Глава 14

Тишина в пентхаусе после ухода Германа на встречу с отцом оглушает. Она не спокойная, а звенящая, налитая свинцом предчувствий. Я хожу по огромной гостиной, как тигрица в клетке, прикасаюсь к холодному стеклу окон, смотрю на город внизу. Мой город. Моя новая, порочная, единственно возможная теперь жизнь.

И моя новая проблема. Папа.

Мысль о том, что он знает, сжимает желудок в тугой, болезненный комок. Для него я всегда была правильной дочерью. Аккуратной, послушной, выгодной партией. А теперь я – позор. Пятно на репутации. Удар по его бизнесу. И он не будет разбираться, счастлива я или нет. Ему плевать.

Внезапно резкий, пронзительный звук режет тишину. Домофон. Сердце замирает, потом начинает колотиться с бешеной скоростью. Курьер? Нет. Я ничего не заказывала.

Подхожу к панели, во рту пересохло. На маленьком экране –лицо моего отца. Суровое, холодное, без тени тепла.

— Аля. Выйди. Спустись. Мне нужно с тобой поговорить, — его голос не терпит возражений. Всегда не терпел.

— Пап… я… — голос срывается.

— Сейчас же. Жду в машине.

Он отключается. Экран гаснет.

Вот и все. Приказ. Как в детстве: «Аля, немедленно в свою комнату»; «Аля, это платье не для тебя»; «Аля, ты выйдешь за Макса Гордеева. Это хорошая партия».

Ноги ватные. Накидываю первое, что попало под руку: тот самый кашемировый кардиган, купленный Германом. Он пахнет им. Дорогим парфюмом и властью. Этот запах сейчас – единственная опора.

Лифт спускается слишком быстро. Выхожу в парадную, и меня будто швыряет из стерильного, безопасного кокона Германа обратно в суровую реальность. За стеклянными дверьми черный Rolls-Royce отца. Шофер открывает мне дверь. Я скольжу внутрь.

Салон пахнет дорогой кожей и его сигарами. Тем же, чем и всегда. Но сейчас этот запах кажется мне удушающим.

Он сидит, откинувшись на спинку сиденья, и смотрит на меня. Не как отец на дочь. Как начальник на провинившегося подчиненного.

— Ну, — начинает он без предисловий. — Довольна? Устроила цирк на всю столицу.

— Папа, ты не понимаешь… — пытаюсь я вставить, но он тут же обрывает.

— Я все прекрасно понимаю! — его голос резкий, от которого я сжимаюсь. — Понимаю, что мой партнер, человек, с которым я вел дела двадцать лет, вдруг решил поиграть в Адама и Еву с моей же дочерью! С женой собственного сына! Ты в своем уме? О чем ты думала?

— Я думала о том, что мой муж мне постоянно изменяет! — вырывается у меня, голос дрожит от обиды и гнева. — Что он презирает меня! А Герман… Герман видит во мне женщину!

— Герман? — он фыркает с таким презрением, что мне становится физически плохо. — Теперь уже «Герман»? А не «Герман Сергеевич»? Милая, он видит в тебе не женщину. Он видит в тебе инструмент. Инструмент для того, чтобы поставить на место своего никчемного сына. Трофей. Игрушку. Очередную любовницу. А ты, глупышка, повелась на бархатный голос и дорогие подарки.

Его слова бьют точно в больное. В те самые сомнения, что грызли меня с самого начала.

— Это неправда, — шепчу я, но уже без прежней уверенности.

— Нет? — он наклоняется ко мне, его лицо близко, и я вижу каждую морщинку, каждую жесткую складку вокруг рта. — А как насчет того, что из-за твоих… похождений, сейчас под угрозой сделки на сотни миллионов? Наш общий с Германом бизнес? Ты думала об этом? Нет, конечно. Ты думала о своей поверженной женской гордости.

Он откидывается назад, смотрит в окно.

— Макс – подлец. Я не спорю. Но он – законный муж. И наш союз с семьей Гордеевых – это не только твой брак. Это – договоренности. Стабильность. А ты одним махом все это рушишь. Ради чего? Ради постели старика, которому надоест твое тело через месяц?

— Не правда! — кричу я, и слезы, наконец, подступают к глазам. — Он… он заботится обо мне!

— Заботится? — он поворачивается, и в его глазах холодная, беспощадная ярость. — Он только что поссорился из-за тебя со мной. С Сергеем Орловым! Он поставил под удар наши общие проекты! Из-за тебя, Аля! Из-за твоего эгоизма!

Каждое его слово – как нож. Он не видит во мне человека. Он видит актив. Проблемный актив, который вот-вот обанкротит его.

— Ты губишь меня, — говорит он тихо, но так, что по спине бегут мурашки. — Губишь репутацию, которую я строил годами. Теперь все будут показывать пальцем: «Смотри, дочь Сергея Орлова, шлюха, сбежала от мужа к свекру». Ты думаешь, после этого со мной кто-то будет вести дела? С тобой?

Я смотрю на него, на это знакомое с детства лицо, и не узнаю его. Передо мной не отец. Страж. Тюремщик. И его тюрьма – не стены, а долг, репутация, приличия.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — срывается с моих губ шепот. Я уже почти сломлена. Почти.

— Вернись к Максу, — говорит он без колебаний. — Сейчас. Позвони ему. Извинись. Скажи, что это была ошибка, что Герман тебя напоил, одурманил, неважно. Выйди из этой грязной истории с наименьшими потерями. Сохрани лицо. Сохрани наш бизнес.

— И жить с человеком, который меня презирает? Который изменяет мне с первой же юбкой? — голос мой полон отчаяния.

— Милая, — его губы растягиваются в безрадостной улыбке. — А ты закрой глаза. У тебя будет свой счет, свои покупки. Заведи любовника, в конце концов, если не можешь без этого. Но только тихо. И не со свекром! Брак – это сделка. Ты свою часть уже выполнила. Теперь выполняй условия контракта до конца.

Вот он. Мой приговор. Вся моя жизнь – сделка. Сначала с Максом. Теперь – с отцом. И никому нет дела до того, что я чувствую. Никому, кроме…

Германа.

И тут до меня доходит вся глубина его слов. «Он поссорился из-за тебя со мной… поставил под удар наши проекты».

Я – причина проблем Германа. Единственного человека, который увидел во мне не приложение к сделке, а женщину. Который дал мне почувствовать себя желанной, ценной. А я приношу в его жизнь скандалы, угрозы бизнесу, войну с моим отцом.

Он сильный. Очень сильный. Но зачем ему эти проблемы? Ради меня? Ради «игрушки», как сказал отец?

Боль, острая и режущая, пронзает грудь. Это хуже, чем боль от измены Макса. Это боль от осознания, что твое существование вредит единственному, кто тебя по-настоящему ценит.

Я отворачиваюсь, смотрю в окно. На улице темнеет. Огни города зажигаются, такие далекие и безразличные.

— Хорошо, — говорю я тихо, почти беззвучно.

— Что «хорошо»? — переспрашивает отец, и в его голосе слышится удовлетворение. Он думает, что продавил меня.

Я поворачиваюсь к нему. В глазах нет больше слез. Только ледяная пустота. Пустота принятого решения.

— Я все сделаю. Уйду. Чтобы больше не вредить. Ни тебе. Ни… ему.

Я не смотрю на его реакцию. Резко открываю дверь и выхожу из машины. Холодный ветер бьет в лицо, но я его почти не чувствую.

Отец что-то кричит мне вслед, но я не разбираю слов. Я иду обратно к подъезду, к лифту, к той самой золотой клетке, которая на два коротких дня стала моим убежищем.

Чтобы уйти из нее навсегда.