Глава 17

Я лежу на раскладном диване, укутавшись в колючий шерстяной плед, и слушаю, как на кухне звякает посуда. Маша моет чашки после ужина. Она не задает лишних вопросов, за что я ей безмерно благодарна. Но ее молчаливое участие, как зеркало, в котором отражается вся моя дурацкая, нелепая жизнь.

Прошло уже два дня. Сорок восемь часов, с того момента, как я ушла. Постыдно сбежала. Я отключила голову, как могла, но внутри все равно болит. Ноет, как незаживающая рана.

Я скучаю по нему.

Не просто по телу, хотя и по нему тоже. Каждая клетка помнит его прикосновения. Жесткие ладони на моей коже, влажный жар его рта, всепоглощающую мощь, с которой он входил в меня. Я ловлю себя на том, что потираю запястья: там, где шелк его галстука оставил невидимые следы. Фантомные ощущения. Сладкие и мучительные.

Но больше всего я скучаю по его запаху. По этой смеси дорогого парфюма, сигар и чистой, неоспоримой мужской силы. По тому, как он заполнял собой все пространство. В его присутствии не надо было думать, не надо было решать. Он брал на себя все. Я могла просто быть. Чувствовать.

И эта тоска заставляет меня перебирать воспоминания, как старые фотографии. И я с ужасом и изумлением понимаю: тянулась к нему я всегда. С самой свадьбы.

Помню, на банкете Макс уже был пьян и флиртовал с официанткой. А я сидела одна, сжимая в руках бокал с теплым шампанским, и чувствовала себя такой потерянной. И вот он, Герман, подошел, взял мой бокал и поставил на стол. Он взял меня под локоть, увел в сторону, к огромному окну: « Смотри. Город. Он никуда не денется. И твоя жизнь – тоже. Все только начинается».

Он не произнес ни одного лишнего слова. Не обнял, не коснулся. Но в тот момент он был единственной твердой почвой в рушащемся мире. Его уверенность, его спокойная, железная сила были для меня магнитом. Я боялась признать это даже себе. Потому что он – свекор. Он – как отец.

Но сейчас я смотрю на те воспоминания и вижу в них не возраст и статус. Я вижу Мужчину. Единственного, кто видел меня. Не дочь Сергея Орлова, не красивую куклу для Макса. Меня.

— И что же в нем такого? — спрашивает Маша, садясь на край дивана с двумя кружками чая. Она не осуждает, ей правда интересно. — Ну, ясное дело, деньги, власть... но, Аля, у тебя же это и так было. Пусть и через отца, потом мужа.

Я беру свою кружку, согреваю ладони.

— Он... не боится. Ничего. И он не играет. Когда он говорит «ты моя», это не значит «я тебя купил». Это значит «я не отдам». Он пошел против сына, против моего отца, против всех правил этого дурацкого мира... ради меня. Разве кто-то в моей жизни поступал так?

Маша молча качает головой.

— А я.. я сбежала. Потому что испугалась, что стану для него проблемой. Но разве он не тот, кто решает проблемы? Я словно не поверила в его силу. Оскорбила ее своим побегом.

Голос срывается. Я отвожу взгляд, чтобы она не видела навернувшихся слез.

Ночью я не выдерживаю. Темнота за окном кажется живой, она шепчет его имя. Я достаю телефон. Тот самый. Он лежал выключенным, последний оплот моего жалкого сопротивления.

Пальцы дрожат, когда я нажимаю кнопку. Экран вспыхивает, и телефон тут же начинает сходить с ума: десятки пропущенных вызовов. Все от него. И три сообщения.

Первое: « Алечка, где ты? Позвони. Вернись, мы все решим »

Второе: « Прошу. Вернись »

Третье, отправленное час назад: « Я не могу дышать в этой пустоте. Скажи, где ты. Я приеду. Заберу. Навсегда »

Слово «прошу» режет мне сердце, как лезвие. Он никогда ни о чем не просит. Он приказывает. А это... это мольба. Отчаяние.

И все во мне рушится. Все эти хлипкие барьеры из страха и самопожертвования. Какая я дура! Я думала, что спасаю его, а лишь ранила глубже всех остальных.

Слезы текут по моим щекам, горячие и соленые. Я не могу так больше. Не могу дышать этим воздухом, в котором нет его.

Вскакиваю с дивана, накидываю кардиган.

— Маш, я.. мне нужен воздух. Пройдусь, в сквере возле дома.

Она приподнимается на локте, заспанная.

— Ты чего? Ночь на дворе!

— Я не могу сидеть. Пять минут. Я рядом.

Не слушая ее возражений, я выскальзываю из квартиры. Сердце колотится где-то в горле. Мне нужно движение, нужно остыть, нужно... я сама не знаю, что.

Подъезд встречает меня затхлой прохладой. Я распахиваю тяжелую дверь и делаю шаг в ночь. Воздух влажный, холодный, он должен отрезвить.

Но не успеваю я сделать и двух шагов по дорожке, как в густой тени высоких кустов что-то шевельнулось. Резко, порывисто. Я вздрагиваю и отскакиваю, сердце проваливается в пятки: ночь, чужой район, одна.

Из мрака возникает высокая, плотная фигура в темном пальто. Я не сразу различаю черты: лишь бледное пятно лица да напряженные плечи. Инстинктивно делаю шаг назад, готовая кричать, но...

Глаза.

Они выхватываются из полутьмы светом уличного фонаря. Темные, горящие тем самым знакомым, неумолимым огнем. Они пьют меня, скользят по лицу, по вздрагивающим рукам, и в них нет ни капли сомнения.

— Герман... — его имя срывается с моих губ беззвучным шепотом, больше похожим на стон.

Он не дает опомниться, прийти в себя. Его руки, сильные и безжалостно уверенные, будто ждали этого момента вечность, обвиваются вокруг меня, ловят, захватывают в плен.

Он прижимает меня к себе так стремительно и так плотно, что у меня вырывается короткий, перепуганный выдох, и воздух покидает легкие.

Я тону. Тону в его объятиях, в его терпком, знакомом до боли запахе, в его молчаливой, всепоглощающей власти.