь. Внизу. Или уже в лифте. Господи, он сейчас поднимется. А я здесь. В постели его отца. Голая, под шелковой простыней, вся пропахшая его отцом, с засосом на шее и с памятью о его ладонях и губах на своей коже. По закону, в глазах мира я все еще жена Макса. А на деле... на деле уже нет. И это знание обжигает стыдом и диким, запретным возбуждением.

— Поднимайся, — говорит Герман в трубку ровно, без тени сомнения, и бросает телефон на тумбу.

Одного его взгляда мне достаточно. Я срываюсь с кровати, как ошпаренная, хватаю со стула разбросанную вчера одежду: кашемировые брюки, свитер, белье. Сердце колотится где-то в горле, в висках стучит панический ритм.

— В соседнюю комнату, Алечка. Оденься, — его голос спокоен, как глубокое озеро. В нем нет ни капли моей истерики. Только контроль.

Я пулей вылетаю из его спальни и захлопываю за собой дверь гостевой, прислоняюсь к ней спиной, пытаясь отдышаться. Из-за стены доносятся приглушенные, но яростные голоса. Макс уже здесь. Его голос, резкий и визгливый, режет воздух.

— ...и не вздумай отрицать! Лина все видела! Целовались, как последние...

Лина. Так она к нему побежала. Отсюда, из этого самого пентхауса, прямиком к нему, чтобы отравить своим ядом. И теперь он здесь, чтобы устроить сцену.

— Я требую, чтобы она немедленно вышла! Моя жена, черт возьми! Или ты уже и на это право забрал, отец?

Его слова бьют по нервам, как плети. «Моя жена». Сейчас. После всего. После той ночи, после утра, после правды.

Я быстро натягиваю брюки, свитер. Делаю глубокий вдох, выпрямляю спину. Прятаться бессмысленно. Он не уйдет. И Герман... Герман не позволит ему увести меня, как вещь. Я чувствую это кожей.

Медленно, будто по стеклу, выхожу в гостиную.

Они стоят друг напротив друга, как два противоборствующих титана. Макс – красный, с перекошенным от ярости лицом, сжав кулаки. Джинсы и мятый свитер делают его похожим на взбешенного подростка.

Герман – полная ему противоположность. Он в идеально сидящей белой рубашке, рукава закатаны до локтей, обнажая мощные предплечья с проступающими венами. Руки в карманах дорогих брюк, но вся его поза – широко расставленные ноги, собранные плечи, низко опущенный подбородок – кричит о готовности к бою. Он не просто на взводе. Он – взведенный курок, холодный и смертельно опасный. Кажется, воздух вокруг него трещит от сдерживаемой энергии.

Макс первым замечает мое появление. Его взгляд, полный ненависти и брезгливости, скользит по мне с головы до ног.

— Ну, наконец-то, — шипит он. — Шлюха вылезла из норы. Утешала старика, пока я работал?

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Но прежде чем я успеваю что-то сказать, вперед плавно выступает Герман. Всего на полшага, но этого хватает, чтобы его фигура оказалась между мной и Максом. Заслоняет.

— Ты перешел черту, Максим, — голос Германа тихий, но в нем звенит сталь. — Извинись перед ней. Немедленно.

— Перед ней? — Макс фыркает, истерично смеясь. — Перед той, что прыгнула в постель к свекру? И как, ублажил ее? Ты вообще еще в состоянии или пришлось помогать? Или она сама...

Он не договаривает. Движение Германа молниеносно. Не по лицу, нет. Кулак с размаху врезается сыну под дых: точный, жесткий удар, отработанный до автоматизма. Не чтобы покалечить, а чтобы остановить. Убедить.

Макс захлебывается на полуслове, воздух со свистом вырывается из его легких. Он сгибается пополам, хватаясь за живот, лицо искажается гримасой боли и шока.

— Я сказал, заткнись, — Герман не повышает голос, но от его тишины становится муторно. Он стоит над согнувшимся сыном, и в его позе такая непоколебимая власть, что у меня перехватывает дыхание. — Ты пришел в мой дом, чтобы оскорблять женщину, которая находится под моей защитой? Ты совсем спятил?

— Она... моя... жена! — выдыхает Макс, с трудом распрямляясь. В его глазах бушует ярость, смешанная с детским страхом перед отцом.

— Была, — поправляет его Герман, и это одно слово повисает в воздухе тяжелым приговором. — Ты сам растоптал этот брак. Своими похождениями. Своим равнодушием. Ты думал, я не знал? О каждой твоей «жгучей брюнетке»? О каждой юбке, которую ты задирал в своем кабинете, пока твоя жена ждала тебя дома? Ты презирал ее. А теперь, когда она нашла того, кто видит в ней не приложение к сделке, а женщину, ты решил поиграть в оскорбленного мужа? Слишком поздно.

Макс смотрит на отца с немым шоком. Он не ожидал, что Герман выложит все карты на стол так открыто, так цинично.

— Ты... ты покрывал это... — бормочет он.

— Я закрывал глаза на твои похождения, надеясь, что ты одумаешься, — холодно парирует Герман. — Но ты не одумался. Ты стал только наглее. И когда я вчера увидел… я понял, что все кончено. Ты не достоин Али. Никогда не был достоин.

Он поворачивается ко мне, и его взгляд смягчается. Всего на долю секунды. Но я вижу в нем одобрение. Гордость за то, что я вышла. За то, что не сломалась.

— Аля уже сделала свой выбор, — заявляет Герман, снова глядя на сына. — Она остается здесь. Со мной.

— Она что, твоя любовница теперь? — выдыхает Макс с отвращением.

— Она моя. И точка, — звучит просто и окончательно. Без злости, без вызова. Как констатация свершившегося факта. — И если ты еще раз посмеешь оскорбить ее или просто повысить на нее голос, ты не только лишишься своей должности. Ты лишишься всего. Я сотру тебя в порошок. Ты понял меня?

Они смотрят друг на друга: отец и сын. И в этой тишине рушится не только брак. Рушится семья. Начинается война.

Макс тяжело дышит, одной рукой все еще прижимая ладонь к солнечному сплетению. Его взгляд мечется от Германа ко мне и обратно. Я вижу, как в нем борются ярость, страх и осознание полного поражения. Он все проиграл. В один миг.

— Прекрасно, — он с силой вытирает ладонью пот со лба, словно пытаясь стереть следы унижения и боли. — Поздравляю. Нашел себе новую игрушку. Надеюсь, она тебя развлечет... пока не надоест.

С этими словами он резко разворачивается и, не глядя ни на кого, направляется к лифту. Он идет немного сгорбившись, как будто все еще не может полностью распрямиться после удара, его плечи напряжены, походка сбившаяся.

Двери лифта закрываются за ним с тихим шипением, унося с собой последние остатки моей старой жизни.

Тишина, наступившая после его ухода, оглушительная. Я стою, не в силах пошевелиться, глядя на Германа. Он медленно поворачивается ко мне. На его лице нет ни торжества, ни злорадства. Только усталая серьезность и та самая, знакомая мне уже власть.

— Все кончено, Алечка, — говорит он тихо. — С этого момента ты свободна. От него. От прошлого.

Он подходит ко мне, и его пальцы мягко касаются моей щеки.

— И принадлежишь только мне.

И в его словах нет угрозы. Есть обещание. И для меня, залитой стыдом, болью и странным, порочным облегчением, это – единственная правда в рухнувшем мире.